Сердце-крошка

У Сяо ладони шершавые от грубой работы и холодные — не замёрзлые, нет, просто холодные. Просто не согреваются. Возможно, он был прав, когда сказал, что у него нет сердца, что согревало бы кожу даже в самые дождливые ночи. Возможно, Венти просто до последнего отказывается в это верить, продолжая убеждать себя и Сяо в придачу в том, что у холодных людей горячее сердце. Всё топливо уходит туда. Возможно. Возможно, Венти верит в это слишком сильно и наивно. До жути наивно, а наивность архонта — бельмо на глазу. Несчастье народа, неудачи и провалы. У Венти — в памяти. У Сяо их нет, поэтому, наверное, он глядит на него со странной поволокой в глазах. Недоверие пылью порошит золотистую радужку, досада бурыми пятнами стягивается к зрачку. Венти не знает, хорошо ли, что у него провалы в памяти или плохо. А ещё у Сяо сухие и обветренные губы. У Венти вообще-то тоже, как и руки мозолистые и грубые — работа лиры и лука, но он не жалуется. И Сяо не жалуется, а стоило бы. — Могу я поинтересоваться, почему ты смотришь на меня, как на врага народа, или это ещё одна из тайн, что ты унесёшь с собой в могилу? Адепт на ироничный тон моргает, а потом хмыкает. Берёт в руки копьё, крутит задумчиво в руках — молчит. Отмалчивается, зараза. Эта зараза так въелась в сердце, что хоть с корнем рви и бросай под ноги. Пусть Сяо топчет — Венти не жалко. Для Сяо — ничего. — Ты пил вчера, — бросает как бы невзначай, мимоходом, мельком. У адепта, в принципе, так со всем заведено. Всё, что неважно — мимо. Куда-то в сторону, бормотанием под нос, опущенным в землю взглядом. Венти кривит лицо, зарываясь пальцами в волосы. — Это упрёк? — Констатация факта, — пожимает плечами. У Сяо с Венти ничего, и это тоже констатация факта. Грустная, с восковой печатью на пожелтевшей со временем бумаге. Якша вообще любит весь это официоз, начиная с приторно-вежливых обращений, заканчивая взглядами мимо и сжатыми в бледную полоску губами, пока тело само сгибается в поклоне. Венти с хрустом разжёвывает сорванное с дерева яблоко, искоса наблюдая, как адепт до блеска начищает копьё. Металл блестит под лучами солнца так ярко, что хоть глаза жмурь, не смотри, не впитывай, не думай. Дело в том, что Барбатос уже настолько и давно в, что даже если крепко зажмурится, то видеть Сяо с его коршуном в руке не перестанет. К векам с внутренней стороны приклеился. — Будешь? — предлагает больше из вредности. Сяо откажется — знает. Сяо вообще никакие подношения не берёт, а стоило бы. Ему вообще многое стоило бы. Например, послать Моракса. Например, поцеловать Венти. Столько всего «например», что голова кружится, а якша всё ещё считает себя чуть ли не букашкой во всём этом огромном, недостойном его Тейвате, что по дурости отказывается принимать даже такие простецкие подношения. Венти сейчас заплачет, серьёзно. Якша смеряет его очередным взглядом мимо и хмурит брови. — Нет. Краткость — сестра таланта, и у Сяо этой краткости так много, что его уже давно должны были назвать самым талантливым в Тейвате человеком. Пока это делает только Венти. А Сяо пока только хмурится и, кажется, нервничает, но в последнем бард не уверен. Не верит точнее. Сяо не умеет нервничать. Только драться и быть до скрежета зубов кратким. Холодным мимо. Безразличным куда-то в сторону. Равнодушным взглядом под ноги. — Не уходи никуда, — тоже куда-то за спину, но Венти всегда подставляется сердцем. Пытается поймать, но ловить, вообще-то, не его стезя. Он умеет только отпускать натянутую тетиву и слушать свист разрезавшей воздух стрелы. Забавно, что у него тоже всегда мимо. Сяо-то сердце своё не подставляет. Барбатосу бы ответить, как он обычно любит: когда патока каплет с языка вместе со сладкими словами, льётся рекой, перемешиваясь с ядом и сарказмом, лёгкой иронией и пост-. Сегодня даже как-то сил нет, так что вместо яда течет только яблочный сок по его пальцам. Вместо улыбок — провалы в памяти, и Венти не уверен, что хочет разбираться во всём этом. Ему самую малость страшно. Он себя знает. Знает, что стоит вину растечься по венам, то никакие тормоза не остановят его от безрассудства, никакие аргументы не спасут честь от полного и абсолютного падения. Он и так уже давно в крошку рассыпался перед Сяо, куда ещё хуже — вот такой у него ответ на каждый веский довод остановиться. Венти может разве что уйти подремать, но подремать в его понимании — это продрыхнуть около пятидесяти лет, и бард не уверен, что по прошествии этих пятидесяти лет Сяо всё ещё будет жив. Он вообще ни в чём не уверен, когда дело касается Сяо, и ему, наверное, самую малость страшно. Ладно, нет, ему до усрачки страшно. Настолько сильно, что сердце, казалось бы, рассыпанное крошкой, болезненно пульсирует своими остатками где-то под ногами якши. У Венти, если честно, совсем нет сил опускаться на колени, чтобы собрать остатки. — Вот, возьми, — шорох ткани где-то за спиной, и бард невольно вздрагивает. Моментально оборачивается, а после отчего-то хочет развернуться обратно. А лучше исчезнуть. Провалиться в бездну, раствориться в воздухе, что угодно. У Сяо в руках плащ и берет, и Барбатос понимает, что зря надеялся, что потерял их где-то в лесу, пока шарахался с дикими кабанами и алыми лисицами, жалуясь им на свою нелёгкую долю. На своё разбитое вдребезги сердце. — Спасибо, — свистом выходит вместе с воздухом, пока руки чуть ли не дрожащие забирают одежду из рук. Пока цепляются за ветки, чтобы подтянуться на дерево повыше. Даже летать как-то не хочется. — Не за что, — мимо звучит в ответ. Бесцветно. Безразлично. — Я вчера заходил к тебе? С опаской. С гнетущим предчувствием в душе. Венти хмурится, поудобнее устраиваясь на ветке, и Сяо задирает голову выше, замирая взглядом на искусанных губах барда. Они почему-то саднят с самого утра. — А ты не помнишь? — Мой милый якша, у алкоголя есть такое свойство — напрочь отбивать память, если с ним переборщить. Я, как ты можешь догадаться, именно это и сделал. Так что, да, — морщится, — не помню. Ничего не помню, и это малость раздражает, знаешь ли. Потому что всё ещё страшно до усрачки, но Сяо этого не понять. Сяо вообще вздыхает чуть ли не облегчённо и наконец отгоняет тучи от своего лица. Только лишь копьём в ветку, где сидит бард, тычет, усмехаясь возмущённому: «Э-эй!». — Совсем ничего не помнишь? — Да-да, совсем. — Напомнить? У Венти внезапно яблоко из рук валится и медленно катится к ногам невозмутимого якши. И смотрит ещё так: бездна. Золотистые всполохи на радужке заливаются чернотой зрачков. Бард гулко сглатывает, чувствуя непонятную дрожь в коленях. — Я интересуюсь просто на всякий случай, — бормочет под нос, нервно бегая взглядом по своим ладоням, — ты же не убивать меня собрался, да? Я сомневаюсь, что пьяному мне пришла в голову идея посоревноваться с тобой в силе и ловкости. Смешок снизу страхи не развевает. — Спускайся. И совсем не успокаивает. Поэтому сердце Венти, крошкой рассыпанное под ногами, болезненно пульсирует и силится собраться воедино. Целым биться страшнее, вот и пытается. А Сяо, кажется, вообще даже не дышит: руками осторожно обхватывает скулы, кончиками больших пальцем невесомо оглаживая кожу. Кусает губы, хмуро всматриваясь в полные удивления глаза напротив. И, пока смелости хватает, подаётся вперёд. Так вот. Венти говорил, что у Сяо сухие и обветренные губы, да? Он не помнит, откуда это знает. И до сих пор, если честно, не помнит, но догадывается, а ноги некстати подкашиваются, пока он ладонями чуть ли не до синяков цепляется за запястья якши. Шутка, да? Прикол какой-то? Месть? У Сяо в глазах ни смешинки, но и смеяться так-то он не особо умеет. Как и шутить. И прикалываться. Он только убивать и умеет, просто Венти какой-то неубиваемый. — Вспомнил? Бард слизывает кончиком языка поцелуй с губ, гулко сглатывает, почти отшатываясь в сторону от шока. — Нет, — качает головой, глядя глазами по пять моры величиной, и, честное слово, пытается не упасть в обморок. Ему бы ещё на пару шагов назад отойти, чтобы дышать ровнее получалось, но у Сяо вообще свои планы на весь этот спектакль, оттого, видимо, он и притягивает ближе, притираясь лицом куда-то в плечо и шепчет так, что почти не слышно. Возможно, не желает быть услышанным. Возможно, голос ломается от эмоций. Кто знает? — Я, конечно, не повторю всё то, что ты вчера наговорил, — хмыкает, пуская мурашки по коже, — из всего твоего бессвязного бреда я понял лишь то, какой я плохой и ужасный и как сильно ты меня, плохого и ужасного, любишь. Конечная, приехали. Венти отталкивает Сяо нервно, порывисто, пальцами цепляясь за ворот плаща и яростно желая его оторвать, а то душит. И голову кружит. Якша перед ним, внезапно, глядит как-то слишком уязвимо, взволнованно. Возможно, переживает, что переборщил. Венти вот уверен в том, что он переборщил. Издеваться ведь — не есть хорошо. Тем более над чувствами, это вообще грех. Подлость, низость. Ему и так тошно, о семеро. — Я не соврал, — хрипло. Откашливаясь, чтобы скрыть за кулачком смущение. — Правда? Возможно, облегчение в голосе якши ему просто слышится. — Правда. Отлично, а теперь можно собрать крошки из-под ног Сяо и быстренько свинтить в закат. Или рассвет. Сколько вообще сейчас времени? Такое ощущение, что они уже вечность так стоят. — Хорошо, — кивает чему-то своему якша, и Венти, если честно, даже представлять не хочет, какие там способы расправы придумал Сяо. — Отлично, — не может не согласиться. Правда же хорошо, что вы? Великолепно, суперско, а, главное, как волнительно! У Венти от этого волнения слёзы на глаза наворачиваются. Это ж надо было так суперски облажаться. Да что б он ещё хоть каплю вина в рот взял. Жуть. — Куда ты? Прилетает ровнёхонько в спину, и бард внезапно давится, разворачиваясь на пятках. Сяо перед ним невозмутимый такой, бровь вскидывает, посмотрите на него. Эталон безразличия (и совершенства). Барбатос только рот удивлённо открывает. Потом так же удивлённо закрывает, пока якша с тяжёлым вздохом садится под дерево, снова принимаясь чистить копьё. Как-то всё неправильно. — Я не умею говорить так же красиво, как ты, — только лишь недовольно бубнит под нос, даже не поднимая взгляд. Да Венти так-то особо и не нужно… — Не уходи, — и это тоже не мимо, на удивление. Ровнёхонько в сердце, что под ногами. Оно вообще всегда, кряхтя от боли, ползёт за Сяо. — Почему? — Потому что, если бы я умел, — прикрывает глаза, качая головой, — сказал всё то же самое. Как обухом по голове. Венти аж покачивается, пока на подкашивающихся коленях плетётся к Сяо, плюхается рядом и просто- Просто смотрит себе под ноги, пытаясь переварить. Ну, у него вообще жуткое похмелье, в животе непонятно что, бабочки, наверное, не знаю (они просто все подохли давно, как думал бард), а сердце крошкой стелется под ногами, вместо ковровой дорожки. Прямиком к Сяо, всё как обычно. — Это ты мне так в любви сейчас признался? На грани с истеричным смехом. Сяо морщит нос, неловко пожимая плечами. — Да? Венти может только выдохнуть. То ли восхищённо, то ли обескураженно. А потом набрать полную грудь воздуха, как перед прыжком. И реально прыгнуть — Сяо успевает только руками за талию поймать, удивлённо моргнув, да на землю повалиться вместе с бардом. Любимым бардом, от которого сердце, вообще-то, тоже и в крошку, и на осколки, и лазурной пылью по ветру. Как только не может его сердце, вы бы знали. — Не пей больше, — просит только, — или пей, но говори всё это на трезвую голову, — вздыхает, обращая свой взгляд на яркое небо над головой. Уже рассвело? Закат же вроде был. Ай, да какая разница? — Как скажешь, — задорным смехом куда-то в ключицы рокочет бард, и Сяо остаётся только поверить на слово. Точнее, не поверить, а смириться. И провалы эти в памяти Венти Сяо обязательно сбережёт. Нечего барду знать, что именно происходило в тот роковой вечер.