Бусины

J. Он шёл вдоль берега реки так долго, что, казалось, дорога будет бесконечной. Чёрная галька под ногами блестела, словно гагат. По правую руку от него река безмолвно несла свои тускло мерцавшие волны. По левую руку и впереди была непроглядная мгла, скрывавшая всё, кроме реки справа и гальки под ногами. И небо было черно. А потом из мглы навстречу ему выступил высокий человек в длинном плаще. Что-то знакомое чудилось в мрачно сошедшихся на переносице бровях, в резких глубоких морщинах. — Иди за мной, — сказал этот человек, опуская руку ему на плечо. Прикосновение это показалось тяжким, как целая гора — как обломок мачты с извалянным в грязи флагом, как гружёная телега — как целая гора. Он хотел спросить: «Куда?», но не стал. Он знал, что должен покориться и без слов последовать за этим человеком. V. Человеческое забвение — долгожданное, а потому драгоценное, дарящее покой — и любовь и прощение Создателя — всё, чего ждал, о чём Жан Вальжан тайно мечтал долгие дни своей жизни, теперь были обретены. И он наслаждался ими. Царство Господне для него приняло вид собора, с узкими стрельчатыми окнами, пропускающими лучи закатного солнца, с убегающими вверх сводами, с рядами золотых свечей, с неизменными песнопениями, иногда далёкими и едва слышными, иногда совсем близкими, песнопениями, в которых каждый звук и каждое слово были подобны прохладному прикосновению к горячему лбу и подобны глотку воды в пустыне. Часами напролёт Жан Вальжан сидел у алтаря и слушал песнопения. Иногда он подходил к окну и выглядывал наружу, чтобы полюбоваться рассветом или закатом. Под стенами собора раскинулась поляна, где часто играли дети, за ней тянулась узкая полоса леса, за которой блестели под солнцем крыши домов. И откуда-то совсем издалека доносился шум прибоя. Здесь всё было проникнуто покоем: и собор, и окружавшие его изумрудно-зелёные поляны, и пение прибоя, и голубое небо, раскинувшееся над всем этим. А потому покой был и в душах, обитавших здесь. Вальжан редко видел других: иногда под сводами собора раздавались тихие шаги монахинь, иногда на полянах бегали дети, смеясь и играя в одним им понятные игры. И порой ему казалось, что под покрывалом монахини мелькает лицо сестры, а кто-то из детей — это его племянники, но ни разу он не позвал сестру, ни разу не окликнул кого-то из малышей. Здесь каждый делит вечность с Господом, думал он, кто я такой, чтобы вмешиваться в её служение или в их игры? Но всё же что-то заставляло его искать знакомые лица, ловить знакомые голоса, хотя больше он не встречал здесь никого, пока однажды в песнопения не вмешалась другая, слишком задорная, слишком громкая мелодия. J. — Подними голову, — сказали ему. — Ты часто держал её слишком высоко, когда жил. При жизни, если он и думал когда-то, что может ждать его за последним порогом, то представлялась прежде всего тьма, всё поглощающая. Он ошибался: здесь всегда было светло. Ни в одном углу не позволялось скапливаться спасительному мраку: факелы, костры, высокие свечи прогоняли его, не давая глазам ни мгновения отдыха. — Подними голову, — повторили они. При жизни, если он и размышлял, как может проходить посмертная вечность, то сразу после тьмы представлялось одиночество. Но одиночества не было. Неизменно рядом находился хотя бы один из — чертей? демонов? — «служителей», называл он их про себя. А они, слыша его мысли, потому что даже мысли не могли отныне оставаться скрытыми, не возражали. Один из служителей как-то сказал: «Мы служим, верно». С тёмными неподвижными лицами, одетые в серое, с вечно опущенными долу глазами, они неотступно были рядом, словно тени. И пока они рядом, нельзя было ни мгновения остаться наедине с собой, нельзя было даже уйти в собственные мысли. Только краткие мгновения темноты наедине с собой дарили короткий отдых. — Подними голову. Он подчинился — выбора не было. В тонких пальцах темноликого служителя мелькнул тонкий серебристый инструмент, похожий на странную вилку с зубцами с обоих концов, горла коснулось что-то ледяное. Холод принёс смутное облегчение, слишком краткое, впрочем, как коротки волны от упавшего в болото камня. А затем пришла боль. Верхние зубцы впились в горло прямо под шеей, ткнувшись в челюстную кость, нижние вонзились в грудь под яремной ямкой, царапнули по кости. Он почувствовал, что задыхается, но не позволил ни хрипу, ни стону сорваться с губ. По шее и груди стекала кровь, пропитывая грубый холст рубахи. Боль не была самым страшным, к боли он привык и не боялся её. Хуже — пережатое горло, куда упиралась «вилка», не позволявшая вдохнуть. Хуже — невозможность опустить голову, оглядеться. Он не видел стен и потолка, только красноватый огонь вокруг и густые багряные капли, стекавшие в большой клепсидре, занимавшей весь правый угол комнаты. — Тебе теперь трудно дышать, — говорил серый служитель голосом, лишённым всяких интонаций. — Так страдает при жизни всякая душа, отдавшаяся гордыне. Ощути теперь её муки. Смирение для души подобно воздуху для тела, слышишь? Слышишь? Нужно было отвечать, но разве можно теперь ответить? — Повтори. Повтори, — со всех сторон твердили служители. — Повтори. — Смирение для… души… подобно… С каждым слогом верхние зубцы глубже впивались в шею, а нижние раздирали кожу на груди. Он почувствовал во рту вкус крови. А со всех сторон доносилось неумолчное: «Повтори, повтори, повтори!..» V. Однажды в пение монахинь, словно сквозняк в давно не проветриваемую комнату, ворвалась мелодия, которую Вальжан уже когда-то слышал: В грязи моё лицо, И в том вина Руссо!.. Остальные строчки утонули в торжественных песнопениях. И Вальжан не отвернулся от высоких свечей. Мелодия напомнила о мальчишке, который так нелепо погиб и теперь где-то там, среди прочих детей, бегает по полянам. Сегодняшние молитвы, подумалось, будут посвящены ему. А потом — совершенно неожиданно — не мелодия, но кое-что поувесистей ворвалось в золотой и тягучий покой: мимо плеча Вальжана просвистел крупный камень и метко сбил огонь с одной из свечей, да так, что сама она осталась нетронутой. Вальжан неохотно поднялся с кресла и отвернулся от свечей, среди которых теперь одной не хватало. А пламя других даже не дрогнуло. — Кто здесь? — спросил он. Ему никто не ответил, но на пороге храма Жан Вальжан увидел невысокую тёмную фигурку — странное существо, каких тут прежде не было. Ростом оно едва доставало Вальжану до локтя; одетое в свободный чёрный балахон, с большой головой на тонкой шейке, с огромными прозрачными глазами, оно стояло в дверях и как будто не решалось войти. — Кто ты? — спросил Вальжан, гадая, кем бы оно могло быть. Похожие балахоны, только белые, носили посланники — ангелы, как звали их там, на земле, но в остальном выглядели они совсем иначе. В одном он был уверен: перед ним сейчас стояла не человеческая душа, наслаждающаяся покоем Небес, а кто-то иной. — Я, — существо развело тонкие ручки и понурило голову, — служитель. Я… оттуда. Из приюта грешных душ. — И потому, — понял Вальжан, — ты не можешь войти сюда. — А? — существо заморгало и произнесло еле слышно: — Нет, я могу… но мне стыдно. И Вальжан тоже ощутил стыд: ведь ни разу он не вышел за пределы храма, только в окно смотрел, ни разу не задумался о том страшном месте, которое это создание назвало приютом грешных душ. Ему отчего-то казалось, что милостью Господа всякая душа, даже самая чёрная, оказывается здесь, чтобы осознать Его благо и излечиться от зла. В три шага он преодолел расстояние, которое разделяло его и странное создание, явившееся из Ада. Вблизи — с его тонкими ручками, большой головой и глазами навыкате — оно напоминало гаргулью с Собора Парижской Богоматери. — Не стыдись. Скажи, зачем ты тут? — спросил он. — Я, — продолжило существо, — здесь… потому что… меня прогнали. Последние слова были сказаны одними губами, а из прозрачных глаз выкатились две крупные слезы. — Но… откуда? — спросил Вальжан, которого сбило с толку такое искреннее проявление горя у создания, выгнанного из Ада. — Из приюта грешных душ, — всхлипнуло оно. — За что? — невольно вырвался вопрос. Казалось бы — оттуда можно уйти только по собственному горячему желанию и с Его позволения. Но выгнать?.. И почему это создание так расстроено? Существо долго думало прежде чем ответить. И ответ его был обескураживающим: — Нам нельзя сопереживать грешным душам. Это позорно, это… хуже всего. — Нельзя… сопереживать? То есть, сочувствовать? — Да. — Оно помолчало, ломая руки и отчаянно моргая, чтобы сдержать слёзы, и вдруг разразилось тирадой, которую сопровождали бурные рыдания: — Нельзя! Никому нельзя! И не важно, что ты работаешь из последних сил! Что ты никогда не отлыниваешь! Что руки уже сводит от холода, а ты всё льешь воду на грешника, ведь так положено, и три клепсидры ещё не истекли! Что сил не хватает эти камни поднимать… даже с рычагом, а ты всё равно поднимаешь, а потом медленно опускаешь, потому что быстро нельзя, не по правилам, запрещено! Что уши болят от их криков, особенно на дыбе! И нужно терпеть, потому что иначе отругают! Всё время терпеть нужно! Ведь Он сказал: «Будьте терпеливы»! И я терплю! И работаю! Но… но… тот грешник… с золотыми волосами, такой красивый, такой благородный… я просто смотрела — кому от этого вред? Если бы он ко мне попал, я бы не стала хуже работать!.. А ведь он не попал, я смотрела просто! В своё свободное время! И эти… эти гадины, это точно они!.. Чем я им помешала? Увидели и рассказали… И вот я тут!.. И не знаю, что делать. Сюда-то меня не примет никто, раз оттуда выгнали. Жан Вальжан не сразу даже понял, что создание умолкло — вернее, что слова окончательно утонули в рыданиях. То, что он услышал, было невероятно и страшно. Пытки? Существо — служитель, как оно… она себя назвала — говорило о дыбе, о пытке водой, о тяжёлых камнях, которыми прижимают грешника к земле. Здесь, среди небесного покоя, и помыслить нельзя было о таком. Но вот крохотное, похожее на гаргулью создание пришло на порог храма и рассказало… — Но разве в этом заключается терпение? — только и сумел произнести Вальжан. — Что? — создание вытерло рукавом слёзы. — Терпение, — повторил Вальжан. — Ты говоришь: «Он сказал: «Будьте терпеливы», но разве в этом терпение? Продолжать мучить, даже когда… когда руки устали? — Да, — раздался простой ответ. — А в чём же ещё? J. — Гордыня внушила тебе, что ты сам властитель своей судьбы. Теперь ты знаешь, что это не так, — сказали ему служители. — Почувствуй на себе тяжесть длани Господа и пойми, как беспомощен ты был и есть. Жавер стоял, высоко задрав подбородок (опустить не позволяла «вилка»), и едва слушал. Наказания — раз за разом — он принимал в молчании. А затем возвращался во тьму своей тюрьмы, которая дарила пусть не покой, но хотя бы краткий отдых. Там можно было стискивать кулаки и рычать от боли в новых ранах. Служители же не услышат от него ни вздоха. Потом он вновь возвращался в освещённую алым комнату с клепсидрой, где служители — возможно, одни и те же каждый раз — подвергали его новым пыткам, всякий раз поясняя, что означает наказание. В этот раз ему было велено снять рубаху и лечь на пол, который оказался сырым и холодным. На несколько мгновений о холода стало легче. Но тут над ним склонился один из служителей — и в его ничего не выражающих прозрачных глазах на мгновение отразилось лицо Жавера — череп, обтянутый кожей, запавшие глаза, плотно сжатые губы. При жизни — сколько дней потребовалось бы, чтобы стать таким?.. Жавер почувствовал, как тёплые цепкие пальцы обматывают его с ног до головы липкими, словно паутина, верёвками, да так плотно,что вскоре он не смог бы пошевелить и пальцем. То же служитель скользнул к огромной катушке и почти повис на рычаге, пытаясь привести его в движение. Другие — тёмные высокие фигуры — обступили Жавера. — Ощути тяжесть шуйцы Его, — твердили они. — Ощути тяжесть шуйцы! Ощути тяжесть! Ощути!.. Катушка медленно вращалась. Жавер увидел, как с потолка на него опускается каменная плита — не шире его плеч шириной, и длинная — во весь его рост. Опускалась она медленно — покачиваясь, стукаясь узкими краями о стены. Плита, мелькнула мысль, точно надгробный камень, но только снизу покрыта она была не прилипшими комьями земли, остатками корней или червями, но пятнами засохшей крови и застрявшими в трещинах осколками костей. Могильная плита, на которой не будет ни имени, ни обещания царства небесного за порогом жизни. V. — Мы могли бы выйти отсюда и идти, куда захотим? — спросил Вальжан у своей спутницы, когда они шли по поляне, полной весело игравших детей. Трава здесь была зеленей и ярче, чем на земле, а в детском смехе не было тайных слёз. Она кивнула: — Да, отсюда всем дороги открыты. Так давно заведено. Но кто захочет уходить? Ты вот не хотел. И посланники редко к нам приходят. Им у нас не нравится. Жан Вальжан кивнул, вновь почувствовав укол стыда за то, как бездумно он отдался покою и забвению. Но он и подумать не мог, что наказание за грехи будет лишено милосердия и любви! И если бы это странное, похожее на Гаргулью, создание не пришло, он так и оставался бы в неведении. Хотя и сейчас-то Вальжан не слишком понимал, что происходит. Ясно было лишь, что там, откуда пришла Гаргулья (как он звал её про себя), нет ни прощения, ни любви. И он хотел понять, как же так могло получиться. — Теперь хочу. — Он быстро оглядел поляну и убедился, что того, кто пел услышанную недавно песенку, там нет. — Идём? Гаргулья снова кивнула. Перед тем, как уйти, в самое последнее мгновение, Вальжан спросил: — А тебя-то пустят обратно? Ты же говоришь, что выгнали. — Ой. — Сквозь тёмную кожу проступил румянец. — Я совсем забыла. Конечно, мне нельзя возвращаться. Просто так меня никто не пустит, но, — её светлые глаза блеснули, — их всегда можно подкупить. Тут столько всего красивого. Нужно просто взять что-нибудь… и отдать там, на воротах. Тогда они хоть кого пропустят, честное слово. Времени размышлять над тем, что неподкупные стражи грешных душ оказались ещё какими подкупными, не оставалось, но мимолётно Вальжан всё же подивился этому. А потом огляделся, пытаясь понять, что же можно взять с собой? Что может стать платой за пропуск в Ад этого бедного создания, которое так плакало, что изгнано оттуда? У алтаря лежала Библия в золотом окладе, а рядом — красиво переплетённый молитвенник с прекрасными миниатюрами внутри. Жан Вальжан потянулся было за молитвенником — кто откажется от такой красоты? — но быстро отдёрнул руку. Книжечка ему не принадлежала, забрать её отсюда значило бы украсть. Но что здесь вообще принадлежит ему? Он взглянул на ряды свечей, горевших своим обычным ровным светом. И вдруг среди золотых бликов он заметил два серебряных. Подсвечники диньского епископа! Конечно, не настоящие — те теперь дарят свет надежды и любви Козетте, но несомненно небесные отражения тех, настоящих. И, наверное, единственное из всех небесных отражений, что уступает по красоте своему земному двойнику. — Вот что мы возьмём, — твёрдо заявил Вальжан. Увидев подсвечники в его руках, Гаргулья просияла и захлопала в ладоши от восхищения. Вальжан размышлял о том, что идти, видимо, придётся долго — он хорошо помнил и поляны, и лес, и крыши домов, но снаружи всё оказалось совсем не таким, как виделось из окна храма. В молчании они пересекли поляну и шли сквозь сад, звеневший от птичьих песен и полный цветущих деревьев. Гаргулья рассматривала цветы, выискивала прятавшихся в ветвях птиц и то и дело издавала восхищённые восклицания: «Это так красиво! Так чудесно! Ах, почему у нас нет такого сада?! Почему у нас ничего не растёт?!» Ответа на свои вопросы она не ждала, но ответ пришёл. — Не бывает, чтобы ничего не росло. Из-за деревьев вышел старик в рабочей одежде — такой же, в какой был Вальжан, только более грязной. На руках старика были садовые перчатки. — Бывает, — погрустнев сказала Гаргулья. Старик как будто и не заметил, что она не человек, и ответил: — А ты откуда? Сад… хотя бы маленький… можно разбить где угодно. Главное, подобрать подходящие растения. — У нас и земли нет, — ожала плечами Гаргулья. — Одни камни. Тоже чёрные… но на них ничего не вырастет. — Землю можно принести, — настойчиво сообщил старик. — Тут очень мало песка, а мне он понадобился, так мой друг сколотил телегу и привёз с пляжа столько песка, сколько нужно. А чёрные камни — это красиво. Ими можно выкладывать клумбы с розами. Так ты откуда? Гаргулья опустила глаза. — Я из приюта грешных душ. Старик побледнел, но через силу улыбнулся: — Работа облагородит всякую душу, а наблюдения за растениями приносят покой. Пока я не могу уйти — слишком много работы, но как только она кончится… о, я обещаю, там, откуда ты пришла, тоже будут розы. Или хотя бы ромашки. Вальжан предпочёл бы идти дальше, но садоводческая беседа навела его на мысль, что, может, здесь в самом деле можно что-то менять — создавать что-то своё, выращивать деревья. Вот чем он займётся, когда вернётся сюда. Когда сад остался позади, они вышли на небольшую площадь и оказались у высоких ворот. Они были сделаны из плотно подогнанных одна к другой дубовых досок. Огромный и хорошенько отполированный засов держали открытым, но если бы — подумал Вальжан — его задвинули, то внутрь, в сад, на поляну, к храму, никто не смог бы попасть без долгой осады. От ворот в обе стороны расходилась выстроенная из жёлтого камня стена, которая, наверное, опоясывала весь сад. Гаргулья подошла к стене и застенчиво провела по ней рукой. Тонкие пальцы казались особенно тёмными на светлых камнях. — Я думала, — сказала она, — тут всё будет мраморным. Таким… красивым, сияющим. Но эти камни… тоже красивые. И тёплые. Там, у нас, нет ничего совсем красивого. — Сюда бы фонтан, — заметил Вальжан. — Красиво было бы. Я мог бы его сделать, когда вернусь. Если бы мне помогли. И если можно. — Конечно, тут можно строить! И деревья сажать! И что угодно. А что такое фонтан? — Это, — задумался Вальжан, — такая круглая чаша, из середины которой бьёт вверх вода. Очень красиво. — У нас совсем нет текучей воды, а она так хорошо журчит и плещется… И едва Гаргулья сказала это, как оба они услышали чей-то весёлый свист — и самое настоящее журчанье. Которое, правда, вскоре смолкло, а вот свист стал громче. И через несколько мгновений из сада появился одетый в пёстрые лохмотья мальчишка, самым примечательным среди которых был облезлый красный платок, свободно обмотанный вокруг шеи. Лохмотья эти удивили Вальжана: до сих пор все, кого он видел здесь, были одеты в свободные белые одежды, или монашеские облачения, или в обычную одежду — но всегда чистую и с виду новую. На самом Вальжане были рабочие штаны и блуза, правда, слишком светлые — такие в первый же день работы стали бы серыми. Но он и не работал здесь, только смотрел на свечи и слушал песнопения. — Господин, которому я отнёс письмо! — воскликнул мальчишка, увидев Вальжана. И улыбнулся, демонстрируя пару отсутствующих зубов. — Малыш, которому я велел держаться подальше от баррикад, — хмуро отозвался Вальжан. Он был рад видеть Гавроша, но больше его бы обрадовало, если бы тот до сих пор бегал по парижским улицам. — Куда это вы лыжи навострили, господин? — хитро прищурившись, поинтересовался Гаврош. — Не за ворота ли? — Именно туда, малыш. — Это я-то малыш? — он разочарованно почесал в затылке. И продолжил деловым тоном: — А с вами нельзя? А то меня одного не пускают, а я Эпонину найти хочу. Маманя тут, сестрица Азельма тоже, один братец тоже. Папаня по земле грязь месит. А вот Эпонины нет. Я и через стену перелезть пытался, и со стражем поговорить, и даже подкоп делал, да всё без толку. Говорят, что мал я ещё. А мне надо. Долго Вальжан не думал. Он не знал сестру этого мальчика, но был уверен, что за свою короткую жизнь эта девушка едва ли успела натворить больше, чем её мать. Но её мать, наверное, успела получить отпущение грехов, а потому попала сюда безгрешной. — Да, малыш. Идём. — При одном условии, — фыркнул Гаврош. — Не называй меня малышом. Вальжан усмехнулся и потрепал его по голове, а Гаргулья спросила с недоумением: — Но разве не ты должен ставить условия? Это ведь ты помогаешь ему. — Это шутка, — отозвался Вальжан. — Не понимаю, — вздохнула Гаргулья. За ворота они вышли втроём, и никакого стража там не оказалось. — Он, наверное, появляется, если выйти нельзя, — вздохнул Гаврош, поднимая с земли камешек. В следующее мгновение, метко пущенный, камешек уже перелетел через ворота. J. В тот раз, когда у него убрали «вилку», оставив две глубокие раны кровоточить, он спросил: — Значит ли это, что гордыня моя искуплена? Но ответа никакого не последовало. Жавер даже подумал: могут ли служители слышать его? И если нет — зачем сдерживать крики? Хотя нет, они всё равно не дождутся от него ни звука, даже если эти звуки им не слышны. — Длань Его тяжела, — твердили хором служители. — И ты вновь ощутишь на себе тяжесть её. Жавер мог бы снять рубаху и лечь на пол, не дожидаясь приказа — он уже легко догадывался, какой приказ за каким следует, но одно дело быть покорным, терпя заслуженную кару, другое — согнуться перед мучителями. — Длань Его тяжела… Рычаг в этот раз опускал другой служитель, высокий, намного выше прошлого. Этому не требовалось виснуть на рычаге всем весом, чтобы хотя бы сдвинуть его. Плита опускалась ещё медленней, ровней, чем в прошлый раз. Она ни разу не стукнулась от стены комнаты. — Длань Его… Жавер закрыл глаза. Сейчас в нос ударит запах крови, и на губах появится привкус ржавого железа. А потом плита прижмёт его к полу, не давая вдохнуть, ломая нос и рёбра, упираясь в бедренную кость. И он будет лежать, захлёбываясь собственной кровью — такой же красной и густой, как жидкость в клепсидре. А потом он потеряет сознание, потому что умереть здесь нельзя. V. — Так нам не брехали, получается? — присвистнул Гаврош, который ради такого дела даже перестал напевать свою неизменную песенку. — И это самонастоящее Чистилище. — Приют заблудших душ, — кивнула Гаргулья. Ворота сюда были выше и из красноватого, похожего на гранит камня. Засов также был отодвинут, однако прямо за воротами обнаружился страж. Похожий на Гаргулью, только на две головы выше ростом и одетый в серое, он терпеливо слушал ругань, которую обрушивал на него растрёпанный молодой человек, одетый в грязную и мятую одежду. — Всего день, бездушная ты тварь! Завтра я задеру голову повыше и пройду мимо тебя, да ещё плюну! И с удовольствием плюну, ты учитывай, гнусная твоя рожа! Вырядился и стоит себе, в ус не дует! Хотя у тебя и усов-то нет! Тьфу! Пропусти, а? Днём раньше, днём позже, а мне мочи нет уже! А, молчишь, чурбан! Ну молчи, молчи! С ног до головы завтра оплюю! И он пнул лежавшую у ног бутылку так, что она перелетела через ворота и разбилась с другой стороны. И тут же — к лёгкому изумлению Вальжана — под ноги молодому человеку выкатился точно такая же бутылка. Вальжан подумал было, что нужно вмешаться, но Гаврош опередил его: — Эй, Грантер, чего ты его ругаешь? Чем он провинился, кроме постного хлебала и серой тряпки? Молодой человек уставился на Гавроша, словно не узнавая, а потом воскликнул: — Я-то думал, ты в Раю яблочки ешь! А ты здесь! Но разве мелкоту не всю в Рай отсылают? — Всю-всю, — уверил его Гаврош. — Только я ушёл оттуда. Эпонину найти надо. Ты её не видал? — Да чёрта лысого я тут видал! — вновь выругался Грантер и ткнул пальцем в стража ворот: — Вот этого самого! — И чего ты костеришь его? — Мне всего день тут киснуть остался, а я пораньше уйти хочу. Других найти… ты понимаешь? Тут вот их нет. Гаврош помрачнел: — Там их тоже нет. Умерли без покаяния. Это мне маманя объяснила. Она быстро всё вызнала. — Тогда мне в Ад нужно, — отрезал Грантер. — Но туда я тоже пытался пойти! И тоже не пустили! Говорят: срок не пришёл! Это в Ад-то! Крючкотворы проклятые! Не заметил я, чтобы туда народ ломился!.. Пока они так беседовали, Гаргулья тихонько объясняла Вальжану, что в Чистилище обычно попадают не навсегда, а только на какой-то срок, а когда срок исчерпан, кара их считается свершившейся и вина искуплённой. И тогда бывший грешник может идти в приют чистых душ и наслаждаться его покоем и красотой. — И карой может быть, например, вот эта бутылка. Он много пил при жизни, за то и страдает, видя рядом только пустую бутылку. Но когда срок его придёт, он сможет выкинуть бутылку, и она больше не появится. — А кто остаётся здесь навек? Гаргулья вздохнула: — Не знаю. Этого давно уже не было. «Как чувствуют себя те, кто обречён коротать дни здесь?» — думал Вальжан, оглядываясь. Конечно, пейзаж здесь был не слишком радостный — пасмурное небо, жухлая трава, но всё же от ворот через каменистое поле вела ровная тропинка, а вдалеке видны были ряды небольших домов. Цветные крыши придали бы живописности этим домам, а маки, васильки и ромашки — полям. Вот сюда бы того старика, что говорил о розах… хватило бы пригоршни маковых семян, чтобы поле стало веселей. Но тусклые цвета, видимо, были особенностью Чистилища. Пара подсвечников, выглядывающих из сумки, сияла здесь, словно две звезды в ранних сумерках. — Слушайте-ка, господин, — обратился Гаврош к Жану Вальжану. — А мы денёк тут задержаться можем? Друг мой с нами идти хочет, но ему раньше завтрего нельзя. — Задержимся, — обещал тот. — Прямо тут и остановимся до завтра, только чтобы больше никакой ругани. — Серьёзный старикан, — пробормотал Грантер, а потом хлопнул в ладоши: — А я же видел тебя! Со всеми вместе! Ты ещё пристрелил кого-то… — Никого я не пристрелил, — пробормотал Вальжан. — Давайте на поле сядем. Земля-то тут не сырая? — Ну уж простуда нам не страшна, — засмеялся Гаврош. — Сиди на земле сколько хошь! Люди расселись кружком, а Гаргулья — служитель — замерла в стороне. — Я б предложил за вином скоротать часы, — сказал Грантер, — да только пустая у меня бутылка. Зато её швырять сколько угодно можно. Всё равно возвращается. — Дай-ка, — обрадовался Гаврош. Как следует размахнувшись, он зашвырнул бутылку подальше, но всё же едва-едва не попал за ворота — она разбилась о самую верхушку стены. В то же самое мгновение, когда осколки посыпались к основанию стены, к ногам Грантера подкатилась новая бутылка. — Ха! — крикнул Гаврош. — А ну ещё раз… — Сядь-ка, малыш, — велел Вальжан. Он не вмешивался в игры детей на поляне под храмом, но решив однажды вмешаться в происходящее, больше не мог позволить себе оставаться в стороне даже в мелочах. — Мы будем разговаривать или молиться. Гаврош скривил кислую мину, а Грантер расхохотался: — Ты точно пристрелил того шпиона, а теперь молишься! Ну дела! — Я не убивал его. — Рассказывай!.. Пожалуй, долгий рассказ отвлёк бы Гавроша и Грантера от ругани и глупых игр, а потому Вальжан рассказал им о том, что на самом деле произошло. Гаргулья тоже слушала, ловя каждое слово. А потом сложила руки на груди и робко спросила: — Ты не убил врага? — Не был он моим врагом. Он был просто человеком, который не заслуживал смерти. — Он был их врагом, — Гаргулья кивнула в сторону Гавроша и валявшегося на земле Грантера. — Это не важно. — Но ты мог не спасать его? — Мог. Я не за тем туда пришёл. — Но почему тогда спас? В этом мире посмертного воздаяния очень мало знали о милосердии, и чем дальше, тем это меньше обескураживало и больше пугало. Ночь прошла за разговорами с Гаргульей, которая всё не понимала, что такое жалость и как можно быть милосердным. — А если бы он был врагом? И тогда бы спас? — Мы должны прощать врагов. Вот как здесь грешникам прощаются их проступки. — Они их искупают, — возразила Гаргулья. — Как в тюрьме или на каторге, — поддакнул Гаврош. — Не очень-то это на прощение похоже. А некоторые и вовсе не всю жизнь попадают. Но это в Аду. — Из Ада нельзя выйти? — Грешные души пленены там навек, — спокойно подтвердила Гаргулья. — И вечны их муки. Хотя это так тяжело… нам тяжело. Но мы терпим. Вальжана вновь передёрнуло, и он не выдержал. Вскочив на ноги и нависая над Гаргульей, которая ему едва до плеч доходила, он заговорил с нажимом и слишком громко для тиши Чистилища: — Терпение не в этом, глупое создание! Терпение в том, чтобы быть снисходительным к их проступкам! В том, чтобы понимать: нет душ, которые были бы черны изначально! В том, чтобы… чтобы помнить: от зла только зло рождается, а добро родится лишь от добра! Вы не должны быть сверх меры жестокими… нет, вообще не должны быть жестоки — в этом терпение! Гаргулья, напуганная таким резким выступлением, молча глотала слёзы. А потом выдавила: — Так как же… мы нарушили завет?.. Мы все… Как же мы… Как же Он не вмешался?.. — Я бы тоже хотел это знать, — пробормотал Вальжан уже мягче, вновь усаживаясь на землю. — Но мы узнаем. И потом вы больше не будете его нарушать, вы всё исправите. Грантер всё это время проспал, обнимая бутылку. Проснулся он в тот самый момент, когда время его наказания истекло. Протерев глаза и оглядевшись, он — в последний раз и с огромным удовольствием — запустил бутылкой в ворота. И сумел перекинуть. Когда бутылка исчезла, он повернулся к остальным и спросил: — Идём? J. — Искуплена ли моя ошибочная вера, что я хозяин свой судьбы, теперь? — спросил Жавер, когда пришёл однажды в алую комнату и не увидел плиты под потолком. Ему не ответили. Один из самых высоких служителей связал ему руки за спиной, другой, крутя рычаг, спустил с потолка большой крюк, а третий, громыхая цепями, приковал к ногам Жавера два чугунных ядра. Дыба. — Ты думал, что поднимаешься выше прочих, — твердили служители. — Узнай теперь, как грехи твои тянули тебя вниз. Жавер поднял руки вверх и почувствовал, как железо крюка холодит запястья. Тут же его дёрнуло вверх. Резкий толчок отозвался болью во всех конечностях и в рёбрах, которые не успели зажить после тяжести каменной плиты. — Ты думал, что поднимаешься выше прочих… Жавер чувствовал, как растягивается его тело, как выходят из суставов локти, колени и плечи. Боль ослепляет, но боли он не боится. Даже такой. «На дыбе часто пороли или прижигали раскалёнными щипцами», — отстранённо подумал он. Только здесь, видимо, так не принято. Одна мука за раз, не меньше, не больше. Последнее, что Жавер помнил перед тем, как вернуться во мрак, — как он валится на пол и как тягуче каплет красная жидкость в клепсидре. V. Когда они подошли к воротам Чистилища, никакого стража там не оказалось. — Что же, — великодушно заявил Грантер, — всё равно плевать в него я не собирался. Я только угрожал. Он оставил своих спутников ждать у ворот, а сам убежал «отметиться и сразу назад». Вальжан подумал, что, наверное, то чувство, которое испытает этот молодой человек, попав из серого Чистилища на залитые ослепительно ярким светом поляны, мало с чем сравнимо. И, возможно, они задержатся здесь немного дольше, чем собирались, потому что он не станет торопиться с возвращением. Но Грантер вернулся очень быстро. И лицо его выражало только облегчение: от утомительного дела избавились, можно идти дальше — к цели. Они долго шли через каменистое поле под тусклым небом. Гаврош насвистывал, Вальжан был погружён в размышления о том, что ждёт их впереди, в «приюте грешных душ», как называют его служители. А Гаргулья, не удержавшись, спросила Грантера: — Тебе понравилось там, где живут чистые души? Грантер скривился и покачал головой: — Солнце яркое. Птицы орут. Детей много. Откуда в Раю столько детей?.. Тут поспокойней как-то. Не уверен, что выдержал бы всё это пение. — Но там так красиво, — мечтательно проговорила Гаргулья. — Там, откуда я пришла… — А ты откуда? — Из приюта грешных душ, — вздохнула Гаргулья и коротко поведала собственную историю, обойдясь в этот раз без слёз и смущения. Гаврош как будто и не слушал её рассказ, но едва она дошла до причин, по которым её выгнали, перестал свистеть и навострил уши. Грантер же, напротив, стал насвистывать, чем заслужил обиженный взгляд Гаргульи. — Не понимаю, зачем вы все туда хотите, — говорила она. — Там всё уродливое, тёмное, неправильное. Только грешники… — она обернулась и покосилась на шедшего позади Вальжана, — люди иногда красивые… вот как тот, из-за которого меня выгнали. Грантер пнул придорожный камень и безразлично спросил: — А его сильно мучили, того красавчика, на которого ты засматривалась? — Сильно? — она нахмурилась. — Я была с другим занята — вот с ним тяжело приходилось. Особенно плиту опускать. А тот грешник… другой, белокурый… я не видела, что с ним делают. Но как со всеми, наверное. — А что делают со всеми? — вмешался Гаврош. И Гаргулья принялась рассказывать. И чем сильней Жану Вальжану не хотелось слышать её, тем внимательней он слушал. Рассказывала она долго и охотно — они успел пройти всё поле, миновать дома и брели теперь сквозь прозрачный ивняк. Откуда-то тянуло запахом речки. И впервые за всё время, проведённое под пасмурным небом Чистилища, Вальжан услышал что-то, кроме звука собственных шагов и голосов спутников — где-то за ивами квакали лягушки. Оправившись от стыда и страха, Гаруглья стала разговорчивой. Не чувствуя той боли, которую испытывают люди, не сопереживая ей, она с удовольствием, как школьник, отвечающий задание, к которому долго готовился, перечисляла страшные пытки, предназначенные для грешников. Пытки эти словно сошли со страниц древних и современных книг, посвящённых тому, как причинить жертве самую мучительную боль. «Но зачем это? — думал Вальжан. — Разве Бог не милосерден? Разве не прощает он и самых заблудших детей своих?» Грантер и Гаврош, напротив, притихли за время пути. Словно оба они были погружены в те же мысли, что и Вальжан. Пока Гаргулья рассказывала, Грантер слушал молча и забыл даже изображать безразличие, а Гаврош, мрачнея с каждым словом, иногда ещё уточнял: — А сколько весят эти ядра? И крепкие ли верёвки? А из чего из делают, что они прилипают? Гаргулья неуверенно что-то бормотала в ответ — наверное, она никогда не задумывалась об этом. Внятный ответ у неё нашёлся только на один вопрос: — А с девочками тоже так? — С детьми? Но у нас нет детей… — Ну… с женщинами? — Тоже. Они кричат всегда, так визгливо, — тут она сбилась, покраснела, поняв свою ошибку, и быстро-быстро сказала: — Я была рада, когда меня перевели к тому грешнику, к молчаливому. Рассказ свой Гаргулья была вынуждена прервать, потому что ивняк кончился и они вышли на маленькую площадь перед воротами, возле которых стоял страж. J. — Что же, — спросил Жавер, когда вернулся в алую комнату и не увидел там ни крюка с ядрами, ни плиты под потолком, — в этот раз вы вырвете мне ногти, чтобы я не думал, что держал всё в своих руках? Он мог стоять, не держась ни за что, мог двигать руками, хотя совсем недавно — за мгновение до погружения во тьму, руки и ноги его висли как плети. Раны заживали быстрей, даже те, которые на самом деле нельзя было исцелить. — Или устроите пытку водой, чтобы я понял, как всю мою жизнь задыхалась душа моя от жизни в грехе? Служители обступили его. Жавер слышал их сиплые вздохи совсем рядом. — Или, — продолжил он, — вы посадите меня на кол, придумав этому какое-нибудь объяснение? Служители молчали. — Какой грех сегодня я буду искупать? — почти прорычал он, потому что молчание в ответ на вопросы было хуже пыток. И тогда невысокий служитель выступил из кольца других и, задрав голову так, что капюшон едва не упал с лица, прошипел: — Не будет никакого искупления. Ни тебе, ни другим. Никому. V. — Вам туда не нужно, — сказал одетый в серое страж и смерил взглядом Вальжана. — Нужно, — просто отозвался он. Когда тишь Чистилища была почти позади, нетерпение возросло, и хотелось просто оттолкнуть стража и пройти дальше, пройти в эти ворота, миновать тёмно-красные стены — и узнать, что же дальше. И найти наконец объяснение тому, что творилось здесь. — Там только муки, боль и вопли грешных душ, — настаивал страж. Он был на голову ниже Вальжана, но не отступил ни на шаг, когда тот подошёл к нему очень близко. — Тоже мне, удивил! — воскликнул Гаврош. — Мы, может, от птичек с лягушками устали! Страж на него и не взглянул. — А тебя вообще туда не пустят, — предупредил он Гаргулью. Та смутилась и спряталась за Вальжана. — Ты мне скажи, — вмешался Грантер, который тоже изнывал от нетерпения, — тебе по правилам надо нас предупреждать? Я уже заметил, у вас всё по правилам. И плюнуть без правил нельзя. — Да, я должен предупредить вас, — кивнул страж. — И я предупредил. Теперь идите, если желаете. Жан Вальжан посторонился, пропуская вперёд Грантера с Гаврошем, и спросил тихо у стража: — Скажи-ка, кроме нас, кто ещё проходил мимо тебя? — Кроме вас? — страж свёл на переносице брови. — Не помню таких… но, может, до меня было. — До тебя? И давно ты тут сторожишь? Страж только головой покачал: — Давно, очень давно. Когда окольцовывающая Чистилище стена из тёмно-красного камня осталась позади, вокруг стало очень холодно и резко потемнело. Вальжан всматривался в сумрак, пытаясь разглядеть там, впереди, что-то похожее на ворота или стену, но там была только пустота, словно в нескольких шагах от них земля заканчивалась обрывом. Небо здесь было затянуто низкими тучами. Грантер передёрнул плечами: — Жуткое место. Гаврош хотел было кинуться вперёд, но Гаргулья схватила его за рукав. — Ты упадёшь один. Мы пойдём все вместе. Она вся дрожала — не от холода, догадался Вальжан, от страха, что даже серебро не поможет и она не попадёт обратно. Но, несмотря на страх, сейчас Гаргулья выглядела намного уверенней: даже Гаврош подчинился, не отпустив ни единой шуточки. Близость дома придаёт сил, каким бы этот дом ни был?.. И вот таким голосом, наверное, она отдавала приказ несчастной грешной душе перед тем, как начать новую пытку… — Там обрыв, широкий и бездонный, — говорила она, мелкими шажками двигаясь вперёд. Вальжану и остальным нелегко было подстраиваться под её шаги, но идти быстрей она не позволяла. — А по центру лестница, к которой с нашей стороны перекинут висячий мост, а с другой стороны ничего нет, потому что здесь всё кончается, и дальше ничто. На мосту стоит страж, похож на того, что мы видели, но высокий и злой. Он вас предупредит, а меня не пустит. Потом, если всё получится, мы через мост перейдём. Там будет большая винтовая лестница. И ниже — от неё будут маленькие мосты расходиться к… комнатам. Где грешники находятся. Там ведь ни сада нет, ни поля. Только комнаты: в чёрных отдыхают, в красных работают. Все, и мы, и они. И там можно будет один раз перейти по мостику, а дальше уже ходить вдоль… О! Вот, смотрите… мост виден уже! Действительно впереди сквозь сумрак проступил силуэт моста. Высокие столбы, к которым крепились цепи моста, венчали украшения, сделанные в виде узких переплетённых языков пламени. И возможно, где-то ещё они были бы красивы, но здесь один их вид внушал ужас и отвращение. Сквозь сумрак слышался свист ветра и скрип цепей, державших мост. На мгновение Вальжан почувствовал запах гнилых речных водорослей. Он покосился на сумку, в которой лежали подсвечники. В сумраке серебро светилось ещё ярче, ещё чище. И хотелось смотреть только на этот свет, потому что всё вокруг угнетало. Но сейчас нужно было действовать, а не смотреть. Он остановил Гаргулью. — Этот страж может не пустить кого-то, кроме тебя? Грантер прав: тут всё по правилам, не ли какого правила, что ему или Гаврошу нельзя пройти? Или мне? Гаргулья пожала плечами: — Нет. Других правил нет. — Хорошо. Вальжан спрятал один из подсвечников поглубже в сумку, там, чтобы нельзя понять, что их на самом деле два. Тот, кого можно подкупить, может начать торговаться, потому не стоит показывать, что у него есть выбор: получить больше или меньше. Вблизи пилоны моста оказались огромными — венчавшие их языки пламени тускло блестели далеко в вышине, сам же мост был очень узким. Ветер здесь свистел ещё громче, и из открывавшейся под ногами пропасти несло холодом. Дорогу к мосту перегородил рослый, одетый в чёрное страж, выше тех, кого они встречали до сих пор, со сведёнными на переносице бровями, из-под которых мерцали светлые, как у Гагульи, глаза-плошки. — Вы кто такие? — спросил страж, обращаясь к Грантеру, потому что Вальжан держался в стороне, а Гаврош пошёл к пропасти, наверное, чтобы в неё плюнуть или бросить камешек и убедиться, что она, как сказала Гаргулья, бездонная. — Мы вроде как в гости, — ответил Грантер. — А что, нельзя? — Здесь нашли свой последний и вечный приют души тех, кто при жизни совершил дела, за которые ни одним наказанием не расплатиться, — торжественно заявил страж. — Потому они переживают здесь вечную муку. — Просто так, выходит? Наказанием они всё равно не расплатятся же, — раздражённо перебил его Грантер. — Мучаете их, потому что вам так хочется? — Наказанием за их дела стала вечная мука, — стража было не сбить, да и он едва ли вообще услышал Грантера. — И не в вашей власти утишить их боль. — Хорошо-хорошо, — закатил глаза Грантер, — пройти можно? — Вы можете пройти. Страж посторонился. Длинный балахон его скользил по чёрным камням у моста. Первым на мост ступил Грантер. Выругавшись, он пошёл вперёд, крепко держась за потёртый канат, бывший там вместо перил. Следом побежал Гаврош. Он в три шага обогнал Грантера и вприпрыжку зашагал по мосту, ни разу даже не коснувшись каната. До Вальжана даже донеслось: Огрызок на обед – Вольтеру горя нет!.. Подошла очередь Гаргульи. Она провела рукой по голове, надела капюшон и нахмурилась. И только после этого подошла к мосту. — Нельзя, — коротко произнёс страж и выставил вперёд свой посох, который украшали такие же переплетённые языки пламени, как на мосту. — Совсем? — спросила она, опуская долу глаза. И сложно было понять, искренне она это или чтобы страж не заподозрил, что всё подстроено. — Ты знаешь. — Но если... — еле слышно прошептала она, и тогда вперёд выступил Вальжан, который до сих пор, стараясь не привлекать к себе внимания, смотрел в пропасть и вдыхал запах гнилых водорослей и — откуда-то взявшийся — городского водостока. — А я могу пройти? Страж хмуро поглядел на него. — Здесь нашли свой последний и вечный приют... Между ними состоялся тот же разговор, что между стражем и Грантером с одним только отличием: Вальжан стража не торопил, а то, в свою очередь, говорил куда менее торжественно, потому что всё его внимание было поглощено выглядывающим из сумки Вальжана подсвечником. На словах: «Вы можете пройти» Гаргулья кинулась к стражу: — Пропусти меня, ты же знаешь: меня прогнали... случайно... они ошиблись! Ошиблись! Она дёргала его за балахон, хватала за руки, даже на колени упала, но страж, конечно, был неумолим — или просто безразличен, потому что видел только сияние серебра перед глазами. Во всяком случае, сделка прошла так гладко, как никто из путников даже не рассчитывал: хватило тонкого намёка, что подсвечник может перекочевать из сумки человека в руки стража, если тот пропустит несчастную, которая так горячо умоляет. Ступив на мост, Вальжан едва удержался от желания сразу схватиться за поручень: узкий, лёгкий, мост раскачивался под порывами ветра, и цепи скрипели, и тьма почти под ногами была непроглядна. Он шёл и думал о тех, кто переходит этот мост, чтобы навсегда остаться по ту сторону, и о тех, кто наслаждается покоем и счастьем по другую сторону от Чистилища. И что первые возненавидели бы вторых за то, что вторые забыли о первых. И о том, будет ли его падение бесконечным, если он оступится. Из темноты выступала огромная лестница, оплетавшая чашу клепсидры. И по краю этой чаши вилась надпись: «Будьте терпеливы». Мимо почти приплясывая прошла Гаргулья. Ей перила были не нужны: ветер и ходивший туда-сюда мост были для неё как встречные потоки воздуха для птиц. J. Потом, оставленный ненадолго во мраке и одиночестве, он прижимал руки к невидимой во тьме, но всё прохладной каменной стене. Боль в исколотых тонкими длинными иглами руках это не успокаивало (Жавер почти угадал с вырванными ногтями), но помогало сосредоточиться. Служители слышат его мысли? Пускай слышат. Это место было ничем не лучше тюрьмы, ничем не лучше Тулона, где ему довелось служить. Эти существа не знали жалости, но они и справедливости не знали, потому что истинная справедливость — тут вопреки всему боль стихла — не может быть жестока, не должна быть жестока. Когда — ещё по тут сторону порога, отделявшего жизни о смерти — Жавер думал о посмертном воздаянии, то он был далёк от подобных мыслей. Каждый, полагал он, получит то, что заслужил, безо всякого снисхождения, безо всякой милости или жалости. И справедливости неведомо добро. Но ведь потому он и переступил это — последний — порог. Он ошибался. Он не мог больше поступать так, как поступал всегда, но и иначе не мог. Вот только почему, думал он во мраке, касаясь тыльной стороной ладоней стены, здесь, по эту сторону, нет ни искупления, ни милосердия?.. Пусть не для него — он не заслужил, но для других. Хватило всего нескольких слов служителей, чтобы это место вдруг оказалось не бездной адской, где во тьме стонут от вечной боли души самых страшных грешников, но какими-то застенками, где по неведомым причинам и с пугающей старательностью пытают всех, кому не посчастливилось здесь оказаться. Это было мелко и недостойно. Как мелко и недостойно было для полицейского работать вполсилы, пока ему не приплатят. И как в подобном поведении слуг закона не было ничего от служения справедливости, так и в бездумных пытках Жавер видел мало от... Он вздрогнул и отошёл от стены. А потом появились служители и его вновь повели в освещённую алым комнату. Как всегда не было никакого пути между комнатами, только несколько шагов во мраке — и алый свет вокруг. И снова служители обступили его, сжимая тонкие иглы. Дожидаться, пока они схватят его за руки, Жавер не стал. Он растолкал служителей — от неожиданности почти все повалились на пол, хотя едва ли ослабевший от постоянных пыток Жавер мог всерьёз им причинить вред, — и кинулся к тому углу, где, как ему казалось, могла быть дверь. Никакой двери там не было, но схватили его не сразу. Он успел швырнуть несколько свечей и факелов на пол, запахло горелой тканью — вспыхнули чьи-то балахоны и рубаха на самом Жавере. Но он ничего не чувствовал. Ему нужно было вырваться отсюда, чтобы понять, что происходит. Только в этот раз не удалось. V. Мост перестало качать только у самой лестнице. Она оказалась широкой с высокими ступенями и сделанной из того же чёрного камня, что Вальжан видел по ту сторону моста. — Долго вы, господин, — фыркнул Гаврош. — Мы уже без вас идти решили. Гранер стоял на второй ступени, а Гаврош и вовсе сидел на перилах, готовый в любое мгновение съехать по ним. — И далеко бы вы ушли? — надменно поинтересовалась Гаргулья, которой не нравилось, когда Гаврош и Грантер были недостаточно вежливы с Вальжаном. Гаврош показал ей язык, а Грантер сказал: — Мы... ну ладно, парнишка придумал кое-что. Ну и я подсказал. Вот эти часы... — он показал пальцем на гигантскую клепсидру, вокруг которой вилась лестница. Чем уже становилась стеклянная труба, по которой стекала жидкость в водяных часах, тем шире делалась лестница, — они зачем тут? Гаргулья расправила своё широкое одеяние и сказала: — По этим часам проверяют клепсидры, которые стоят у грешников. Я об этом рассказывала уже. — И если их, например, разбить, — продолжил Грантер, — то тут же переполох начнётся, верно? Вмиг их ненаглядный порядок нарушится. — Именно так, — испугалась Гаргулья. — Но зачем?.. Это такие большие часы, такие хорошие, полезные. — Вредные, пока по ним пишут расписание пыток, — отрезал Грантер. — Ты скажи, я прав или нет? — Прав, конечно, — с дрожью в голосе отозвалась она. — Тогда, — воскликнул Гаврош, и глаза его сияли, — нам нужно отыскать камень побольше и спуститься пониже. — Камень? — Гаргулья схватилась за голову. — Но стекло толстое, а ты такой маленький... как ты сможешь?.. Гаврош хлопнул себя по колену: — Ха! Нет такого стекла, которое я не разобью увесистым булыжником! — Тогда, — Вальжан положил руки ему на плечи и легонько тряхнул, — будь добр, отыщи этот булыжник поскорей. — А мы пока осмотримся, — добавил Грантер. — А я найду тех, кто меня прогнал, — заключила Гаргулья. Она, напевая песенку Гавроша, поскакала вниз по ступенькам. Сам же Гаврош неохотно слез с перил и побрёл за своим увесистым булыжником. Вернулся он быстро, волоча в своём платке камень размером с кулак Вальжана. — Вот этот сойдёт! — он помахал своим свёртком перед глазами, и камень опасно качнулся в сторону его виска. — Да ты не докинешь! — Ха! Это ты не докинешь, Грантер. А у меня он сам как миленький полетит. А теперь… господин, помоги мне. И не жди, что я свалюсь. С помощью Вальжана он взобрался на перила, подмигнул на прощание и заскользил вниз, едва держась свободной рукой. Грантер скривился, словно его тошнило, но сказал с ноткой восхищения: — Бр-р. Как только не боится. — Он повертел головой и ткнул пальцем вниз: — Глядите-ка, вон те мостики, про которые она говорила. И двери. И переходы. Может, в разные стороны разойдёмся? — Нет, — покачал головой Вальжан, — пока мы пойдём вместе. — Гаврошу можно, а мне нет? — разочарованно хмыкнул Грантер, который уже давно места себе не находил от нетерпения и тревоги. Но отпускать его в одиночестве не стоило. — Да. Мне понадобится помощь. Идея Гавроша ехать по перилам оказалась весьма здравой, когда выяснилось, что каменные ступени были разной высоты и некоторые Вальжану приходились почти до колена. Спускаться было не слишком трудно, но говорить не получалось. Потому, одолев десяток ступеней, Грантер остановился, чтобы перевести дух и спросить: — И в чём помощь? — Нам с тобой нужны балахоны служителей. J. Посреди тонувшей в красных отблесках комнаты стоял укреплённый в полу кол, толщиной с руку и со слегка заострённым концом. Жавер бросил на него короткий мрачный взгляд. Кол тускло блестел, а значит, его смазали маслом. Чтобы не сразу проткнуть им внутренности. Чтобы жертва дольше мучилась. — У вас кончились идеи, и вы решили воспользоваться моими? Но дожидаться ответа он не стал. Снова растолкав служителей, он бросился к клепсидре. Двери в комнате он не увидел — в прошлый раз всё произошло слишком быстро, а до того ему просто не было нужды искать эту дверь. Теперь же что-то подсказывало — если сломать часы, служители растеряются — ведь время пыток они вымеряют по ним. И тогда он сможет хотя бы как следует осмотреться. Не подумав, первый удар по часам он нанёс кулаком и едва не взвыл от боли в исколотых иглами пальцах. Ошибка разозлила и придала сил. Отпихнув сразу трёх служителей, Жавер пнул вытянутый сосуд с отмечавшими время делениями, из которого капала красная жидкость. Удар отозвался эхом боли в искалеченных суставах, но Жавер продолжал колотить часы, не замечая, что все пятеро служителей вцепились в него, а кто-то даже повис, и тянули назад, но сдвинуть не могли, потому что он словно стал таким же тяжёлым, как плита, висевшая недавно под потолком. Когда от часов остались одни осколки и пятна красной жижи на полу, Жавер остановился, а служители выпустили его из рук. Он тяжело дышал, осматриваясь, вглядываясь в каждый угол. А они — они растерялись. До сих пор работавшие так слаженно, служители смотрели друг на друга, разводили руками, кто-то вздыхал, кто-то даже всхлипывал. И ни один не смотрел на Жавера. — Нужно, — неожиданно сказал низенький служитель, — увести в другую комнату. Там есть клепсидра. — Где есть свободные комнаты? — спросил другой служитель. — Я поищу, — предложил третий. — Должны быть. Их голоса звучали испуганно, словно эти трое впервые решились сделать что-то самостоятельно. Жавер шагнул следом за третьим служителем — тем, кто собрался искать новую комнату, но, верно, надежда вернула силы остальным — и они удержали его так же легко, как удерживали прежде. Но теперь — пусть даже не один — он выйдет за пределы этой комнаты. И тогда, может быть, сумеет что-то понять. V. Спустившись ещё на пару десятков ступеней вниз, они перешли по мосту к «камерам». Сновавшие туда-сюда служители их будто не замечали — что закономерно, ведь ни Вальжан, ни Грантер не были их делом. Но тем проще оказалось приметить парочку служителей повыше ростом и избавить их от балахонов. Этот словно никто не заметил. Все служители куда-то бежали, о чём-то перешёптывались. По обрывкам реплик Вальжан понял, что произошло нечто необыкновенное: то ли кто-то хотел сбежать, то ли что-то сломалось (а ведь и того, и другого здесь не случалось уже бесконечно давно!). Не утерпев, Грантер толкнул одну из дверей — и оказалось, что она не заперта снаружи, но изнутри такая гладкая и так плотно прилегает к косяку, что невозможно открыть. Тот, кто был внутри, зарычал: — Уже?! Идите сюда! Я готов к новым пыткам! Камера тонула во тьме, и говорящего не было видно, но в голосе этом осталось мало человеческого. Там, во тьме скрывался зверь, лишь по случайности обладавший возможностью говорить. Грантер торопливо прикрыл дверь. — Мы будем их выпускать? — прошептал он, потому что мимо как раз бежали три служителя с пустой клепсидрой. — Этого я бы не стал. — Да, здесь не только невинные… — неуверенно проговорил Вальжан. Но эти слова — и складки балахона под руками, и чёрная ткань капюшона, падающего на глаза, — вдруг стали отвратительны. Он почувствовал себя одним из служителей. Но кто он такой, чтобы судить, кого можно выпустить, а кого нельзя? И здесь слишком много дверей: открывай все или не открывай ни одной. И он, сбросив капюшон, сказал Грантеру, на чьём лице застыла ироническая гримаса: — Открывай все. Грантер открыл первую дверь, и они поспешили дальше. Чтобы не привлекать внимания служителей (которым, впрочем, и так было мало дела до них), они только слегка приоткрывали двери или, не глядя, не останавливаясь, толкали их. Сделав несколько шагов, Вальжан всё же оглянулся: из той, первой, двери как раз появился человек — тёмный силуэт, подобный силуэтам служителей. Несколько мгновений человек стоял непозвижно. Озираясь, словно нюхая воздух. А потом метнулся к одному из мостиков. И будто растворился среди служителей. Вальжан успел только подумать, что силуэт этот ему смутно знаком — и уже нужно было торопиться дальше, потому что Грантер почти бежал вперёд. Конечно, он искал своих друзей. А Вальжан искал правду, и потому не мог идти слишком быстро. Они миновали с полсотни дверей, когда неожиданно вернулась Гаргулья. Глаза её сверкали самым неожиданным из всех чувств, которые она могла бы испытывать, — злорадством. Она едва в ладоши не хлопала. — Слышали?! — зашептала она, как будто и не заметив, что оба её спутника одеты теперь иначе. — Слышали?! — Она повернулась к Вальжану: — Это просто справедливо: они выгнали меня… хотя я трудилась… и терпела!.. А теперь… теперь!.. — Она сделала паузу и торжественно, торжественней даже, чем страж у моста, провозгласила: — Он разбил клепсидру! И что-то ещё сделал, я не слушала! Но клепсидру! Ха! — Гаврош? — не понял Грантер. Они отошли к мостику, чтобы не стоять на пути у служителей. — Нет! Тот грешник! — Белокурый?! — Нет, — отмахнулась от него Гаргулья. И быстро зашептала: — Тот, с которым я возилась. Молчаливый и злой, бр-р-р. С ним вообще-то легко было, ну молчит, ну скрипит зубами, ну и что? Скрипели многие, и пытались молчать многие. А теперь! Ха! — И что с ним будет теперь? — спросил Вальжан. — Его переводят. В другой комнате будут новые наказания. Пока никто не знает какие — раньше клепсидры не трогали… и нет правил. Но сейчас они решат сами. Они хотят спрятать его поглубже, где хуже всего… где жарче или холодней. Ах, вы бы видели их! Такие испуганные! Такие растерянные! Я отомщена! Она хлопнула кулаком об ладонь. — А ты, — медленно произнёс Вальжан, — могла бы отвести меня туда? Ответить Гаргулья не успела, потому что Грантер, который едва слушал их разговор, открыл очередную дверь — и заорал, забыв об осторожности: — Баорель! Баорель, черти меня сожри! Выходи оттуда! Быстрей! На пороге появился некто, в ком едва угадывался человек: заросший, со свалявшимися волосами. Из одежды на нём была только грязная набедренная повязка. Тело его было покрыто ожогами и кровоподтёками. — Ты… кто? — прохрипел он, тяжело опираясь на плечо Грантер. — Я Грантер, эй! Ты не помнишь? Баорель! Баорель, вспомни меня… Но несчастный только бормотал что-то и в ужасе озирался. Тот, первый отпущенный на свободу, выглядел иначе. Он помнил себя. Но этот… Вальжан отвернулся к Гаргулье и вновь накинул капюшон на глаза. — Отведи меня, — сказал он, сжав её руку. — И как можно скорей. J. Впервые переход от мрака к красному свету не был мгновенным. Жавер в окружении служителей шёл и шёл куда-то, потеряв счёт шагам. Иногда он слышал: — Там холодно. — Тело его промёрзнет насквозь. — Кожа его потрескается. Мясо отпадёт от костей. — Там жарко. — И стены горячи, как жаровня. — Тело его покроют ожоги. — Он почернеет, как головёшка. Жавер не знал, служители запугивают его или там, когда его ведут, в самом деле настолько страшно. Но ему было всё равно. И вдруг все остановились. Впереди стоял кто-то одетый в чёрный балахон с капюшоном, опущенным на глаза. Он был не выше самого высокого из служителей, но намного шире в плечах. Неужели его привели к самому дьяволу? Или кто здесь всем заправялет?.. — Эй, — крикнул он, — ведите его ко мне. — Зачем? — спросил служитель. Из-за спины незнакомого служителя появился ещё один, совсем маленький, и пискнул, уперев руки в бока: — Ведите, когда приказывают. Вы допустили, что он разбил клепсидру. Теперь вы должны слушать его. И меня. Служители растерялись, но кто-то всё же подтолкнул Жавера вперёд и велел: — Иди. Пришлось покориться. И продолжать путь уже всего с двумя спутниками, один из которых, не умолкая, хихикал и шептал: «Скорей бы, ах, скорей бы!», а второй молчал и прятал лицо под капюшоном. Вскоре те служители, что мучили его и обещали то жару, то холод, остались позади, а вокруг стало светлей. И Жавер понял, что идёт уже не по погружённым во тьму коридорам, но вдоль рядов каких-то дверей, многие из которых были настежь открыты. — Там всё-таки есть двери, — пробормотал Жавер. Вокруг царила неразбериха: служители толкались, бежали куда-то, хватали за руки людей, то тут, то там мелькавших среди чёрных балахонов, пытались волочь их обратно в «камеры», но безрезультатно. Люди — слабые, одетые в лохмотья, покрытые кровоподтёками и ожогами, — всё же без труда отталкивали от себя служителей. Но эти двое шли уверенно и не смотрели ни на кого вокруг. Они словно ждали како-то знака. А маленький, к тому же, ждал нетерпеливо. — Что всё это значит? — не выдержал Жавер. — Вы ведёте меня в новую камеру? — Нет, — отозвался высокий. Голос его показался знакомым. Жавер нахмурился и сжал губы. Всё это как будто уже происходило когда-то. Всё это — во всяком случае — до боли в висках было знакомо. И хуже всего, ближе всего — голос этого, в чёрном балахоне. — Нет! Нет! — подхватил маленький, прогоняя наваждение. — Я знаю теперь, что значит терпение! Это не мучить, когда уже болят руки! Это — понимать, что всякий может оступиться, но потом — снова вернуться на верный путь, нужно только руку ему протянуть! Вот что значит настоящее терпение — согласие протянуть руку! От этих слов потемнело в глазах. А потом — на мгновение — всё стихло, все звуки умерли, всякое движение замерло. И медленно, поначалу едва заметно, а потом всё сильней начал дрожать пол под ногами, и снизу, из пропасти, донёсся смутный гул. Двери, даже закрытые, задвигались, захлопали. — Наконец-то! — заорал маленький, тыча пальцем куда-то в сторону. — У него получилось! Жавер обернулся: чаша клепсидры, вокруг которой вилась лестница, медленно оседала вниз. V. — Это Гаврош! — заорал Грантер, окружавшим его приятелям, которых уже набралось около десятка. — У него получилось! Получилось! Служители разбегались во все стороны, прятались в камеры, кто-то рыдал, заламывая руки. Так вела себя Гаргулья, когда они только встретились. Теперь так вели себя все остальные. Вальжан невольно усмехнулся, но улыбка на его губах растаяла, когда он услышал вопрос Жавера: — Что здесь творится? Вальжан обернулся, чувствуя, как сползает с глаз капюшон. Рано или поздно всё равно ему пришлось бы назвать себя. И теперь — не худший момент. — Гаврош сломал часы, — просто ответил он, — чтобы прогнать служителей. Жавер вздрогнул, но в глазах его мелькнуло понимание. — Мальчишка, — пробормотал он, опустив глаза, — пьяница. И вы. Вы сломали клепсидру и выпустили грешников. Кто ещё мог это сделать? — И я! — крикнула Гаргулья. — Я помогала! Она вдруг кинулась к Жаверу и, хватая его за руки, забормотала: — Ты же простишь меня? За плиту? За «вилку»? За… за всё? Ты тоже должен простить! Ведь все прощают! Так правильно! Ты же простишь? Жавер пытался оттолкнуть его, но был, наверное, слишком слаб, да ещё пол под ногами дрожал, и нужно было опираться о перила моста или о стену, а потому ему никак не удавалось отвязаться от Гаргульи. На помощь пришёл Грантер. Он схватил её за шиворот, оттащил от Жавера и спросил, чувствительно встряхнув её: — Где был тот красавчик? Теперь ты можешь показать мне? Но Гаргулья и кивнуть не успела: по ходившей ходуном каменной лестнице бежал светловолосый юноша с Гаврошем на плечах. — Грантер! — вопил Гаврош. — Грантер! Я нашёл его! И разбил часы! Грантер закатил глаза и не двинулся с места, даже Гаргулью не выпустил. Впрочем, она не пыталась вырваться, а только смотрела сияющими глазами на белокурого красавца. Приятели Грантера тем временем всей толпой бросились к юноше с Гаврошем. Последний уже спрыгнул на землю и, подпрыгивая, размахивал своим красным платком. «Анжольрас», — вспомнил Вальжан. Да, светловолосого красавца звали именно так. Анжольрас пожимал руки вмиг окружившим его друзьям, обнимал их, но потом отстранил их и, держась за стену, пошёл прямо к Грантеру. — Я, — заявил тот, одёрнув балахон, — к этому никакого отношения не имею. Это Гаврош. И старикан. И… Грантер умолк. Анжольрас качнул головой и взял его за руку. Гаргулья вдруг всхлипнула. J. Красная жидкость вытекла из часов без остатка. Когда перестало трясти, Курфейрак и Гаврош спустились в самый низ — туда, где лестница обрывалась в пропасть, — чтобы проверить, куда делась жидкость и не нужно ли кого спасать от затопления, и вернулись с сообщением, что всё вылилось в эту пропасть без следа. Остальные разошлись на поиски друзей и знакомых. Комбефер привёл ту девку, которую убили на баррикаде. А Гаврош долго висел у неё на шее, а потом сморкался в платок и жаловался на насморк. Грантер не отходил от Анжольраса ни на шаг, а мелкая служительница, которую Вальжан звал Гаргульей, пару раз вздохнула с завистью, а потом ушла, чтобы собрать разбежавшихся служителей. Жавер сидел в одной из бывших камер и помогать не намеревался. Поначалу он пытался заговорить с кем-то из служителей, но те лишь отмахивались. Потом он осматривал камеры и комнаты, где отдыхали служители, надеясь найти там ответы на свои вопросы. Но с разрушением часов рухнул устоявшийся порядок. — Даже страж с моста ушёл, — заметил Вальжан, который тоже сначала пытался говорить со служителями, а потом что-то искал в камерах и комнатах. Но тоже, видимо, разочаровался. — Тут очень скоро начнётся не пойми что, — пообещал Жавер. — Вы выпустили на свободу преступников, сидеть спокойно они не будут. — Верно. Потому мост сейчас охраняют люди, — спокойно сообщил Вальжан. — Этот страж не должен был уходить! — разозлился Жавер. — Они же все бредят правилами. И порядком. Разбитые часы свели их с ума. — Они тоже слабы. Страж пропустил Гаргулью, хотя не должен был, когда я отдал ему кое-что… — Подкуп? Он позволил себя подкупить?! Я понимаю всё меньше. — Я тоже, — кивнул его собеседник. — И потому пусть друзья Грантера тут наведут порядок. Гаргулья им поможет. А я пойду дальше. Потихоньку возле этой камеры собирались служители. Кого-то Гаргулья тащила за руки, кто-то шёл сам, но все выглядели растерянными и жадно слушали то, что она им с азартом рассказывала. Вскоре кто-то уже повторял: «Терпение — это…» — Вот что, — сказал Жавер, — я пойду с вами. V. — Там, — говорил Грантер, — такой сад! Такое небо! Я такое только в Тулузе видел. И птицы поют, и… — Мы поняли, Грантер, — весело хмыкнул лысый молодой человек, которого все называли Боссюэ. — Ты хочешь отвести нас всех в Рай. Только меня туда не пустят. Наверняка есть какое-нибудь правило, по которому лысым туда никак нельзя. — Нет никаких правил! — засмеялся Гаврош. — Мы тут сами теперь правила устроим! Они столпились у моста, и Вальжану из камеры было хорошо видно и их, и служителей, которым Гаргулья торопливо объясняла то, что успела сама понять о терпении и прощении, и сновавших мимо людей. И вот среди людей он заметил того, отпущенного первым — теперь на нём был чёрный балахон, и он — тень среди теней — едва ли был отличим от служителей. И из камеры Вальжан заметил: Анжольрас проводил эту тень взглядом, а потом — прервав жестом болтовню Грантера — сказал: — Я не пойду никуда. — Но почему? — загалдели остальные. — Я здесь, потому что так должно быть, — тихо отозвался Анжольрас. — Это справедливо. Я здесь — и останусь здесь. Грантер кивнул, словно это не он только что расхваливал прелести райского сада, а Комбефер сказал: — Всё равно здесь нужно поддерживать порядок. Всё складывалось само собой, и Вальжан не хотел задерживаться здесь дольше. Он попрощался с Гаргульей и поблагодарил её за помощь, попросил Грантера и Эпонину приглядывать за Гаврошем. «Это я за ними буду приглядывать!» — пообещал в ответ Гаврош. — Если придёт старик с цветами, — предупредил ещё Вальжан, — помогите ему. И не вздумайте смеяться. Сумку со вторым подсвечником он взял с собой, что стало для Жавера поводом отпустить пару ядовитых (или горьких?) замечаний о том, как всё здесь, за порогом смерти, не отличается от того, что творится там, в жизни. Ветер над бездной стих, и мост не качало, и цепи не скрипели. К удивлению Вальжана, даже темнота вокруг как будто немного рассеялась, и языки пламени над мостом видны были лучше, чем в прошлый раз. И теперь они не были так уродливы: словно чистый серебряный свет окрасил их и придал им более чистые и красивые очертания. — Мы перейдём по мосту, — говорил Вальжан, — а затем по кругу, вдоль пропасти. — Вы всерьёз полагаете, что там, дальше, что-то будет? — донёсся из-за спины голос Жавера. — Разве тут не конец? — Здесь нет Бога. Ни в этой пропасти, ни в саду, ни в храме. Я бы вернулся к храму, но он не нужен мне, когда пуст. Мост только слегка качало от их шагов, и держаться на канат, служивший поручнем, не было нужды. — А потом? Когда найдёте? Пойдёте к этому своему храму? Вы же оттуда пришли? — Не знаю пока. А вы? — Я вернусь к этим мальчишкам. Им там понадобится помощь. Вальжан хотел бы вернуться в храм, хотел бы гулять по саду, отыскать племянников и сестру, помочь тому старику разводить цветы и самому построить фонтан у ворот. Но ему казалось, что дорога назад ждёт его нескоро. Может, истинное Царство Господне только прежде было Храмом, а теперь стало для него долгим путём во мраке. Может, потому что он отвернулся от Храма. Но позади будут теперь неизменно чужие шаги, и чужой голос. И так даже лучше. JV. За пропастью они нашли ивняк и речку, за ивняком — поле, всё в цветущих маках, а потом — сад и залитые солнцем поляны. Только между полем и садом не было ворот, вообще не было никаких ворот, и не было людей. Они долго шли через сад, и слушали пение птиц, а потом вышли на поляну, посреди которой стоял белый домик. — Вот это ваш храм? — спросил один. — Может быть, — ответил другой. На подоконнике лежал листок, исписанный аккуратным почерком. «…мир, в конце концов, таков, как ты сам. Пока ты равнодушен, и мир вокруг тебя будет равнодушным. Но стоит сделать один только шаг, стоит вновь ощутить свою причастность, забыв о тоске и усталости, как всё переменится. И маленького камня хватит, чтобы разбить огромные часы. Не забывай об этом. М.». — Это всё? — усмехнулся один. — Немного сказал вам ваш Бог. — Это для меня, — почти испуганно проговорил другой. — И это не слова Господа. Здесь побывал человек, которого я знал совсем недолго, но он очень много сделал для меня. И нам лучше вернуться назад. А Он был здесь всегда. Но Он не видел нас… ни меня, ни вас, ни даже маленького Гавроша, пока мы не видели друг друга. Теперь же… когда мы вернёмся назад, всё переменится. Они пошли назад. И кто-то из умевших видеть души человеческие (ведь даже за порогом жизни люди не обретали этой способности), мог бы увидеть их сейчас, и понял бы, что они делили одну душу.