Чернила вместо крови. Слёзы вместо слов.

***

       Чувствуется тяжесть в теле, голова кружится, из горла вырывается хрип, а затем выплёвывается вязкая чёрная жижа, что напоминала по консистенции чернила. Руки ломят, ноги — тоже. Голова ужасно гудит, а желудок вновь скручивается, выталкивая из себя новые комки «чернил», которые мышь еле успевает выплюнуть как можно скорее. Лишь бы не задохнуться ими…        Само тело циркача содрогается, пока тот выдавливает из себя всю эту гадость, обнимая руками унитаз. Мужчина уже понимал, что ему недолго осталось. Он ходил в больницу.        И ответ врача на вопрос, что с ним, звучал хуже смертельного приговора…        В тот день ему нездоровилось, и он плохо соображал на репетиции. А это заметили все его друзья, как бы усердно он не пытался всё скрыть и доказать обратное. Всё-таки, он работал с такими же профессионалами, как и он, поэтому от них утаить ничего не получилось. И все погнали своего коллегу, друга и брата на обследование.        — Мистер Микки? — из лаборатории высунулся филин в смешных круглых очках, линзы которых зрительно увеличивали и без того его огромные глаза. На нём был надет белый халат, а на голове — шапочка. В крыльях он держал планшет с прикреплёнными к нему бумагами. Видимо, результаты тестов. Но сам взгляд был… прискорбным.        — Что-то случилось, сер? — голос у мыши в жизни сильно отличается от того, каким он говорит на выступлениях или с детьми. Он ниже и даже немного хрипит: Микки очень много репетирует, чуть не срывая свой голос, потому что желал, чтобы всё прошло идеально.        Лицо Филина мрачнеет, из-за чего артист только сильнее переживает. Что-то серьёзное…        — Мне… очень жаль, мистер Микки… — сипло говорит птица. Сердце мыши бьётся быстрее, а затем громко и больно ухает.        — У Вас чернильная болезнь…        Весь мир начал стремительно рассыпаться на части. Осознание долго не приходило, его заглушал белый шум.        Он болен. Болен болезнью, от которой он не сможет вылечиться…        — И… — Микки с силой сглатывает подступивший к горлу комок, что противно держался своими липкими стенками и не хотел отпускать.        На вопрос медик только покачал головой.        — Боюсь, вам осталось где-то пару месяцев…

***

       Пару месяцев… Для мыши это было как пару недель и даже дней. Время летит быстро, особенно когда ты ждёшь чего-то ужасного. Оно, будто издеваясь над твоим существованием, ускоряется быстрее в несколько раз, чтобы посмотреть на твои страдания.        Дорога до дома казалась путём на наказание. Ему впервые в жизни не хотелось туда возвращаться, поэтому мышь замедлялся как можно сильнее. В дом, где есть его родные и друзья, что потом будут плакать об его утрате. Микки не хотел видеть их слёзы, когда скажет им диагноз. Чёрт бы побрал эту эпидемию…        Но он шёл домой, не смея свернуть куда-либо. Его ждут и волнуются за него. А если он пропадёт хоть на пару часов, все начнут переживать и пойдут на поиски пропавшего мыша.        Губы тронула улыбка. Он не хотел говорить о своей болезни. Поэтому будет молчать. Пока не придёт время…        Артист не заметил, как оказался у входной двери. В груди появился страх. Он не должен показать, что всё плохо. Сердце охватил ужас: неужели ему придётся солгать родным?        Да, но так надо. Он не хотел видеть их страдания. И поэтому будет умалчивать.        Он дотянулся до ручки и открыл дверь. У прохода стоял его брат, держа в руках одного из своих детей. Крольчонок что-то рассказывал ему, когда отец внимательно слушал своего ребёнка и мягко улыбался. На кухне слышался недовольный голос Дональда и смешок Ортензии. Они явно что-то готовили и попутно разговаривали на разные темы. Жена Освальда удивительна: очень добра ко всем и к каждому найдёт путь. Даже такой сварливый гусь как Дональд открылся ей. И это навевало идиллию и покой в доме…        — Микки? — в этот момент Освальд заметил своего брата на пороге. Очень задумчивым и уставшим. — Как всё прошло? С тобой всё хорошо?        — «Держи лицо. Улыбайся.» — твердил внутренний голос мыша, и тот мгновенно натянул улыбку.        — Да, всё отлично! Доктор сказал, что я просто устал!        Кролик понимающе улыбнулся. Так было и с ним, когда крольчата были ещё совсем младенцами. И, поверьте, ночь выдаётся действительно весёлой, когда все твои четыреста двадцать детей плачут в унисон. Ну, это было, конечно, гиперболизировано, но в то время ему всё так и казалось.        — Тогда ложись спать и отдыхай. — сказал Оззи, уходя с сыном (или дочкой?) в детскую. А сам Микки отправился к себе. Голова гудела, а сердце бешено колотилось.        Отсчёт времени пошёл. Два месяца…

***

       Первый приступ начался на следующее утро. От него Микки и проснулся, потому что лёгкие как будто сдавили клешнями, оставляя глубокие ноющие раны. Чёрт возьми, как же больно!        Мышь еле находит силы подняться с кровати и доползти до ванной комнаты. И надо было ещё закрыть дверь, чтобы никто не смог его застать в этом виде. Никто не должен узнать!        Последний рывок, и парень с болезненным стоном приземляется у унитаза, тут же готовясь к худшему. И оно наступило, сразу вылезая из мыши слипшимися комками чернил. Какие глаза с ужасом, сквозь слёзы, наблюдают за этим сгустком. Хватает пару вздохов, а затем снова желудок требует очищения от этих штук.        Всё внутри сжимается от боли, сердце бешено стучит, а Микки чуть ли не задыхается от очередного застрявшего комка в горле с чернилами. Слава Уолту Диснею, что парень додумался нажать на корень языка и ускорить процесс. Дальше время уходит на короткую одышку, и циркач снова прижимается к керамическому другу, стараясь не запачкать пижаму и кафель.

***

       Далее идёт пробуждение остальных. А ещё возня на кухне и свист чайника. Казалось, раньше это будило Микки с улыбкой на лице, говоря о новом продуктивном дне, но сейчас не хотелось вставать, осознавая, что дни пролетают незаметно, и его скоро не станет.        Но приходится находить силы, чтобы не давать родным повода для подозрения. Это только второй день болезни, а он уже лапы опускает.        Ужас!        — Доброе утро, Микки! — улыбается ему Ортензия и ставит ему на стол большую кружку с чаем и тарелку с завтраком. Карие глаза всё это обводят глазами, а желудок неприятно сжимается. Аппетита не была никакого.        — Доброе. — наконец выдаёт мышь, садясь за стол, а затем вновь смотрит на завтрак.        Блинчики. Обычные блинчики, покрытые кленовым сиропом и сливочным маслом. Но как их все обожали в их большой семье. Особенно когда готовила их Ортензия. У неё они получали пышными и такими воздушными. А ещё подходили даже для обеда, потому что их вкус сочетался как со сладким джемом, так и с ветчиной и сыром.        Микки не был исключением и просто обожал их. Ел их, запивая своим любимым имбирным чаем. Но сейчас он чувствовал, будто его вырвет, если съест хоть один.        — Спасибо, Зия… — устало улыбается актёр и делает небольшой глоток имбирного чая.        Кошка прижалась боком к настольному шкафчику, где находится вся посуда, и ставит руки на талию.        — Ты какой-то тусклый. С тобой точно всё хорошо? — спрашивает она, дёрнув ухом. На что Микки только слабо улыбается и кивает.        — Конечно. Почему ты так подумала?        Дурак он, очевидно же, что раньше именно Маус просыпался раньше всех и будил семейство уже умытый, одетый и причёсанный. Уже заряженный энергией, словно батарейка, говорил всем про насыщенный день, прекрасную погоду и делился своими идеями и планами. А потом помогал на кухне с завтраком.        Сейчас же он проснулся позже всех, подошёл уже к пустому столу и по лицу сразу видно, что аппетит ни к чёрту.        — Нет, правда. — улыбается уже немного нервно мышь, наблюдая как Ортензия подозрительно сузила свои глаза. Зрачки стали словно две соломинки, почти сливаясь с радужкой цвета кофейной гущи, а розовый нос временами дёргался, будто пытался понять по запаху, где правда, а где — ложь. Но после взгляд смягчился, и женщина подошла к брату, свою лапу на плечо.        — Пожалуйста, не таи в себе, если что-то случилось, хорошо? Особенно Оззи — он ведь твой брат.        Женщина смотрит обеспокоенно, на что Микки только старается скрыть своё волнение и улыбается.        — Да, конечно, сестра. — он обнимает кошку и садится, беря наконец-то в руки один блинчик.

***

             Первая половина месяца проходит для мыша тихо. Ему удаётся скрывать болезнь и оставаться более-менее бодрым для своей семьи. Если они и спрашивали, то Микки мог лишь отмахнуться, мол, просто устал или не голоден. Все пожимали плечами, но чувствовали непонятное волнение в своей груди.       Сложными моментами оставались утренние походы в туалет, когда подступали к горлу комки чернил. Маус старался извергать содержимое желудка и старался это делать как можно тише, чтобы никто случайно не проснулся.       «Первое время приступы будут происходить в один и тот же отрезок времени, — говорил мистер Филин, записывая что-то в свою записную книжку, — однако позже они станут всё более и более хаотичными. Я Вам выпишу экспериментальные лекарства, мистер Маус. Они не лечат болезнь, но притупляют боль и предотвращают приступы. Не хочу говорить что-то удручающее, но просто готовьтесь к самому худшему…»       И спустя несколько недель так и случилось. Приступы настигали уже не по утрам, а в любой момент, даже в самый неудобный. Тошнота могла начаться посреди ночи, приёма пищи, душа, отдыха и — самое худшее — на репетиции, вокруг команды.       Таблетки помогали справиться какое-то время, но они действительно только подавляли симптомы, а не лечили.       А ещё добавляли побочные эффекты.       Микки ещё никогда не чувствовал себя настолько уставшим и подавленным. Таблетки имели накопительный эффект, поэтому когда-то просто накатывала меланхолия, а когда-то было тяжело даже подняться с постели.       Постоянно хотелось спать. И это была не просто сонливость: циркач мог заснуть стоя посреди сцены, а потом просыпался от щелчка или крика с потерянным лицом.       Волновались все за его состояния, особенно Освальд. Но что он мог сказать? «Простите, это побочка экспериментального препарата от неизлечимой болезни? Я болен той эпидемией, что скосила большую долю живых существ?» Не смешите его…       Но шутки кончились…       Это случилось на втором месяце болезни. Сначала всё шло отлично, репетиция в самом разгаре: Гуфи следил за механизмами и светом, Дональд шутил и падал смешнее обычного, дети почти не шумели, а их родители просто сияли.       Маус чувствовал, как его фирменная улыбка растягивается от уха до уха, смотря на всех. Его семья прыгнула выше головы и, словно кошка, приземлилась на лапы. Никакой осечки, ни единой ошибки.       И только он всё испортил, стоило ему взойти на сцену. Мышь даже не понял, что произошло. Тяжесть в теле стала в разы сильнее, и он потерял почву из-под ног. И только после пробуждения он понял, что это случилось буквально.       Микки проснулся в своей комнате. Вокруг него всё выглядело размыто, перед глазами мелькало чёрное длинное пятно, а чей-то голос звучал будто через толщу воды. А по голове словно молотом ударили. Настолько было больно.       Пальцы нащупали повязку, в ушах зазвенело. И только когда глаза сфокусировались, длинное пятно стало его обеспокоенным братом.       — Что… Что произошло…?       Голос звучал настолько хриплым, что циркач сначало подумал, что сорвал его. Освальд протянул стакан воды.       — Ты потерял сознание на сцене. — Пробормотал фокусник, глядя, как его младший брат начал жадно глотать воду. — Микки…       Уолт младший почувствовал напряжение в плечах, услышав голос брата. Он чувствовал, что сейчас начнётся допрос, от ответов которого надо увиливать как можно лучше. Освальд не тупой: он сразу поймёт что Микки что-то скрывает. А значит, надо слова подкреплять любыми аргументами и доказательствами.       Да, болезнь его заметно пошатнула. Но состояние ухудшалось сильнее из-за его трудоголизма. Маус — надоедливый перфекционист, он всегда трепетно относился к своему делу, а поэтому не давал себе отдыха, пока не доведёт все даже самые мелкие детали до идеала.       — Да, Оззи. Что-то случилось? — Спросил он, натягивая улыбку. Освальд нахмурился.       — Ты случился. — Отрезал старший, потирая переносицу. — Я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время, а это… очень сильно меня нервирует.       — Со мной всё в порядке, братец. — Ухо мыши предательски дёрнулось. — Просто… Переутомился. Сам знаешь, тяжело быть артистом. Репетируешь, хочешь довести всё до идеала и-       — Прекрати.       Сердце Микки упало в пятки, когда Освальд оборвал его на полуслове. Губы младшего поджались. А стоило увидеть его взгляд… В общем, прижали циркача к стене, и тот уже не отвертится.       — Я не тупой и прекрасно вижу, что дело не в перенапряжении. С тобой не было ещё такого. Ты не терял настолько сильно аппетита. Не ходил сонным. И тем более не падал в обмороки на сцене. — Кролик тяжело вздохнул. — Я же прекрасно вижу, что ты болен. Тебе нужен отдых.       И вот тут Мауса переклинило. Нет, он не должен показывать, что болен. Ведь если он согласится с ним, то это усиленный контроль за его состоянием. А это значит, что правда вскроется. Он не должен этого допустить.       А значит, лучшая защита — это нападение… Верно?       — Я не болен! — Микки вспылил сильнее, чем рассчитывал, но было уже поздно. Надо доигрывать. — Ты это говоришь только, чтобы контролировать меня! Я просто хочу сделать всё идеально!       — Ты думаешь, я слепой? Или просто считаешь меня идиотом? — голос кролика дрогнул от злости. Он не привык, когда на него повышали голос. Особенно младший. — Ты даже не можешь нормально соврать!       — Потому что я не вру! — Микки отрезал, резко отстраняя стакан. Тот еле покачнулся, угрожая упасть, прежде чем встать на своё место. — Я же сказал: всё в порядке! Может, хватит лезть не в своё дело?       — Не в своё дело?! — Освальд, заметно вскипая, резко встал, и стул с грохотом упал назад. — Ты чуть не разбил себе голову на глазах у всей труппы! Ты не ешь, не спишь, выглядишь как смерть… И это я лезу?!       Микки с вызовом посмотрел на брата.       — Да! Потому что это МОЯ жизнь! И если я хочу работать, то буду! А если мне плевать на себя — это МОЙ выбор!       — Твой выбор… — Освальд протянул с горькой усмешкой. — Значит, мне просто стоять и смотреть, как ты себя хоронишь? Отлично. Просто замечательно.       Голос Микки прозвучал язвительно.       — Ну раз ты такой умный, почему сразу не догадался, что мне нужно? Может, потому что на самом деле тебе важно только то, как это выглядит со стороны? Чтоб твой брат-звезда не подвёл цирк?       Фокусник резко бледнеет от услышанного. Он никогда не ставил в приоритете репутацию цирка выше благополучия родных и, тем более, младшего брата.       — Вот как… — его голос стал опасно тихим. — Значит, всё, что я для тебя делал — это просто… контроль?       Пауза. Микки понимает, что зашёл слишком далеко, но гордость не позволяет взять слова назад. Ему осталось только добить последней репликой сквозь зубы.       — Я не просил тебя обо всём этом.       Всё. Финита. Последний удар приходится прям в сердце Освальда, и он сжимает зубы. Так вот как его поддержка выглядит со стороны, да? Мужчина медленно отходит к двери.       — Хорошо. Больше не попросишь.       Хлопнувшая дверь звучит как приговор. А Маус только опустошённо смотрит на дверь с широко распахнутыми глазами.       О, великий Уолт Дисней… Что он натворил?

***

      Следующие пару недель проходили ещё хуже. На лице расползлись, словно змеи, фиолетовые вены. Глаза стали впалыми, появились огромные мешки под глазами. Сам мышь всё ближе и ближе походил на мертвеца со всей бледностью и постоянными приступами. А это значило только одно:       Его конец уже близок.       Таблетки уже не помогали. Даже побочных эффектов Микки больше не чувствовал, поэтому полупустая баночка с медикаментами полетела в мусорное ведро. Он просто сидел в своей комнате с задёрнутыми шторами и никому не открывал дверь, полностью поглощённый мыслями. Он понимал: если его увидят — всё поймут.       После ссоры с Освальдом, в комнату никто не заходил. Лишь изредка стучались и пытались выйти на диалог, но уходили без ответа.       Была ещё Ортензия, которая ставила у дверей еду, не желая оставлять брата голодным. Но к утру разочарованно уносила тарелку с блинчиками, к которым так и не притронулись.       А что насчёт Освальда? Действительно, а причём здесь он? После ссоры кролик забыл дорогу к младшему брату. Даже уговоры жены на него не действовали — гордость упрямо давила на мозг, закрывая путь к кислороду.       А сердце обливалось кровью. У них никогда не было такого длительного молчания. Короткие перепалки по рабочим или бытовым моментам? Безусловно, они же братья. Но такие ссоры? Ни разу в жизни.       Чтож, оба Уолта будто проверяли, кто первый сдастся и пойдёт мириться. Если бы не болезнь, Микки с радостью закончил бы весь этот цирк. Но очевидно не мог показаться перед близкими в таком предсмертном состоянии.       Поэтому в последние дни пришёл Освальд, почувствов, что надо прервать молчание и поставить всё точки над и.       Иначе будет слишком поздно…       Освальд встал у двери младшего, боясь пошевельнуться. Что если Микки его не простит? Что если их ссора затянется настолько, что они будут сидеть в разных углах до конца своих дней? Фокусник не мог этого допустить.       Они с раннего детства держались друг за друга, их связь была чем-то нерушимым и вечным. Она не могла просто взять и сломаться из-за их одной-единственной ссоры. Поэтому тишину в комнате прервал стук в дверь.       Микки молчал.       — Майкл? — Освальд открыл дверь во мрак и вошёл без приглашения, закрывая её за собой. Было так темно, хоть глаз выколи. Поэтому пришлось дать глазам привыкнуть к темноте.       Мышь вздрогнул. Он не ожидал услышать полное имя. Он вообще не ожидал, что придёт Освальд. Но он точно не соврёт, если скажет, как рад слышать его голос.       — Я понимаю, если ты не захочешь меня видеть… — вздохнул кролик, смотря на кровать, где сидел младший. Он не видел его полностью, но довольствовался силуэтом. — Но я хочу извиниться за… то, что случилось между нами.       Микки повернул голову. Его медово-карие глаза впервые подали блеска. Блеска надежды на лучшее. Ему даже дышать стало легче. Вот что ему не хватало.       Голоса родного кролика.       — Прости за то, что давил на тебя постоянно. — Освальд продолжил, подбирая слова, чтобы не ухудшить положение между ними. Микки повернул голову — значит слушал внимательно. Хорошее начало. — Я не должен был этого делать, зная, как на тебя давит ответственность за репетиции и организации мероприятий. Ты хороший лидер. А я, как коллега и старший брат, должен был тебя лишь поддержать и дать пространства. Я знаю, ты бы тогда доверился мне. Мы братья — все несчастья и беды переживём. Просто доверяя друг другу.       Микки слабо кивает.       — И ты меня прости за то, что начал всё это… Я не должен был на тебя кричать. — В груди ощущается лёгкость, словно убрали этот тяжёлый камень. Дышать стало намного проще.       Освальд сел рядом с Микки, подгибая под своим весом матрас. Наконец-то они начали спокойный диалог. Никакой ругани. И ведь всего лишь надо было сказать простые слова. Но из-за гордости это казалось невозможным.       — Эх… Я просто не хотел доставлять проблем вам всем, понимаешь? — Микки тихо продолжил. — У всех, кроме работы, есть своя жизнь. А я… артист, который женат на своих шоу для всех возрастов. Должен быть идеальным. Кроме моей карьеры больше никто не вспомнит, кто я такой. Ну, знаешь… когда я исчезну.       В груди фокусника сжалось. Ему тяжело слушать слова от его младшего брата. От того, кого он держал будучи слепым и лысым мышонком, закутанным в большой и тёплый платок, когда он самый был несмышлённым маленьким кроликом.       — Не говори так. Мы с тобой столько пережили на сцене и за кулисами. Ты замечательный артист и лидер в шоу-бизнесе. Но именно к самому себе ты относишься особенно строго. А я всего лишь хочу, чтобы моему брату было в радость работать. И чтобы он не забывал про отдых. Ты ещё нам нужен, дурачок.       Освальд даже не замечает, как его прижали к груди, спрятав мокрые глаза в линии плеч. Старший только усмехнулся и погладил циркача по его голове, заканчивая на округлых ушах.       — Я люблю тебя, Оззи… — шепчет Микки, всхлипывая.       — Я тоже тебя люблю… младший братец. — прошептал Освальд в ответ и прижал мышь в ответ как можно крепче.       Их встреча закончилась теперь, что они ещё поговорили в темноте по душам и немного о работе. Маус передал все планы фокусника, чему тот удивился. Но в душе стало спокойнее и теплее, стоило услышать: «Я просто хочу с тобой этим поделиться. Знаешь, чтобы услышать мнение со стороны. Это полезно, верно?» Конечно, братишка! Только пообещай, что потом всё объяснишь, что произошло пару месяцев назад!       И Микки пообещал, что утром всё объяснит брату. А тот, окрылённый надеждой на светлое будущее, пожелал спокойной ночи и ушёл спать. Всю ночь он не мог заснуть, с упоением ожидая новый день, чтобы начать работу с Микки. И только ближе к рассвету кролик заснул, обнимая жену.

***

      Поздним утром Освальд стоял в дверях с широко распахнутыми глазами. По спине прошёл холодок ужаса, смотря в угол, где стояла небольшая кровать.       Вместо Микки Мауса там расплылась огромная лужа чернил, что стекала огромными каплями и пачкала пушистый ковёр своей чернотой. Мусорное ведро было опрокинуто, и среди бумажек лежала баночка с рассыпанными таблетками жёлтого цвета. Самое ужасное для старшего — календарь, у которого дальше сегодняшней даты не было ничего. Страницы вырваны.       Осознание чуть не пробило череп Освальда, а голос сорвался в крик.       Его брата больше нет в живых…