Бесплодное раскаяние

You crushed my heart and say it’s nothing. You broke me down, I kept on cutting. I bleed for you and now I’m gushing. I bleed for you, but you never cared.*

— Изуку. Прости за всё, что было до этого.       Они стояли друг напротив друга. Деку ошарашенно глядел на копну мокрых волос, на опущенные в извинении плечи Бакуго. С острых светлых концов струйками стекали капли непрекращающегося дождя. Они текли по его носу, по щекам и подбородку, и будь это кто угодно перед Деку, он бы поверил в то, что этот кто-то плачет. Но не Бакуго. Бакуго не может плакать — такова его натура. Из-за челки плохо виднелись глаза, но Деку уверен на все сто — ни капли слезинки он не пролил и не прольет.       Речь каждого одноклассника откликнулась в нем громким эхом, ударила по больному, и вместе с тем доказывала, что Деку всё еще жив. Что он способен ощущать хоть что-то, кроме необузданной жажды мести и ненависти, ненависти такой, что всякая мысль о Все-За-Одного вызывала гневную дрожь в теле, словно по каждой веточке нервов пустили разряд тока, недостаточный, чтобы убить, но достаточный, чтобы приносить зудящее чувство бессилия и последующего раздражения.       Слова же Бакуго пробудили нечто иное. Несравнимое с яростью, скорее, похожее на тупую растерянность. Рота червей копошилась в сердечной мышце. И сердце билось на пределе, пропуская удары или сокращаясь невпопад, грозилось разломать грудную клетку. В моменте Деку почудилось, что оно разорвется и мучения его закончатся до того, как Бакуго закончит говорить.       Пока Деку слушал его голос, он ничего не мог видеть перед собой, кроме болезненных воспоминаний. Издевательства, избиения. Насмешки, презрение. Он словно переместился в того беспричудного Мидорию Изуку, который не способен дать отпор, терпевший каждый плевок в лицо. Каждые из эпизодов раннего детства мелькали словно наяву, а Деку непосредственно переживал это снова и снова под монотонный голос Бакуго, наполненный виной за прошлое.       Пустые глаза без былого блеска смотрели на серьезное лицо друга детства, но видели лишь тяжелую ауру, извивающуюся, точно змея, готовая поглотить маленького беспричудного мальчика. Деку слышал слова, но не слушал. До его мозга дошло только то самое, единственное слово, что он жаждал услышать каждый день, но жажду эту подавлял.       Прости.       Чего он добивается? Очередная уловка одноклассника, желающая вернуть Один-За-Всех в безопасные стены несгибаемой крепости Юэй? Да, пожалуй. Его раскаяние и яйца выеденного не стоит. О каком милосердии идет речь? Такому, как Кацуки Бакуго, не переступить через себя ни вовек. Не признать вину. Не пасть ниц в молебном крике прощения. Для Бакуго это приравнивается к унижению, и он быстрее взорвет сам себя, чем искупит грехи. — Хватит, — еле слышно бормочет Деку.       Голос его теряется в шуме дождя, однако Бакуго слышит все слишком отчетливо. Он слегка вздрагивает, а голову поднять не смеет. Под тяжестью мокрых волос затекает шея и плечи, но не сравнить это с душевной раной, которую он нанес своему лучшему другу, так что он продолжает стоять и убеждать самого себя, что ему послышалось это сердитое «хватит». — Хватит играться с моими чувствами, — уже громче выдает Деку.       Суженные зрачки теперь четко фокусируются на происходящем. Мимические мышцы дрожат, с каждой судорогой все больше и больше превращая безэмоциональное лицо в гримасу раздражения. В сосудах кипит кровь, разнося брезгливость по всем конечностям. Деку сжимает кулаки до дрожи, а нижнечелюстной сустав хрустит от давления.       Бакуго наконец-то находит в себе силы взглянуть на друга и ловит ртом воздух. Решительность Изуку сочится наружу, а эти тусклые глаза наполняются тем осуждением, что направленно отнюдь не на злодеев. Оно направлено на Бакуго, целиком и полностью. На его слова, который он так долго обдумывал, прогонял тысячи раз у себя в голове, в ожидании долгожданной встречи.       Деку уязвлен и прощать никого не намерен. — Я сказал — прочь с моего пути, — гортанно хрипит он.       Деку разворачивается, чтобы умчаться от воспоминаний, от одноклассников, от Каччана, а в след ему Бакуго издает истошный вопль: — Изуку!       И Деку прекрасно услышал и понял, что это всё, что Каччан наговорил — самое настоящее раскаяние, и не было никакого подвоха в словах друга. Он взаправду желал быть прощенным.       Бакуго тянет руку к исчезающему все дальше и дальше Деку, падает на колени в грязную лужу, и не видит ничего из-за льющихся слез. Горло его раздирает беспомощный крик, который Деку уже не слышит.       В гортани ощущение, что с каждым надрывным выдохом по голосовым связкам проходятся наждачной бумагой, но Бакуго продолжает вопить, то сжимая волосы и вырывая из них клочки, то ударяя кулаком по мокрому асфальту. Он жмурит веки до пляшущих пятен на фоне кромешной темноты и не хочет открывать глаза, потому что Изуку он не увидит. В его представлении друг шагнул навстречу — простил, дал подхватить свое изнуренное погонями и битвами тело. Несомненно, Изуку сам бросился бы в ответные извинения — такова его натура.       Однако этого не произошло.       Бакуго драл глотку и ревел в одиночестве, среди десятков пар устремленных на него глаз.

I promise that the ending always stays the same. So is not good reason In make believing, That we could ever exist again.**