Скажи мне это так, чтобы я тебе поверил

      «Это похоже на первую увиденную в жизни грозу, когда ты еще совсем-совсем ребенок. Страшно, но завораживает. Потрясает, что в ушах звенит и подкашиваются ноги», — шепчет Лиза, накрывая ладонью руку Джинн, и замолкает, потому что слов недостаточно и достаточно одновременно. Та в ответ переплетает между собой их пальцы, тянет к себе, чтобы поцеловать ткань перчатки, и в этом вся преданность, вся рыцарская выдержка, которую действующий магистр готова сложить к ногам библиотекаря. Джинн готова поклясться на чем угодно, что ноги у нее ватные от любого зрительного контакта с Лизой, не только от первого, раз за разом ничего не меняется. Но виной всему, наверное, уже не древняя магия.       «Это похоже на недоразумение. Ну, как когда утром спросонья случайно хватаешься за чужую зубную щетку». Розария отпивает вино, губы влажно поблескивают. Они такие бледные, что след от вина остается ярким подтеком. У нее под глазами все те же темные круги, как будто она не спала месяц, а взгляд слегка расфокусирован. Она вспоминает, как подростком бегала выпивать в таверны со скверной репутацией, владельцы которых позволяли себе наливать за лишнюю монету беспризорным детишкам. Однажды Розария ушла с очередным кавалером, как и она, едва стоящим на ногах от выпитого. Они пробрались на чердак, ни разу не переглянувшись, едва ли обменявшись парочкой слов. Но вот средней смазливости мальчик нависает над ней… и дыхания перестает хватать. На мгновения, потом все возвращается в норму. Мальчик растерян, Розария тоже, и все-таки они обмениваются неуклюжими ласками, разбегаясь под утро. Они никогда больше не виделись, якобы идеально подходящие друг другу половинки. «Я знаю, что он вроде как есть, но не уверена даже, что он все еще жив». И ей все равно. Хотя, может, именно поэтому ее здоровье в последние годы такое скверное, а кожа отдает серым оттенком. Розария выдыхает, ровно и спокойно. У нее никогда не было времени на сказки, так уж получилось, и для нее отказ от родственной души — правильный выбор.       Кэйа то и дело выпивает с самыми разными людьми: начиная от чужеземных послов, заканчивая случайными путешественниками. Из раза в раз, лениво и словно от скуки, он спрашивает их, каково ощущение обретения избранного? По его вальяжной позе, — в такие моменты Альберих откидывается на спинку стула и беззаботно улыбается, — и не скажешь, что каждый ответ рыцарь запоминает. Его коллекция насчитывает десятки историй, но нужно еще. Как будто он ищет ключ к неразрешенной головоломке.       Узнать своего предначертанного можно, посмотрев ему прямо в глаза. На минуту или и того меньше связанные слышат мысли друг друга, чувствует биение чужого сердца. Ни один сданный с отличием экзамен, ни дарованный Глаз Бога, ни один крышесносный оргазм не сравниться с этим ощущением. Внутри тебя взрывается планета. Внутри тебя появляется смысл. Кэйа слушает чужие признания, впитывает каждое слово, теребя пальцами край повязки. Ему нужно узнать. Потому что Боги — бездушные твари, решившие оставить всех крутых пиратов без половинок. Потому что для поиска родственной души нужен второй собственный глаз.       Дилюк ненавидит себя, колоссальное чувство вины, превосходящее его по всем параметрам, давит на плечи. Ему тяжело трогать Альбериха, целовать его смуглые плечи, утыкаясь кончиком носа в сухожилия на шее. Губами он чувствует пульс Кэйи точно также, как собственный, знает, как прикоснуться правильно и где именно, какой участок кожи сейчас самый чувствительный, где тело отзывчивее всего. Это дается интуитивно. С первого разговора было очевидно, что их сплели между собой красные нити судьбы, не требовалось никаких подтверждений (и вместе с тем оба этого сильно желали).       Но сначала они были детьми и связь, даже если она и была, могла себя никак проявить. Затем Кэйа, только для того, чтобы дразнить Дилюка, начал скрывать один глаз повязкой, пообещав открыть его не иначе, как на совершеннолетие. «Чтобы ты стал моей родственной душой, и я забрал тебя только себе». Дилюк смущенно улыбался и уверял, что все это — глупое ребячество. Но на сердце от мальчишеского бессмысленного бахвальства становилось теплее. Маленький Кэйа уже представлялся доблестным рыцарем, с честью завоевывавшим сердца своим очарованием.       Затем все полетело в Бездну. Затем Кэйа просто взял и признался, что все это время был шпионом, и откровение сломал что-то в и без того балансировавшем на крае мозгу. Тот попытался переварить новую реальность и не справился с жирным куском жестокой правды. Смерть отца на собственных глазах пошатнула парня, но это неуместное откровение, прямо в тот день… Дилюк не справился. У него щелкнул переключатель, о существовании которого Рагнвиндр никогда не догадывался. Гнев схлынул, он пришел в себя только для того, чтобы убедиться: уже. У Дилюка — груз ответственности и ощущение себя почти состоявшимся убийцей названного брата. У Кэйи — ожог под повязкой, уродливой кляксой расползшийся от пустой глазницы к надбровной дуге.       — Ты ведь можешь быть моей судьбой, — рассеянно шепчет Дилюк, которому совершенно точно ни при каких обстоятельствах нельзя пить, но они иногда нарушают этот запрет. Например, дегустацией новой поставки вин или в честь какого-нибудь грандиозного праздника. Алкоголь быстро разносится по горячей крови и развязывает язык, обычно спрятанный за зубами. Кэйа нежно целует сидящего в кресле мужчину в макушку и садится у ног в ожидании. Голова привычно устраивается на чужом бедре. Он смотрит снизу вверх с покладистостью щенка.       — Иначе и быть не может, — Кайа жмурится, подставляясь легшей ему на голову руке, гладящей его по волосам. Небрежный хвост распущен, пальцы нежно массируют кожу. Дилюк без перчаток, Альберих наслаждается, чувствует, как царапают ногти нежную кожу на затылке.       — Мы бы знали наверняка, если бы я не изуродовал тебе лицо.       — Мы и так знаем, Люк, брось.       — Я сломал тебе жизнь, и мы просто это игнорируем, верно? — Дилюк облизывает сухие губы, качает головой, но Кэйа успокаивающе гладит его по коленке. — Привязал к себе, и ты просто не можешь уйти.       — Не переоценивай свои возможности, это я привязался и никуда не собираюсь деваться, — Кэйа умалчивает о том, что терзается сомнениями сам. Иногда ему кажется, что Дилюк вовсе не влюблен. Он рядом из чувства долга, появившегося в тот злополучный вечер: мол, отнял глаз и взамен решил пожертвовать всего себя. Просто так получается, что Рагнвиндр всем и каждому что-нибудь да должен. Вместо того, чтобы озвучить тревоги, Кэйа целует Дилюка в губы со всей безрассудной нежностью, крадет его судорожное дыхание, вынуждая задохнуться на миг. — Ты моя судьба, мне не надо ничего искать.       В этом не уверен ни один из них. Каждый убежден, что второй рядом лишь из-за собственного отчаяния (которое, впрочем, куда-то исчезает, стоит им остаться наедине).       Но в конце концов, они решаются. Они договариваются попробовать. Кэйа впервые снимает повязку добровольно, Дилюк не может припомнить ни одного раза, когда бы это происходило так. Обычно повязка слетает случайно, чаще всего в постели или в бою, и Кэйа тут же отворачивается здоровой половиной лица. Сегодня все иначе. Ожог зажил, стал бледно-розовым, его выдают только темные края и шершавость восстановившейся кожи. Грубые рубцы почти не перекрывают веко, и Кэйа заставляет себя напрячься, приподнимая его. Дилюк напротив, нос к носу, и, кажется, он от волнения даже перестает дышать. Он жадно смотрит в ярко синий глаз, и во второй, полуприкрытый, разумеется, тоже.       Из-под век в ответ на Дилюка смотрит тень пустоты и прошлое.       Ничего не происходит. Глаза — зеркало души, но одного почему-то не хватает, чтобы поймать отражения. В горле клокочет бешено стучащее сердце, в груди скребется что-то еще, то ли отголосок судьбы, то ли безотчетная тревога и паника. Кэйа отворачивается было в сторону, но Дилюк загребает его в объятия. Целует так, что не ответить — кощунство и преступление против всего лучшего в этом мире. Кэйа здесь не из-за отсутствия выбора, уж чего-чего, а этого у самого завидного любовника Мондштата достаточно безо всяких магических пророчеств. Дилюк здесь не из-за ошибок прошлого (он ошибался достаточно часто, и, если бы во всем правда был виноват груз ответственности, он бы в таком случае был обязан жениться на доброй половине Мондштата).       Когда-нибудь они смогут додуматься до этого, через год или, быть может, два. Но пока они целуются в спальне за пару часов до заката, цепляясь за плечи друг дружки так, будто бы от этого зависят чьи-нибудь (например, их собственные) жизни.       И Кэйе пора бы признать, что он ни за что не узнает, на что же на самом деле похоже обретение родственной души и установление связи с избранным для тебя архонтами человеком.       Зато он точно знает, на что похожа любовь. И этого, в общем-то, более чем достаточно, чтобы сердце продолжало биться.