Грех, или Вера

Осенний вечер был сух и мрачен: тусклое солнце, пробивающееся сквозь кудлатые тучи и больше походящее на истертую временем медную монету, своим грязным и зловещим светом лишь нагнетало и без того нерадостную атмосферу… Громада собора молчала. Молчали все – ни единого произведенного человеком звука не было слышно в округе, точно веселые гимназисты, еще несколько часов назад шумевшие в парке, в один момент скончались. Сейджуро незаметно ежился, пытался греть руки в карманах и, продираясь сквозь колючие ветки ссохшихся кустов желтой розы, внимательно оглядывался по сторонам, готовый в любую секунду обнаружить их бездыханные тела у мощных стволов ив, кленов, вязов, но… К своему огромному сожалению, не находил. Лишь ветер тихонько завывал, облетая пустые аллеи и играя с красно-коричневой крошкой рассыпавшихся листьев; ветер шатал молодые тонкие деревца, ставни, бельевые веревки у рабочих корпусов, водостоки и, казалось, даже острые шпили башен, пронзающих небесную высь. От этого бросало в легкую дрожь. А может, не от этого вовсе, а от холода?.. Он уже с полчаса слонялся по окрестностям, изнывая от невысказанной скуки, и все наделся найти что-нибудь интересное, необычное, странное; наткнуться на кого-нибудь интересного, необычного, странного, – но при этом остаться в одиночестве. С завидным постоянством рождались и гибли в его сознании смутные представления о том, что конкретно он мог отыскать здесь, в пределах толстых кирпичных стен унылого пансионата, но ясных образов не возникало. Надежды увядали так же быстро, как и последние цветы в клумбах у парадного входа – розы красные, которые он находил почти такими же отвратными, как и желтые. Обычный вечер воскресенья… Тоскливый и безынтересный чуть больше, чем полностью. Отвлекшись на неожиданно каркнувшего ворона, юноша запнулся о замшелый камень, на миг потерял равновесие и только чудом удержался от падения. Сквозь сжатые зубы он ругнулся, почувствовав, как зазвенел в голове страх – а ну как, спустившись кубарем по крутому склону, он свернул бы себе шею? Но это ощущение неловкой злости прошло сразу после того, как Сейджуро вновь ступил на ровную почву. Ступил – и тут же замер, услышав приятный баритон, доносящийся откуда-то справа. «Узнаю, - пораженно, почти восхищенно осознал он, вслушавшись в эхо слов. – «Побеги сердца» Арнольда Шёнберга». Несдержанный вздох едва заметным облачком пара завис в морозном воздухе, а потом дыхание замедлилось до невозможности. Обо всем мирском юноша тут же забыл – тайна пения запретной сладостью защекотала его нервы. Стараясь ступать осторожно, он медленно двинулся на голос, сосредоточенно вглядываясь в шуршащую под ногами листву и сухие ветки. Этот загадочный баритон был, без всяких сомнений, поставлен очень хорошо. Самому Акаши не суждено было петь по многим, воистину многим причинам, одной из которых была внутренняя тяжесть, сковывавшая проявления его чувств, однако он, несмотря ни на что, был падок на красивый вокал, элегантную манеру исполнения и – ох, как сильно! – любил слушать других. «Кто это? Заплутавший в лесу агнец? - усмехнулся он, приподняв уголки губ, когда издалека заприметил выглядывающую из-за скамейки белобрысую макушку. - Вот я и нашел себе развлечение…» Голос был сильным, но от эмоций порой трепетно подрагивал, что только придавало песне очарование. Несмотря на то, что написана она была для высокого сопрано, этот баритон справлялся с ней на ура. Нет, даже не так. Он не справлялся с ней – он вел ее настолько естественно, что, не знай Сейджуро о настоящей тональности, он бы никогда и не подумал, что она может звучать как-то по-другому. «Волшебство, не иначе». Не желая быть замеченным, юноша продвигался вдоль аллеи, надежно скрытый густой тенью деревьев. Шаг за шагом он приближался к источнику звука, а когда достиг его, в нерешительности остановился, раздумывая, следует ли идти дальше. Но вскоре любопытство взяло свое: напрягшись, он преодолел еще несколько метров, чтобы очутиться наконец за ненавистным розовым кустом. «Значит, адаптированная «Побеги сердца», так?..» «Заплутавшим агнцем» оказался молодой человек приблизительно одного с Акаши возраста. Он пел самозабвенно, устремив взгляд куда-то вдаль – не то на клочья туч, не то на шпили башен, – и на его красивом лице застыло непередаваемое выражение: оно было светло, но в то же время холодно. Глаза казались бесстрастными, но искорки в них плясали, горели, сияли; бледные губы раскрывались, округляясь, и тотчас же сжимались в тонкую нить. Это зрелище вкупе с потрясающим тембром завораживало, заставляло сердце биться чаще, и погруженный в свои мысли Сейджуро даже не сразу понял, когда он перестал петь. Но пауза была недолгой, и следующим исполняемым произведением стала песня для голоса и фортепиано Альбана Берга «Закрой мне глаза». «Он что, фанат австрийцев?» - немного удивился Акаши, прокручивая в памяти звучание нот. Но песня всегда нравилась ему, подходила его странному вкусу, и это не могло не вызывать вопросов. Хотя их и так накопилось прилично... Кто этот юноша? Почему он ни разу не попадался ему на глаза? Что он делает так далеко в заброшенной части парка? Если он любит петь, то почему не боится этого делать в такой холод? Почему он выглядит настолько… необычно, нечеловечески? Пальцы дрожали, и с этим уже ничего нельзя было поделать – холод расползался по телу быстрее, чем жар, вызванный раздразненной фантазией. Сейджуро шатнулся, невольно подавшись вперед, чтобы вглядеться в лицо юноши повнимательней, запомнить его и уйти, но не учел того, что смотрел на него сквозь брешь в ветках розового куста. В кожу неласково впились шипы. Он рефлекторно сжал ладони, желая защититься, но вместо этого лишь сделал хуже. На бледной коже выступила кровь. «Дьявол, все из-за тебя, - неожиданно разозлился он, безразличным взглядом уставившись на свои ладони. - Нечего было тут рассиживаться». Вытерев руки о брючины, он, так же тихо, как и раньше, побрел обратно, прячась за стволами деревьев. Агнец его так и не заметил – не заметил своего восхищенного слушателя, и, задумавшись об этом, Сейджуро уже в который раз замедлил шаг. «Закрой мне глаза», - все еще пел юноша, чье лицо он все-таки сохранил в памяти. Поддавшись инстинктивному порыву, глупому и ненормальному, Акаши приблизился к нему со спины, неслышно, беззвучно, и, дождавшись, пока он вновь замолкнет, молча накрыл ладонями его лицо. Мазнули по коже ресницы – незнакомец опустил веки, однако в остальном оставался недвижен. Сейджуро тоже выжидал, забыв о том, что торопился в корпус. Порезы и царапины медленно наливались горьковатой кровью, а потом, когда капли выросли до достаточных размеров, она обрушилась вниз, пачкая это светлое и холодное лицо, раскрашивая его в алый цвет: три длинных дорожки на правой щеке и две на левой. Сердце Акаши все продолжало бешено, неистово колотиться. Они так и пребывали в абсолютной тишине минут пять, а затем молодой человек отложил в сторону новенький томик Библии, которую держал на коленях, и, слегка улыбнувшись, мягко прижал подушечки пальцев к лежащим на его глазах ладоням. Они были теплыми. В этот момент Сейджуро почувствовал себя абсолютно умиротворенным. Глубоко вдохнув, он убрал руки и начал пятиться назад, не сводя взгляда с незнакомца, который даже не пытался повернуть головы в его сторону. И только по движению его плеч юноша понял, что Агнец вернул книгу на прежнее место и открыл ее. «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня», - надрывно протянул он какую-то строчку из Библии, а Акаши отчего-то задумался, замарал ли он страницы его кровью. «Скорее всего», - решил он. И после, развернувшись, убежал.