Искусство быть смирным

«Весенние метели…заметают ели. весенние метели…что бы там не пели…охуели…охуели». Андрей без особого удовольствия покосился в окно — за мурзатым стеклом тряского, словно вагонетка, трамвайчика весна зиме проигрывает до неловкости стыдно. Капели, ещё утром доверчиво купившись на обещания дразнящих солнечных лучей, укоризненно застыли на ветвях деревьев. Хлопья мокрого снега мечутся туда-сюда, будто бы и желая быть полноценным дождем, но без единого шанса — падай-ка, приятель, не лей. И ветер, ветер! черт его дери — какой смельчак совладает с таким колючим ветром? Из-под темной рыхлой рамы с ехидцей сифонит. Андрей подтянул ухо шапки поближе к шее и широко, от всей души зевнул. Остался бы сегодня дома, благо заняться есть чем — хвостов за пару месяцев набралось на целого крысиного короля. Вчера добрую ночь Швабре доклепывал чертежи, а осталось ещё столько же, если не больше. Неделька просто атас, в мешках под глазами скоро можно будет картошку хранить. Но Миха так настойчиво звал в кино… **** — Какой ещё жук и сок? — осоловело переспросил Андрей, поднявши голову с парты. Дело было в четверг; он, залетевши на камчатку, подремывал перед парой. Пытался подремывать, если точнее — Миха бойко трещал на ухо, разбивая его сны, словно хулиган — фонари в переулке. — Да не жук и сок, а Жукосок. Типчик такой…из подземного мира. Мертвяк. Всех живых кошмарит…короче, это… ну, наша тема, — расплылся своей диковатой улыбкой Миха, — Погнали посмотрим, у меня друганчик в салоне дежурит, два места обещал. Туда хер попадешь вообще-то. Он, сидевши рядышком на спинке стула, как петух на насесте, приосанился, но очень уж бестолково — чуть затылком вниз не слетел, размахался нескладными руками. — Ёпт… — Ай, Миха, че-то… — бормотнул Андрей неуверенно, — Мне же ещё и твое дочерчивать. Время бы на все найти. Сказал с надеждой — вдруг Мишаня засовестится, свой чертежик, который Андрей ему неудачно проспорил, назад заберёт. Кто ж знал, что локоть и впрямь можно лизнуть? Ещё и михин? Ещё и Михе самому? — Найдем мы тебе твое время, — Миха и бровью не повел на манипуляцию, зато с силой потряс друга за плечо, — Ты не смей отказываться, слышишь? Там и потом будет…ну, типа всякое, если захотим. Для взрослых мальчиков. — «Эммануэль» что-ли? — нарочито скучно протянул Андрей, — Да я видел ее уже. — Где это ты видел-то? — в голосе мелькнула ревнивая нотка. Андрей невольно ухмыльнулся. Они знают друг друга всего-то месяца три, но Миха на него уже как будто наложил право собственничанья…собственны…право владения, одним словом. Так искренне всегда удивляется, когда Андрей что-то без него делает — словно тот, вне поля михиного зрения, должен замирать оловянным солдатиком до тех пор, пока Михе не вздумается снять его с полки. — Да я и не помню уже. А ведь помнил — в августе с мамой ездили на море и одним вечерком забрели случайно в курортный видеосалон. Помнил он, надо сказать, даже слишком отчётливо — пот по лбу ручьем, шуршащий и стонущий телек, пыльный воздух хоть ножом разрезай, заложенные от стыда уши, «ох, извините, мы с ребенком пойдем, мы не знали…», свои горящие щеки — не потому что секс по телеку, а потому что «с ребенком». Нетерпеливые, до горла заполненные давящей тоской мужики дождаться не могли, пока они пройдут через рядок тесно стоящих стульев. «Эх, мамаша, написано же, что…». Металлическая дверь с лязгом захлопнулась, оставив загадку на носу — что и где там было написано? Денег за билеты им так и не вернули. — Да и хер бы с ним, — решительно помотал головой Миха, — Ниче ты не видел… Жукосока идём смотреть, а девочки… девочки, они потом будут, девочки. Погнали, Князь. Нельзя столько учиться, ну. Не по-панковски. — А вылететь с неудами — это, по-твоему, по-панковски? — Ну да, — разулыбался Миха, — Но ты-то не вылетишь все равно. — Это почему ещё? — Ну потому что какой из тебя панк, Андрюха, — со всей серьезностью, словно доктор у постели прокаженного, отозвался Мишаня. Секунды, однако, не прошло, как строгое лицо его поплыло — он молодецки загоготал и необычайно ловко увернулся от полетевшего в его сторону карандаша. За карандашом последовал тубус, а после крыльями на юг замахали и учебники с тетрадками. — Я его, блин, учу-учу, а он все…это… учится и учится, ха-ха, — Миха давился от хохота, стоя исусиком у доски. Вокруг него уже порядком скопилось учебного барахла, когда Швабра Светлана Павловна, привлеченная шумом, опасливо заглянула в кабинет. — Князев! Горшенёв! — и без того худое лицо ее совсем вытянулось, став похожим на козью, с квадратными зрачками, морду, — Опять вы…а ну-ка быстро…что это такое? Князев, ты зачем в него кидаешься… ещё и книгами, ну? Горшенёв, ничего смешно…ничего смешного, говорю! Ну и воспитание! Какие из вас будут специалисты с таким поведением? Вам же даже ведро с краской доверить будет нельзя! — Так это…простите-извините, — Миха то и дело прыскал в кулак, с трудом сдерживая бурные смешки. Андрей, корча приятелю рожу за рожей, отчего тот еще сильнее кис со смеху, принялся собирать по полу тетрадки и книжки. — У нас тут просто с товарищем Горшеневым спор возник…идеологический, можно сказать, — невинным тоном затянул он, убедившись, что первый пар преподша подвыпустила. — Какой это идеологический, если не секрет? — сощурилась Швабра, — С трудом верится, что в ваши головы хоть что-то помещается, кроме супа с котлетами. — О том как раз и спорили, — быстренько подхватил Андрей, — Мне шараду с одной буквой надо было придумать и проиллюстрировать — на пару по рисунку. Я и придумал, слушайте — «это в космосе бывало, букву «О» потеряло, в кастрюлю упало, буква «А» прибежала». Такая вот…загадка. Знаете что это? Швабра озадаченно поджала сухие губы. Ответа она явно не знала, но и признавать поражение не хотела. — Кастрюля…а что может в кастрюле…а в космосе?..– рассудительно бурчала она себе под нос добрые минуты три. — Гречка! — вдруг бухнул громом Миха и тут же покосился на Андрея, довольно ухмыляясь. Тот кивнул и украдкой показал ему большой палец. — Да какая гречка, Горшенев, что ты…ах, Греч-ко, — лицо ее вдруг подсветилось тем самым чувством, какое бывает у человека, на полпути к работе припомнившего об оставленной на горящей плите сковородке с яйцами, — Он ведь уже ответ говорил тебе, да, умник? Миха от этих слов мгновенно набычился и даже слегка разрумянился. Темные его глаза заблестели от негодования. — Ну да, конечно, ага, спасибо большое — типа сам я никак, ну ясно, да… здорово прям…ну да, конечно… Женщине моментально стало неловко – ее ученик, хоть и король лоботрясов, выглядел сейчас искренне задетым за живое. — Прости меня, Горшенев, — примирительно сказала она, — Была не права. Ты отгадал — а я не отгадала. Только понять вот не могу — какая именно идеология заставила Князева кидаться в тебя книжками? Андрей, не дожидаясь михиных отповедей, тут же влез с пояснениями: — Горшенев утверждал, что для шарады с одной буквой рисовать нужно не космонавта Гречко, а болгарского певца Эрнеста Вуя. «Перечеркни ты букву «В» — он не споёт уже тебе, он на тебя положит, ответ ты знаешь, может?». И пытался на доске нарисовать ответ. А я изо всех сил старался помешать ему. Да, так все и было. На этот раз Швабре меньше десяти секунд понадобилось, чтобы сменить буковку на нужную. — Хулиганье, — раздражённо поморщилась она, глядя на то, как друзья вновь заливаются хохотом, — Постыдились бы перед учителем. Ничего из вас, бестолочей, путного не будет. — Да мы это и так знаем, СветланПавловна, — мирно отозвался Миха, — Нам ведь это… и не надо ниче такого «путного». У нас своя дорога. — Куда дорога, Горшенев? В вытрезвитель? — Да не, ну…– лицо Михи приняло мечтательное выражение, — Туда. Наверх. Он резко потыкал пальцем в покоцанный белый потолок. — В администрацию? — скепсисом, сочащимся с лица Швабры, можно было натирать полы, словно мастикой. — Да в какую…да ну нет, — Миха покачал головой и с надеждой впился глазами в друга, — Вон Андрюха знает. Знаешь же, Андрюх? Да? — Знаю, — неожиданно серьезно отозвался Андрей. Они поглядели друг на друга так, словно до того раньше вовсе не видели — темные вихры и светлые вихры, темные глаза и светлые глаза, широченная лыба и косая лыба… одна на двоих китовых размеров мечта, которая пока даже в слова оформиться не успела, а лишь вальяжно переплывала из головы в голову, из сердца в сердце. Только для них двоих мечта — и ни для кого больше. От лишних разъяснений их спас звонок — утомившаяся от беспокойных учеников Швабра больше с расспросами к ним не лезла, предпочитая вяло и поступательно допытывать домашку у единственной девочки в классе, несчастной Ирки Скрипаль. Рассаженные по разным углам предусмотрительными преподами ещё на второй учебной неделе, Андрей с Михой сидели подозрительно тихо, даже не переглядываясь, как обычно бывало — как будто каждый из них боялся неловким движением спугнуть это новое неизвестное общее, о котором дома ещё будут думать не передумать, и только гадать останется, отчего так бешено стучит сердце, кожу мурашит и спирает дыхание. Лишь в самом конце пары в голову Михе прилетел бумажный комочек — весточка от Андрея с мелким скалящимся чертиком в уголке и парочкой убористых слов. «Пойдем на Жукосока. Уболтал». **** В видеосалоне «Романовский» Андрею до того бывать не доводилось. Миха обещал, что ему обязательно понравится, но пока он даже дверей в этом кирпичном сарайчике на два этажа отыскать не мог, а в куртку на рыбьем меху нехило поддувало. Потоптавшись туда-сюда, вдоволь наглядевшись на вывеску с номером дома («под четверкой встретимся») решил отправиться на разведку за угол — и тут же натолкнулся на синеноносого Мишаню, барабанящего ногами танец тепла, солнца и плодородия. — Чё так долго-то, е-мое…я тут уже чуть монахом не стал. Или не монахом…как этих там, без яиц?.. — Кастрат? — Да не…красивее слово. Как жадина. — Скопец? — Точняк. — Так чего ты не зашёл? И почему не под четверкой? — Как это не под четверкой? Вон же четверка. На щербатой стене и впрямь кто-то накарябал черной краской кривую цифру 4. — С той стороны табличка с номером висит, Миш. Миха поглядел на него чуть ли не с жалостью. — Говорю же, Андрюха, ну вот какой из тебя панк? Стыдно, ну. Какая нах табличка? Человек отметку рукой сделал — на нее только и это...ориентируемся, вот. В темных михиных волосах блестели крупные пушистые снежинки. В глазах тоже как будто засела парочка — Андрей и хотел было что-то едкое ответить на панковские непрошенные ликбезы, но задумался о том, как вышло, что в теплоте снежинки не тают, и момент бездарно упустил. — А…так а почему без шапки? Тоже не по-панковски? — поспешно добавил он, почуяв, что вопрос прозвучал совсем уж по-дурацки. — Март ведь, какая шапка, блин, — искренне возмутился Миха, по-собачьи сотрясая снег с головы, — Погнали, Князь, а то Ромик не пустит, у него там с этим строго. Без особых церемоний Миха подхватил Андрея под локоть и потащил куда-то во дворы. Обойдя хитро отстроенное здание, они, матом борясь с порывами ветра, оказались у лестницы, ведущей в подвал. На ржавой решетке окна, приходящегося им по пояс, прикреплена была табличка с надписью «Видеосалон Романовский», намалеванная от руки. Спустившись в подвал, обнаружили, что на входе подпирает стенку патлатый парень лет двадцати с плоским лицом и заспанными равнодушными глазами. Одет он был странновато — как будто завернулся в жёлтое одеяло с дыркой для головы. — Ромик, привет те! — весело гаркнул Миха. Парень взаимной радостью не ответил, но кивнул, мол, узнал крикуна. — Сеанс — рубль. Хотите дальше — тридцать копеек, — скучным голосом завел он, — Пить-курить запрещено. Приставать к посетителям запрещено. Жамкаться запрещено. — В смысле — жамкаться нельзя? — Михе дай только повод побунтовать против системы, — Так а если нельзя не жамкаться? С этими словами он бодро ткнул рукой парню под его одеяло. — Еблан что ли?! — от ромиковой вялости не осталось и следа. — Не спать на посту, Ромик! Американцы захватят телевизор! — Платите и катитесь в зал уже, — прошипел парень, предусмотрительно отойдя от Михи, опять тянувшего клешни к его одеяланию, — Не-не-не, ты, Горшок, не подходи, пусть вон этот твой друг передаст. — Ромик нормальный парень, на самом деле, — весело тарахтел Миха, пока они искали свободные стулья — в небольшом зальчике уже суетилось людей пятнадцать, не протолкнуться, — Его батя с моим работает, мы на речку раньше каждое лето ездили, помню, как-то бухали втихаря в лесу. А потом он с дома свалил, прихватив телек, где-то видак раздобыл, дело заимел. Прям тут сейчас живёт, в другой комнате. Мечта, блин. Тоже так хочу свалить, — последнюю фразу он не сказал — выплюнул. — А жить где, если свалить? — не понял Андрей. Не у Ромика же Миха хочет прописаться? — Да хоть где…о, вон туда давай приземлимся! И не соврал ведь — с таким грохотом плюхнулся на шаткий стул, как будто и впрямь летел на него с девятого этажа. Люди все как один повернули в их сторону любопытные головы. Андрей кожей почувствовал, как Ромик в коридоре нервно вздрогнул. — Не ломай, — хмыкнул Андрей, усевшись рядом. В ответ Миха мирно поднял руки, мол, товарищ милиционер, ничегошеньки и не трогал. «Многовато сегодня народу», — подумалось Андрею, пока оглядывал зал, — «Если дылда сядет впереди, то и телека не увидишь нихера». На шкафу поодаль проигрыватель крутил какую-то индийскую муть (кажется, это называется, «ситар»), которая с тусклыми лампочками вкупе должна была навевать настроения расслабленные, но никак не вязалась с толпой людей в пухлых пальто и шапках, с морозными щеками и текущими носами. Скорей бы уже весна, которая именно что весна. Все это время Миха крутился по сторонам, басил как в бочку и все пытался сделать так, чтоб Андрей погляделся в лысину мужику, который сел поперед его, уверяя, что она зеркалит. Андрей, не особо веря, все же погляделся, отражения своего там не увидел, и это почему-то его слегка разочаровало. Наконец в зал зашёл Ромик. Он деловито выключил проигрыватель, порылся в шкафу, достал нужную кассету. Пару минут возни с серьезным лицом, щелчок выключателя — фильм пошел. — Ромик сам переводит, — тотчас задышал ему в ухо Миха, который, судя по всему, смотреть без комментариев попросту не умел, — И переводит, и наговаривает. Ой блять! Это они типа…умерли? Андрюх, умерли? — Вроде да, — Андрей вдруг понял, что побликивающая экраном темнота, скрипучий монотонный голос Ромика-переводчика-наговаривателя и михино уютное тепло по правому боку умножают его желание клевать носом примерно раз в пятьсот. Смотреть-то интересно — но как же хочется…оооооох, рот от зевков вообще может порваться? Хорошо хоть Миха вертится как черт на сковородке, тут заснуть ему не даст, а как только домой доедет — сразу же в подушку мордой. Завтра утром перед парами дочертит михино, а свое уж как-нибудь…как-нибудь…как...ниб... **** — Кукареку, е-мое! Андрей с трудом разлепил глаза — Миха щерился на него с необычайным даже для него довольством. Лампочки в зальчике опять тускло светили, телек был выключен, люди понемногу просачивались в коридор. — А…это я что, заснул? — нахмурился Андрей, яростно натирая лоб ладонью. — Тип того. — А…а как я заснул? — В смысле — как? — не понял Миха, — Быстро. Крепко, блин. Башка у тебя, Андрюх, тяжёлая…ты бы жрать переставал…или думать, не знаю. Все плечо отдавил. — Не, в смысле…подожди, я на плече у тебя спал? — Ну да, бляха…на чьем же ещё? Андрей глянул на него слегка недоверчиво. — Чёт я понять не могу, Миш… Ты же суетильник, я думал, что разбудишь меня, если вдруг… — Ну вот и нахера мне тебя будить, если ты уже заснул? — Миха округлил глаза, — Ты отчалил, а я сидел, дальше смотрел. Охуенный фильм, кстати. Ну я тебе расскажу, может для песен…там короче мертвяк этот…тоже чисто панк такой… — А спать в кино — это вообще по-панковски? — ни с того ни с сего рассмеялся Андрей. Ему казалось, что когда они выберутся из этого надышанного подвала, то весна их не то что встретит — в танце закружит и расцелует. Миха в ответ весело фыркнул. — Против системы пошел, Андрюх — надо было смотреть, а ты в контры ушел. Сойдёт за панка. Так вот...подожди, ты это...слушай сюда, мертвяк этот… И слушал Андрей всю дорогу до трамвая, и на парах на следующий день тоже слушал, и на прогулке по району в субботу, и даже на репу во вторник осталось слегка.