Рыбка

Постоялый двор сразила ночная дремота. Кажется, местные здания, утомленные очередным бурным трудовым днëм, стремились отоспаться. Даже доски, весь день жалобно скрипевшие под безжалостными каблуками людей, истоптанные и пыльные, цеплялись за каждую минутку, дабы насладиться единственным и естественным покоем, насладиться наступившим уединением. Если бы они действительно могли дышать, то именно в этот счастливый и сладострастный момент дерево вздохнуло бы полной грудью, а потом также легко выдохнуло, сдувая с себя грязь и суету дневного мира. Лишь лампы едва ощутимо трещали, разгоняя образовавшийся мрак мягким светом, собирая вокруг ночную живность. Они как маленькие маяки для тех, кто заблудился в темноте, ночники для зданий, боявшихся уснуть без огонька. Фонари - единственные, кто напоминал о существовании жизни, о том, что она не замирает, а продолжает двигаться своим чередом, пусть намного ленивее, чем раньше, ибо ей тоже нужно отоспаться после всех утомительных мирских сделок. Лишь луна-красавица гордо возвышалась над миром, сраженным сонным недугом, погрузившимся в заманчивый мрак, пропустившим его в каждую свою щель, даже самую маленькую. Бледноликая красавица роняла изящное отражение своей старшей сестры, что замещала ее днем, на небольшой, местами убогий постоялый двор, но ее свет лишь подчеркивал волшебство момента и красоту каждого угла, ласкал своим немым и неощутимым присуствием. И Люмин. Сегодня ей тоже не спится. Она впервые за несколько дней лежит в постели так безмятежно. Комнатка, которую она смогла выудить по скидке на постоялом дворе, была как красноречивое ее отражение: маленькая и дурная, поэтому сегодня они с миниатюрной феей решили разделиться. Благо, стены здесь совсем тоненькие, настолько, что боишься даже гвоздь забить — вдруг развалится эта ненадёжная конструкция. Поэтому, что бы ни случилось, Люмин и ее верная соратница услышат друг друга. Светлые пряди, обычно уложенные в аккуратную короткую прическу, теперь беспорядочно раскинулись на подушке. Непослушные волосы попадали под бледные поцелуи ночного светила, луна, как будто специально, старалась выбелить каждую прядь, она заставляла сиять все, до чего касались. В том числе и сильный живот Люмин, плавно двигающийся в такт ленивому, сонному дыханию девушки, которая пребывает на грани сна и бодрствования. Он рвано вздрагивает, когда она просыпается, потревоженная летним прохладным ветерком и занавеской, что невзначай щекочет бархатную кожу. Люмин посещает множество противоречивых мыслей, перед глазами прокручиваются все приключения, давние и недавние, смешиваясь между собой. Грань между реальным и выдуманным стирается, однако разум все еще подконтролен хозяйке, пусть та отчаянно пытается уснуть. Так она и лежит, не от мира сего, но и не принадлежащая ни реальности, ни миру сладостного забвения, дарующего желанный покой. Ее тело то немеет, то становится слишком чувствительным. Люмин в какие-то моменты даже кажется, что она в комнате не одна — что-то на другой половине кровати прячется во мраке, а знойный взгляд поджигает каждую струну ее души, заставляя взмокнуть от пекла. Девушка все списывает на иллюзии, недостаточно серьезные, чтобы обращать на них внимание, но ее мнение резко меняется, когда мужское дыхание излишне настойчиво волнует кожу. Люмин лениво продрала очи, но на другой половине комнаты неразличимый мрак. Она пытается сфокусировать свой взгляд, но тело ее ощущает, как на кровати стало слишком тяжело для того, чтобы списывать все на проказы ее фантазии. В следующий миг взгляд юной девушки цепляется за прекрасную, сотканную из элементальной энергии полупрозрачную рыбку, которая замерла над мужской ладонью. Часть пальцев кисти была скрыта в очень знакомые перчатки. Изделие из воды на лунном свете приятно переливалось, а внутри неспешно текли едва заметные ручейки, помогающие поддерживать нужную форму. До боли и дрожи в коленках знакомые перчатки также похорошели в лунных объятьях, а металлические элементы игрались со светом. Дыхание Чайльда будоражило сознание Люмин. Она не могла подобрать точное определенную этой ядерной смеси похоти, страсти и тяжести, но внутри ее живота сразу же образовывался комок тепла, как будто рыжий Фатуи решил превратить возбуждение в воду и притянуть ее в одно уязвимое местечко, чтобы ласкать самые чувствительные струны души молодой девушки. Правда, Чайльд не особо аккуратно поддерживает энергию внутри забавной фигурки, некоторые капли падают на живот Люмин, растекаясь. Однако их консистенция совсем не напоминает воду —слишком скользкая. Кляксы жидкости, потихоньку разбегающиеся кто куда, обжигают сердце девицы не хуже, чем расплавленный воск. Щекочет нервные окончания. Каждая капля красноречивой печатью остается свидетельством еще нежного, но опасного вожделения. Люмин, широко распахнув глаза, рассматривает удивительной красоты рыбку, ее ресницы дрожат, а лицо краснеет. Изделие как будто излучает слабый внутренний свет, однако, наверняка, это всего-лишь игра освещения. В другом же случае из комичного сгустка энергии получился бы отличный ночник. — Принцесса не может заснуть? Страшится тьмы в своем скромном углу? — слова Предвестника вгрызаются в мысли Люмин. Она как будто получает от этого мазохистическое удовольствие. Он больше не звучит как смешной, потерянный мальчик. Его больше нельзя взять за нос и вертеть им, как захочется. В мужском голосе раскрываются такие чувственные и жаркие интонации, заставляющие все нутро выворачиваться от одного только звука, умолять Предвестника не молчать, продолжая дальше вторгаться в уши волнами, сотрясающими разум. Кажется, что даже во время их первого поединка в Золотой палате Чайльд не разговаривал с ней таким образом, даже когда безумная жажда крови и страстного боя овладела ими. Теперь, кажется, бравым воином овладело новое желание, в ходе которого впервые не прольется кровь. — Думаю, тебе понравится мой подарок. Он заставит позабыть обо всем, что занимает твою голову сейчас. Рыбка теряет форму, разбивается о живот Люмин. Она охает, ощущая, как теплая вода возвращает ей некоторую бодрость, но тут же чувствует, как элементальная сила собирается в несколько потоков, формой и консистенцией напоминающих щупальца. Мягкое скольжение воды оставляет за собой влажные полосы, которые не исчезают с кожи. Разгоряченную, беззащитную шею ласкает энергия, приятно обвивая ее, и спускаясь к ключицам, щедро омывая их, пока остальная часть «рыбки» забирается под ткань топа, нежничая и там, отчего Люмин выгибается в пояснице. Девушка рвано дышит, как будто не в силах поверить, что такой пошлый сон происходит с ней наяву, а рядом лежит Чайльд, спокойно наблюдающий за движениями его же стихии. Она поворачивает голову к его лицу, чтобы разглядеть молодого парня, но ее взгляд сразу же натыкается на глаза, в которых как будто собралась вся страсть этого мира, отчего Люмин ощущает приятное головокружение. Он же продолжает лукаво улыбаться, повелевая водой, чувствуя, как чужое тело все больше отдается наслаждению, глазами раздевает ее, оставляя влажный верх где-то в стороне. Теперь ничто не мешает ему созерцать пошлую картину выгибающейся Люмин, видеть ее умоляющие глаза, когда вода играется с ее телом, уделяя ему так много нежного и заботливого внимания, лаская его так усердно. Краснеющие щеки и совсем сбитое дыхание, которое едва ли превращается в сладкие, ощутимые стенания, когда вода целует ее ноги, поднимается к внутренней стороне бедер. Ласкает низ ее живота, едва стекает ниже, касаясь лобковой части. Она вся дрожит. Тоненькие кисти стараются перехватить часть воды, но она лишь глубже толкает свои пальцы в субстанцию, пропуская ее сквозь них. Лицо девушки краснеет, а влага на коже заманчиво блистает, едва ее касается лунный свет. Мысли Люмин спутались в один большой комок, от которого она спешит скорее избавиться. Теперь в ее голове остается неторопливое наслаждение, которое следует за движениями, задевающими каждую чувствительную точку и складку на поверхности тела. Она сгорает, сама не слышит себя. В беспамятстве, совсем безумная от жажды, тянется к губам своего спасителя, который дарует ей щедрый, самый желанный поцелуй в ее жизни, пока вода стягивает низ с щиколоток. Чайльд не оставляет ее с жаждой, когда струйки, ласкающие нежную кожу вульвы, но не спешившие играть с самой интимной и желанной складкой на теле юной девушки, дарят ей такое наслаждение, что, кажется, между ног становится слишком влажно и без участия скользкой жидкости. Ее языки пленяют. Люмин не вспомнит, что говорит своим дрожащим, истончившимся голоском Чайльду, пока он целует ее, лаская руками тело также, как и вода, которой он управляет. Языки щедро облизывают грудь, ребра, живот, половые губы, дразнят клитор, заставляют задыхаться, терять рассудок. Аякс не спешит ее возвращать. Пусть продрогнет, впитает в себя страсть, какую он вложил в эту прелестную водяную форму.

***

Чайльд умело управляет своей стихией. Он безупречен не только во владении несколькими видами оружия, но и во всем, что касается удовольствия. Парень хоть и молод, что может означать некоторую неопытность в вопросе любовных похождений, однако он очень быстро научился всему. Хватило парочки встреч. Теперь же, когда он знает, о каких страстях тайком вздыхает его любимая девушка, Аякс решает пройти заключительный «экзамен», закрепить весь полученный опыт в одной, до дрожи приятной, интимной встрече. Ему нелегко держать себя в узде. Плоть изнемогает от желания отбросить эти водяные ленты, вещество для них он подобрал особое, чтобы использовать как смазку. Чайльд теряет рассудок, когда слышит, как дрожит ее голос, наблюдает, что творит энергия там, где ему больше всего хочется получить ответную реакцию. Его сладкая принцесса Люмин то издает самые пошлые звуки, отчаянно стараясь быть тише, потому что за тоненькой стеночкой видит десятый сон Паймон, то ее дыхание сбивается, превращаясь в смесь звуков голоса и попыток захватить как можно больше воздуха, либо отчаянно вытолкнуть оный из грудной клетки. Пальчики на ногах, что наверняка устали после насыщенного дня на каблуках, поджимаются, а сама путешественница чуть ли не тает от удовольствия. Чайльд и сам ощущает, как у него темнеет в глазах, будто бы ему удается разделить удовольствие на двоих. Довольно прелюдии. Чайльд возвращает распавшейся фигурке первоначальный вид, после чего она исчезает у него в ладони, как будто ее и не было. Он тянется к ней, дабы продлить ее наслаждение перед самым главным. Люмин теперь как податливый, настроенный мастером инструмент — ее чувствительность вышла на новый уровень. Страстные поцелуи Предвестника ласкают ее, беспорядочные, такие интимные и запоминающиеся. Даже когда губы Аякса не задерживаются на одном местечке, тело путешественницы фиксирует каждое желанное касание. Руки девушки тянутся к одежде раба Царицы. О, нет, ее раба. Теперь Люмин полностью овладела Чайльдом во всех смыслах. Она пытается грубо расправиться с тканью, что так мешает девушке визуально наслаждаться Предвестником. Тот лишь рычит путешественнице в плечо, когда ощущает, что ее пальцы не могут победить даже пуговицы его рубашки. Этот звук заставляет Люмин снова задохнуться от желания, пока Чайльд, особо не церемонясь со своей одеждой, грубо распахивает верх, не заботясь о его сохранности. Захватывает вспотевшую ладонь в свою, тянет к груди, а потом плавно ведет вниз, заставляя ее ощущать всë великолепие мышц несущего смерть и наслаждение Предвестника. У Люмин снова что-то переворачивается внутри, она, кажется, совсем теряется на мгновение, но его уже достаточно, чтобы покорный рыжий парень оказался у ее ног, всячески оглаживая их. Она сильно смущается от осознания, куда ее партнер смотрит. Однако его лицо, а, точнее, глаза, как будто наполняются еще большим вожделением, из-за чего Чайльд подтягивает к себе за бёдра Люмин ближе. Ласкает пальцами изнутри ее нежный стыд, отчего та снова вынуждает себя через силу подавлять сладострастные вздохи и звуки. Чайльд склоняется прямо к ее лицу, продолжая играть пальцами с ее вагиной. Он чувствует, как легко и щедро она принимает его пальцы, как хорошо возбудил Люмин, что теперь она не ощущает никакого дискомфорта. — Сегодня ты проиграла мне, правда, Принцесса? — страстное дыхание обжигает покрасневшее лицо молоденькой, такой хрупкой девушки под ним. Ее выражение лица вряд ли можно описать, особенно взгляд янтарных глаз. Люмин так не нравится признавать поражение, особенно если ее соперник — это Чайльд. Но и соврать ей не удастся — всякая ее реакция, каждая мысль пронизана вожделением. — Я могу помочь тебе, моя драгоценная Люмин, если ты скажешь мне это, — Аякс вожделеет услышать ее откровения не меньше, чем взять ее прямо сейчас. Однако он не торопится, но его пальцы знают, как подтолкнуть девушку к принятию правильных решений. Он смакует звуки тяжелого дыхания двух человек, после чего с новой силой предается утехам с Люмин. Она, кажется, снова впадает в беспамятство и забывает, что ей нужно быть тише. Звуки ее голоса настолько волнует парня, что плоть уже болит от ожидания. Ей, кажется, и самой становится слишком невыносимо. Она пытается расплатиться с Чайльдом набором расплывчатых фраз, красивых заметок и попыток обласкать самого Аякса, но рыжий Фатуи не поддается. Ему н е о б х о д и м о услышать, как она говорит это осознанно. Вскоре из нее вырываются те слова, которые полностью тешат самолюбие молодого парня. Он практически сразу же реагирует, избавляя лоно путешественницы от своих пальцев, щедро покрытых ее любовными соками. Чайльд освобождает себя от последних тряпок, что мешали тщательному рассмотрению хитрым глазам Люмин, однако она очень смущается, когда видит, что демонстрирует ей Предвестник. Конечно, это не первый их секс, но она ощущает себя так, будто бы все происходящее явно в новинку. Чувствует Чайльда полностью, когда он вторгается в нее со всей нежностью. Люмин ощущает себя странно, но, тем не менее, ей очень хорошо. Вскоре, когда Чайльд позволяет ей привыкнуть, она совсем опрокидывает голову на помятые, взмокшие простыни, пока рыжий Фатуи всецело овладевает ей. Он так вторгается в нее, что Люмин кажется, будто бы она снова видит ночное небо Тейвата, но уже совсем-совсем близко. Ее голос — это неконтролируемая ода мастерству Чайльда, она готова притоптать гордость, чтобы каждую ночь он отправлял ее на вершины блаженства. Пока девушка с наслаждением смакует каждый его толчок, Аякс тянется оставить влажные следы на ее шее, переходящие к ключицам и грудине путешественницы. Он не оставляет грубых следов зубами, нет. Это больно и отвлекает от нежного настроения их соития, тем более, Люмин слишком близка к эпическому завершению. Он это чувствует, когда она беспорядочно сжимает его, льнëт ближе и старается двигать бедрами навстречу. Она ласкает пальцами плечи и часть сильной спины Аякса, ее ногти едва оцарапывают оную, оставляя малозаметные красные следы, от которых не останется и следа к утру. Вскоре Люмин приходит к завершению, пока Чайльд, тяжело дыша, ощущает, что ему недостаточно тех ласк, которые она ему предложила. Рано говорить о завершении. Еще чуть-чуть — и Люмин, кажется, снова настроена покорить полюбившуюся вершину. Они меняются местами с Чайльдом — теперь Люмин сверху. Она седлает его, отчего рыжий Фатуи забывает, как дышать — новая поза ощущается иначе, нежели та, в которой они были до. Принцесса обнажает всю свою изящную красоту, пусть слегка и влажную, но с такого ракурса взгляд парня может ощупывать каждое мягкое местечко, бока, которые он оглаживает руками, что опускаются на бедра. Люмин старается двигаться быстро, рвано роняя себя на член Предвестника. Их тяжелое дыхание переплетается со скрипом ложе. Аякс продолжает ласкать бока и живот девушки, пока взгляд его глубоких синих глаз сталкивается с румяным лицом путешественницы. Ее изящные брови припали внутренними уголками к переносице, они дрожали с каждым ее новым толчком. Когда Люмин начала терять хватку, на помощь пришли бедра Чайльда. Вскоре он вновь подарил наслаждение своей любимой, после чего и сам излился. Он притянул к себе уставшую Люмин, заключая в нежные объятия. Кажется, теперь ей не страшны ни монстры, ни бессонница, ибо необычный спарринг выбил из нее всякие силы противиться сонливости. Светало. Возможно, смущенная страстью любовников ночь уступила дню, дабы прийти в себя после знойного развлечения путешественницы с ее рыжим Фатуи. Фонари также уже погасли, а постоялый двор проснулся совсем не от первых жарких лучей солнца.