Помрёте ж так, Сережа...

Футурист со всех ног мчался по улицам Петрограда, расталкивая людей и мысленно покрывая их различными ругательствами. Когда он был уже близко к своей цели, поэт, не раздумывая, бросился прямо поперек дороги, отмахиваясь от возмущенных ямщиков, автомобилистов и прохожих, узнавших Владимира Владимировича даже в пальто и намотанным почти до носа шарфе. Оказавшись на другой стороне улицы, мужчина тут же дёрнулся дальше, однако вдруг круто развернулся, присел, поднимая, уроненный лист бумаги с некими строчками, а вновь поднявшись, неудачно проскользил по заледеневой дороге, но тут же поймал равновесие и продолжил свой марафон. Наконец добежав до нужного дома, Он взлетел вверх по лестнице на нужный этаж и прямо кулаком, нажал на нужную кнопку звонка. В квартиру Есенина. Из-за двери была слышна лишь тишина. Теперь Маяковский мог отдышаться, опираясь на стенку возле двери и проклиная чёртова поэта. Сегодня у Сергея был день рождения, однако пригласив гостей на вечер, назначив время и место встречи, он пропал дня эдак на три. Сперва Маяковский как обычно не особо-то взял этого внимания-ну посидит дома, попьёт маленько, но навстречу так пройти должен, он же виновник "торжества" (торжество в кавычках, так как, учитывая размер капитала Есенина, "торжество" включало в себя лишь чай в беседке в парке, чтение гостям и позже пьянка и азартные игры в кабаке), но когда он пришёл в парк и обнаружил на месте встречи лишь гостей, что ожидали прибытия именинника уже почти час (Владимир Владимирович конечно пунктуален, но не особо старался прийти вовремя, даже предупредив о своём возможном опоздании), футурист бросил гостей дальше ожидать поэта, а сам побежал к нему на квартиру. Чуя постепенно закипающую внутри злость, мужчина остервенело жал на кнопку звонка. После того, как его ушей вновь коснулась тишина, он сильным кулаком ударил в дверь, приложив при этом фамилию хозяина квартиры и крепкое словечко. Из-за двери послышалось громкая "ай!" и шуршание. –Ага! Я знал, что вы дома! А ну открывайте, я из вас всю душу вытрясу! Небось пьёте опять? А, Сергей? От-кры-вай-те! – последнее он стал сопровождать стуком в несчастную дверь, и в конце концов замок щёлкнул и она открылась. На пороге стоял возмущённый Есенин, держащийся за ухо, коим явно подслушивал за дверью и видимо удар Владимира несколько его оглушил. Поэт, явно в жутком похмелье, пересилил звон в ухе, скрестил руки на груди и попытался зло посмотреть на Маяковского. Не получилось. Потеряв равновесие, он чуть не упал вперёд лицом, однако успел выставить в первую ногу и ухватиться за дверь. Он, конечно, не упал в объятия Маяковского, однако тот всё равно почувствовал, как от Сергея тянуло перегаром и жутким холодом. Протянув руку, он коснулся предплечья именинника и нахмурившись ещё сильнее шагнул в квартиру несмотря на протесты Есенина: –Какого чёрта! Я вас не пускал! –а вы ругаетесь поменьше, я поди и разрешение просить начну. Обойдя поэта, Владимир прошёл в квартиру, и зло скрипнув с зубами, захлопнул с громким стуком окно точка и тут же обернулся на голубоглазого, уперев руки в боки. Тот закрыл дверь и теперь дулся под взглядом Маяковского. –У вас тут холоднее чем на улице, Бога ради, наденьте хоть что-нибудь! Маяковский чувствовал холод даже стоя в тёплой верхней одежде точка Есенин, стоял в затёртых штанах, тоненькой рубашонке, расстегнутой до живота и босой. –Вам, товарищ не было велено входить,- буркнул Сергей, пропуская его слова мимо ушей. Равнодушно прошагав к футуристу, он прошёл мимо и уселся на кровать позади него. Тот раздражённо глянул на него и взгляд упал на дрожащее тело и посиневшие губы. Совершенно не обращая внимания на отказы поэта, он расстегнул свое пальто и не спрашивая, накинул на Сергея, заматывая поверх шарфом. –Эй, прекратите! Что вы себе позволяете! Владимир вздохнул: –Серёжа, помрёте же так, воспаление лёгких, или сопьётесь окончательно, или ещё...что-нибудь. Так и не поведав от чего ещё может скончаться Есенин, футурист стал кипятить воду и готовить чай. Злой Сергей сидел на кровати, обмотанный теплой одеждой и молча дулся на названого гостя. Через полчаса, перед имажинистом поставили чашку горячего чая. –Вот, и чтобы все выпили. Есенин пытался отказаться, однако, под угрозой того, что его будут поить насильно, послушно взял чашку и стал пить, шипя и возмущаясь каждый божий раз, когда он обжигался. –Эх.. Володя, ну вот что вы возитесь то всё со мной? Небось жалеете... Так вот не смейте! Не смейте жалеть! Владимир мысленно усмехнулся и хмуро протянул: –Вы, Серёжа, не различаете тревогу и жалость. Не жалею я вас, мне жалеть вас не дозволено. Пожалею – он махнул рукой – так вы меня заживо сожжёте, товарищ Есенин. Тот, явно постепенно трезвея, уже несколько поднимался духом, однако, после шуточки, Маяковский вновь бросил довольно укоризненно: –Помрёте ж так, точно помрёте, нельзя ведь так. Хоть в кабаки бы почаще ходили, общались. А то вас и за картёжным столом видно не редко, однако всё равно в запой уходите всё чаще. Имажинист вздохнул. Однако ничего не ответил. Сидели молча. Владимир заварил чаю и себе, отыскал где-то в закромах квартиры печенье и взяв одну стал медленно, макая в чай, есть. Допив чай, он поставил кружку и встав с кровати, что жалобно скрипнула, пробормотал себе под нос: –Пропадет ведь, ей богу пропадёт... Сергей в ярости вскочил: –Да что вы себе позволяете?! Приходите без спроса в дом, хозяйничанье тут словно барин, а теперь ещё и заладили, пропаду, помру! Да ты и сам не прочь выпивать да деньги за картами прожигать! Маяковский резко взял его за плечи и немного встряхнув, проговорил: –Не про вас я говорю, а про литературу русскую! Что будет то с ней, без ваших берёзок, речек. Кто будет сильнее любить то ее? Кто? Пропадёт она. Пропадёт Россия без Сергея Есенина. Может не помрёт, но пропадёт ей богу! Отпустив удивлённого и смутившегося поэта, Владимир Владимирович снял с него свою одежду, надел обратно на себя, удостоверившись, что самовар достаточно прогрел квартиру и протянул лист с маленьким стишком на день его рождения. –С днём Рождения, Серёжа. И только посмейте открыть окно или взять сегодня или завтра ещё хоть одну бутылку без моего ведома, а то я вас к себе переселю, буду следить за вашим здоровьем. Есенин неловко кивал, не глядя футуристу в глаза и изо всех сил стараясь глядеть в складные строчки поздравления. Маяковский уже собирался уходить, однако вдруг развернулся и сказал, незаметно пытаясь поймать на себе глаза, спрятанные за русой чёлкой: –А знаете что, Серёжа? – голубые глаза вопросительно на него поднялись – одевайтесь, вам надо прогуляться. Хоть протрезвеете до конца. –Я так понимаю, моё мнение уже не учитывается? –Именно)