Купидон

Слышатся крики и в ночной воздух острыми перьями ворон врезается пламя от горящего вдалеке костра, разрезает небо на кусочки тонкой фольги, заставляя людей разбегаться липким пенапластом в стороны. Люди разбегаются в своих хэллуинских костюмах, бросают ведьменские шляпы с бинтами, скрюченные длинные носы падали на землю и притоптывались призраками. Люди разбегаются, но их пенапластом тянет обратно к костру, на которой сжигают ведьму. Они как маленькие чертики бегут на голос, зовущий на помощь и причитающий, что он не в чем не виноват. Смотреть как горят невиновные — слаще всего. Ведь ты не знаешь, виновен он или нет на самом деле. Те, кто совершил грех, кричит, корчиться в болях, но ты знаешь, что он виноват. Так неинтересно. Смотреть как горит невиновный интересней, потому что ты знаешь, что ему не повезло, вот сейчас ты стоишь и смотришь гримасы красивой молодой женщины, смотришь как сгорают её волосы, словно подпаленный край нитки, смотришь как кожа слазит, опаляется, словно бумажная, а тебе ничего, сейчас горишь не ты, сейчас ты невиновен. Чуя стоял в стороне. Хэллоуин в этом году особенно страшный. Но горит не он, горит его наставница. Слезы опаляли щеки не хуже огня, ведь рыжеволосый стоит вблизи костра и смотрит, как медленно уходит в загробный мир Коё. Она бы никогда не хотела такой смерти, она бы спрыгнула в воду, утопилась, повесилась, но ни за что бы не позволила вот так вот издеваться над ней, над её непорочным телом, над её белоснежной кожей. Она никогда не хотела умирать в муках. В муках любви, в муках выбора, в муках огня. Накахара отходит дальше от всего это зрелища. Дело происходит в лесу, поэтому ничего удивительного нет в том, что под чёрными деревьями мхом обросли тыквы с вырезанными улыбками. Они насмехаются над ним. Ничего, смеётся тот, кому улыбку пришили нитями к ушам. Чуя заберается на самое высокое дерево и ещё пару секунд смотрит на горящую женщину. Собирается духом. Нет, он так не может. Прицеливается луком, выдыхает и стреляет. Крики замолкают, зрители недоуменно переглядываются, смотрят как сгорает деревянная стрела с железным накочником, проткнувшим сердце ведьмы. Вертят головами, словно они у них на пружинках, словно маленький ребёнок пытается приставить оторванную голову кукле, ввинчивая её в шею. Зрелище закончилось. Всё разбредаются, проклиная сидящего на дереве стрелка. Купидон. Накахара спустился со склизкой коры дерева. Под ним сломалась ветка и стаей привидений в небо упорхнули вороны, прилетевшие на запах жареной плоти. Подойдя ближе, рыжеволосый заметил как постепенно, вместе с телом, сгорает умиротворяюще-спокойная улыбка с губ наставницы. Под её ногами лежала груда костей. Чёрная кошка, везде снующая за своей хозяйкой, решила, что стоит умирать с тем, кто ей дало тепло. Надо бы потушить костёр, пронеслось в голове парня и оглянувшись, Чуя взял ведра, заранее заготовленные для тушения огня и, взяв в руки сразу четыре штуки, направился к неподалёку находящейся реке. На берегу сидел бесформенный юноша, но Накахара не обратил на него внимания. Грязные бинты в тине, потухшие глаза, без интереса наблюдающие за тем, как туда-сюда снующий рыжеволосый тушит костёр. — Эх, Чуя-Чуя, а мои страдания ты не облегчил. Поцелуй под водой — это так романтично. Накахара закатил глаза. Каждый год одно и тоже, эта нечисть с такими каштановыми вьющимися волосами и притягательной улыбкой, заставляла его ноги подкашывать от сожаления, что он не спас утопленника. Да и черт с ним. В последние несколько лет, со дня смерти Дазая, это выражение «да черт с ним» приобрело более реальное значение. И вот это чудовище каждый год, каждый Хэллоуин появляется, и затапливает его душу сожалением и отчаянием. И даже сейчас пожар, созданный смертью Коё, потушили водяные глаза Осаму. — Порождение Хаоса и светлого дня, ты пронзил мне ногу своей стрелой, но яд подействовал мне прямо в сердце. — Дазай комично закатил глаза, приставив тыльную сторону ладони ко лбу. Чуя сел рядом, смотря по сторонам, будто пытаясь разглядеть в полумраке ночи силуэт наставницы. Нет, её-то рыжеволосый не увидит теперь никогда. Ведь она не ведьма, не черт, не дьявол, она не будет появляется раз в год с тридцать первого октября по первое ноября. Может это и к лучшему, что он больше никогда не увидит Озаки, спокойнее будет, в голове останется образ красивой статной женщины, аристократки, что по воле случае оказалась на улице. Образ женщины, что шло тщеславие и высокомерие, как никому другому. Чуя не будет барахтаться во сне, где в воспоминаниях всплывает образ сгоревшей женщины с палеными волосами и глазами цвета заходящего весеннего заката. Ведь так было с Дазаем: в течение года у Накахары только одно воспоминание — один образ — заблудшего в своих чувствах утопленника. Нет больше красивого юноши, что сверкал уже тогда мёртвыми кариеми глазами, что ехидно улыбался на любое появление Чуи, что звонко смеялся, когда узнал, что рыжий получил прозвище Купидона. Осаму говорил, что эта кличка ему идёт. Кличка, потому что собака, Купидон, потому что пронзил его сердце при первой встрече, его муж, потому что он любит его. И этот муж попытался утопить вместе с собой и Чую. Такое себе предложение быть вместе навсегда и умереть в один день. Но Накахара не жаловался, видя каждый раз такого шатена. Спокойно вдыхал запах гниющих водорослей, прикасался тёплыми губами к мёртвой солёной коже, но большего не хотел. Хватит уже, ещё с мертвецами целоваться. — Как думаешь кота хоронить отдельно или вместе с Коё? — Отдельно. Животные, в отличие от людей, заслуживают отдельную могилу. — Две ямы выкапывать придётся. Долго. Да, Накахара знал, что Дазай считает утоплиничество — братской могилой. Ну, сам делал выбор, сам виноват. Рыжеволосый залез в карман и достал оттуда мешочек конфет и с усмешкой спросил шатена: — Жизнь или конфеты? Бинтованный закатил глаза и, приподнявшись с берега, двинулся к дереву с окольцованными тыквами вокруг ствола. Осторожно пересмотрел все тыквы, выбрал самую красивую и поставил рядом с Чуей. — Вырежи верхушку. Чтоб как корзинка была сделай. После чего двинулся к костру, собрал останки животного и вернулся обратно к берегу, аккуратно укладывая кости, чтобы вместились все в тыкву. Как странно, что сейчас Накахара хоронит вместе с Осаму кота, а его наставница сейчас висит, привязанная к столбу. Скоро в конце концов придут и за ним. Никто Чую не спасёт, никто не выстрелит в его сердце, чтобы облегчить боль. Всем будет все равно, лишь бы было на что посмотреть между чумой и войной. Будто бы людям мало бед, они все время хотят страдать. Рядом с Накахарой опустился чёрный пушистый паук. Скоро придут и за ним. Бога хотят убить те, кто убил себя. Купидону переломают стрелы и кости. Чуя умрёт, разбившись о скалы, после того, как сбросился в хэллоуинскую ночь с обрыва. Он больше никогда не увидит Дазая. Ему не жаль. Ведь теперь Накахара тоже утопленик.