Сунь Цзы не выиграл ни одной битвы

Толпа не скрывает его, а наоборот, среди людского моря, смокингов и блестящих платьев, только он сияет достаточно ярко, чтобы привлечь внимание. И вечер перестает быть томным, лениво отмечает внутренний голос, обсасывая чужой профиль, словно леденец. Алтан склоняет голову набок, в абсолютно змеином жесте. Кровь застывает в жилах, а все существо внутри кричит, на давно забытом мертвом языке (что практикуют разве что в китайских школах, если верить Юме), на котором говорил еще Сунь Цзы — так и не выигравший ни одной битвы. Медная рыжина просвечивает сквозь темную краску, что лежит пятнами на густых некогда длинных волосах. Дагбаев слишком долго изучал это лицо, чтобы теперь просто так поверить в то, что это синдром Допельгангера и перед ним всего лишь двойник. Нет. Все внутри отмирает, постепенно, возвращается к жизни. А спящая в груди змеюка, что трепетно у самого сердца баюкает лелеет собственную месть, заинтересованно поднимает голову, смотря на вожделенный объект. Кинься. Вцепись в глотку. Не идеально. Грубо и кроваво. Алтан рубит головы подобным мыслям на корню, одной из излюбленных катан. Нет, слишком заметно, слишком не в его духе, нужно что-то другое. Более элегантное, менее заметное, словно мышеловка в темноте. На трибуне вновь вещают о ценности жизни, заповедных лесах (его семья срубает миллионы деревьев, а он вкладывается душой и телом в старые красно-книжные клены). Пузырьки шампанского в бокале лопаются. План в голове начинает медленно собираться в паззл, картинка шаг за шагом, приобретает четкость. Как глупо, приходить куда-либо, да еще в такой нелепой маскировке, хотя… Это эффект толпы, он сглаживает, но не идеально, чуть ретуширует чужой яркий облик, но, когда знаешь куда смотреть, отвезти глаз уже невозможно. А Брэдбери писал о том, что толпа его страшит… Но какое ему сейчас дело до Брэдбери? Взгляд голубых глаз с противоположного конца зала ловит облик Алтана, как на фото-камеру. Игра в гляделки с близкого расстояния и в чужом взгляде есть некая осторожная заинтересованность, тут же пропадающая под натиском белокурой девицы, что активно пытается завладеть вниманием Разумовского. Тот не отбивает фразы шпильки, о нет, от прошлого мужчины, что буквально горел на публику, жонглировал афоризмами почти ни капли не осталось. На том конце зала, считай, что социальный калека на ходунках, несмело подбирающий ключик общения к новым реалиям социализации и коммуникабельности. Обманчивый блеск бриллианта, оказывается на проверку, простеньким фианитом. Вот значит, как… Сергей Разумовский под чужой личиной серой мышки, аккуратно, словно ступая на скрипучие половицы в старом доме, выискивает путь в общество? Учится заново дышать, говорить, очаровывать этот мир? Блондинка теряет к нему интерес слишком быстро, упархая к кому-то другому кто, то ли кажется ей более интересным собеседником, то ли более перспективным кошельком. Алтану же лучше и легче! Паззл в его голове складывается в окончательную картинку. * Сунь Цзы не выиграв ни одной битвы и по сей день считается великим стратегом. «Искусство войны» у всех на устах, но мало кто прочел и изучил всё, о чём так тщательно писал мудрый старец. Юма не настаивала, но еще в Гонконге цепляла острыми коготками, тыкала лицом в неудачи и смотрела остро, словно иглы под подушечки пальцев загоняя. — Возьмись за голову и не действуй с горяча, — как мантру или древнее заклятье, твердила сестра на каждый его юношеский (как утверждала сама же) выпад. — Изучи стратегию, создай план. Не иди на поводу у чувств! Холодная голова, всегда лучше. Лучше чего? Его план, не бог весть какой, и сестрица разбила бы его в пух и прах, только услышав, но Юмы здесь нет. Некому осуждать и капать на мозг, некому сдерживать поводок. Сунь Цзы может и не писал о таком, но точно бы оценил. В конечном счете, такой план — тоже план, а дальше можно будет углубиться и разрушить чужую жизнь целиком и полностью. Пряный аромат «медовой ловушки», кажется пропитывает весь огромный банкетный зал. Спикер на трибуне вновь меняется и пространство тонет в громких аплодисментах, пока Дагбаев не спеша плывет навстречу своей жертве. * — Смотря, о чем речь, — каждая фраза уклон от прямого ответа, попытка в заигрывание, и это так смехотворно, что хочется закатить глаза от неловкости. С кем ты общался последние года? К кому настолько привык, что одичал от общества и сейчас неумело перебираешь в руках связку социальных ключиков, подбирая подходящий для нового замка? — А скажем… о Сибири, — Дагбаев колюче сверкает взглядом. Не открытая заинтересованность, но это пока что, только наживка, что позволит заглоченному крюку проникнуть, как можно глубже в чужой организм. — Заповедные леса, не такие уж заповедные, мы бьемся неизвестно за что и с каждым годом все хуже. На одно подобное мероприятие, приходится две масштабных вырубки леса. Деревья — расходный материал. — Как и мы все, — это не был выпад с его стороны, лишь сухая констатация факта, показавшаяся действительно остроумной. — Туше, — катая французский на кончике языка, задумчиво изрекает Алтан. — И боюсь разговор слишком тяжелый для первого знакомства. Леска натягивается, настороженный взгляд голубых глаз несмело меняется на нечто привычное. Что-то, что тенью былого величия мелькает в омуте зрачка… Крючок скоро достигнет желудка. И тогда. После долгой поклевки, он вытащит эту рыбу из озера, вытянув на свет все ее внутренности, безжалостно выпотрошит их наружу. — Настолько же тяжелый, как и шлейф вашего одеколона. Гибельный запах увядающих лилий, — внутри что-то опасливо замирает. — Прошу прощения? — Роскошь, красота, изящество, — мягкий перелив голоса, утекающий в чисто московский «а-кащий» говор, не характерный для коренного питербуржца. — В вас чувствуются тюрские корни, но с вашим акцентом вероятнее всего принял бы вас за китайца. Осторожно. Иллюзорный лед под ногами трещит неясным разломом. Это просто умелое наблюдение с близкого расстояния. Во взгляде Сергея не меняется ровным счетом ничего. Он изучает, прощупывает границы и перебирает ключи, неловко стреляя умным взглядом. Что ж. Игра в полуправду тоже будет интересной. Дагбаев поднимает обе руки в примирительном жесте, мол, сдаюсь. — Поймали меня, — цокает языком он. — Я долгое время провел в Гонконге, отсюда и акцент. Разумовский расслабленно улыбается, пропуская иллюзорный крючок еще глубже. Довольный собой и новым знакомством, окрыленный иллюзией нормальности и дружбы. (И глубоко заблуждающийся во всех аспектах происходящего). Аплодисменты омывают несмелыми волнами последнего из выступающих, что переливал воду из пустого в порожнее, не выдвинув ни одного конструктивного предложения по высадке. Хотя, выступление генетика перед ним, заинтересовало гораздо больше. Воскрешение потерянных видов. Новое финансирование, мерзкий привкус игристого шампанского оседает на корне языка. — Алтан Дагбаев, — обвивая пальцами, чужое прохладное запястье, урчит Алтан. — Сергей, — ну же, как же глупо. — Горошко. Ну, хотя бы так. * Мимолетные свидания, осторожные встречи после заката. Разумовский как-то подозрительно быстро распознает слабость на цветы (аромат увядающих лилий еще ничего, но как он узнал пыльцу орхидеи вопрос с подвохом). Компьютерный гений, говорящий только на языке цифр и уравнений, неожиданно хорошо разбирается в языке цветов, древнем искусстве и неплохо знаком с историей тюркских народов. — Дагбаев, — задумчиво и не подозревая ни о чем, Разумовский смакует его фамилию (хотя наверняка в первый же день знакомства пробил его по своим каналам). Что ж, так даже лучше, пусть думает, что хочет. Чем больше он погружается в доверие, тем лучше для Алтана. Крючок постепенно оседает внутри его добычи (дед любил охоту, тогда, как сам Алтан предпочитал нечто менее кровавое и более созидательно). — Призывающий, зовущий и читающий молитву? Смешок слетает с губ и катится камнем вниз по набережной Финского залива. — А вы и в арабском не промах? — хмыкает Алтан, сдерживая, рвущееся наружу змеиное шипение. — Скорее, фамилия переводится, как «господин читающий молитву». Мой прадед занимался чем-то подобным, но более близким к язычеству. Прохладный сырой ветер играет с полами плаща, Сергей рядом кутается в свою аляповатую фиолетовую куртку из-за чего визуально, кажется даже моложе, чем есть (будто и вовсе ровесник самого Алтана). — Алтан Дагбаев — правнук шаман из Бурятии, защитник лесов и сын тех, кто зарабатывает на вырубке этих самых лесов в Сибири, — иронично, но беззлобно резюмирует бывший террорист. — Интересный ты человек. Разумовский одаривает его печальной понимающей улыбкой старого товарища, тогда, как сам Дагбаев сжимает челюсть чуть ли не до скрипа в зубах, желание быстрой расправы в темноте, чтобы никто не увидел, вот прямо здесь и сейчас, кажется наилучшим выходом, но… Так хочется причинить этому человеку максимум боли. Чтобы он прочувствовал весь спектр эмоций и побывал перед смертью в той же бездне отчаяния, что был сам Алтан, когда машина на площади Восстания стала очередной жертвой его теракта. — Я не говорил про шамана. — Слово «язычество», само натолкнуло на подобные мысли, — Сергей сдувает темную прядь с лица. Он подобрал краску, которая больше не лежит проплешинами и в неясных сумерках, все равно заметна это проклятая медь, проклевывающаяся при желтом свете фонарей вдоль набережной. Вода отражает яркие отблески ночного города, зеркалит карикатурно вытягивая две одинокие фигуры на берегу. Ветер разгоняет волны, и те густыми мутными барашками бьются о берег, мелкие холодные брызги оседают на ткани одежды. — Что насчет кофе в четверг? Предложение появляется зеленым светом в лицо, прямо-таки неожиданно в их неприлично затянувшемся молчании, где Алтан утонул в мыслях о мести, а Разумовский… Что там творится в голове психа, что прикидывается нормальным, неизвестно ни богу, ни бурятским духам. Вот как сейчас. Откуда, почему, как в непокорной голове, что вероятнее всего переполнена не тем, что нужно всплыло это предложение? — В четверг будет сбор, по обсуждению озеленения одного из парков от «Эко-Лайф», — якобы задумчиво и наигранно изрекает его рот. — Но после… Почему бы и да? Сергей загорается, каким-то чистым невинным детским восторгом. — И, если, не против, — делая еще один хрупкий неуверенный шаг, очерчивая границы и стреляя взглядом побитой псины из-под густых рыжих ресниц, тянет мужской голос. — Перейдем на «ты»? Крючок путается в чужих кишках. Восхитительно. * Переход на «ты», кофе в четверг, разговоры обо всем и ни о чем, стремительное сближение, в погоне скорейшей расправы. Алтан осознанно из встречи в встречу повышает ставки, пока Разумовский потихоньку раскрепощается рядом с ним. Не откровенно борзеет переходя грани, очерченные каменной солью, как от какой-то нечисти, нет! Наоборот, порядочно спрашивая разрешения и уже после показывая, что же скрывалось за неумелыми попытками в разговор и мужчиной, что прощупывал почву на предмет золота с кладоискателем. Вниз по кроличьей норе, так сказать. И все идет как надо, и даже лучше. На одну из встреч на стол в кофейне ложится букет гиацинтов. — Рискну уточнить, — рассматривая свежие цветы, сверкая взглядом из-под ресниц. — Как долго ты думал над выбором цветов? — Метался между ними и астрой, — рыжина все чаще проглядывает сквозь краску и сейчас днем (о чудо, действительно), Разумовский, как никогда похож на себя самого. Тонкий цветочный аромат, и любопытные взгляды людей за соседними столиками. Слишком близко расположенные кабинки для гостей, излишне много чужих ушей, но что ж поделать. Это все равно игра, как бы красноречиво не намекали цветы. Сергей будто что-то чувствует и двойное дно подарка ощущается на физическом уровне. Только он вкладывает один смысл, тогда, как Алтан… не любит мертвые цветы. Для того чтобы красавицы в букете были живы, понадобится аспирин, тромбо АСС и возможно, он поэкспериментирует с высаживанием цветов в бананы (спасибо дурацкому Тик-Току и лайф-хакам оттуда). — Ты не рад, — факт того, что Разумовский читает его подозрительно легко слегка напрягает, но после их стремительного сближения подобное не очень удивлять то и должно. Горькая усмешка царапает чужую кожу, и Сергей не иронично догадывается в чем дело сам. — Что ж, в следующий раз, будет астра в горшке. Интересный переход от «игры» к признанию в любви. Хотя, смотря какого цвета будут астры. Алтан наивно рассчитывает на белый. * Астры в горшках, воспоминания о Китае, незначительная игра в гляделки и еле заметные прикосновения. Алтан выступает инициатором сам, тогда как Разумовского в нем явно привлекает нечто другое. Пытливый ум гений пытается расколоть его и расковырять, только Алтан не спешит предупреждать, что некоторые раскопки лучше оставить в покое. Никогда не знаешь, откопаешь золото или древнее захоронение сибирской язвы из плохо утилизированного скотомогильника. Он играет лаской и сам не замечает, как втягивается, как его самого тянет на очередную встречу, как глаза загораются при виде, знакомой фигуры в аляповатой и иногда чудной одежде. Разумовский же под его чутким руководством раскрывается в социальном плане все ярче, являя миру, то, что тот утратил с уходом Чумного доктора. И вот на очередном мероприятии по озеленению за типом с крашенными в темный волосами, ходит уже стайка заинтересованных, пока сам Разум ловко жонглирует старыми-новыми уловками, привлечения толпы к себе. Алтан же… Ловит за хвост это странное чувство, угнездившееся прямо рядом со змеей, что жаждет мести. Неужели… Догадка пронзает сердце стрелой одного и самых его древних родственников, а шаманские напевы в голове, совсем что-то старое, что напевала матушка перед сном, мотив где не было слов, но сама песнь была максимально понятно. Не может быть. Бред и вздор! Это больное влечение… Дагбаев валит все на физиологию, скупо и ненавистно. В помещении от чего-то становится слишком душно. (игру необходимо вывести на следующий уровень) И как можно быстрее. * — Отель? — пережевывая слово, как и листик салата до этого, пробует на вкус это слово Сережа. — На пятницу, — звучит отстраненно и наиграно, настолько фальшиво, что сам Алтан вряд ли поверил, если б ему о таком сказали за ужином. — Отличный вид на Санкт-Питербург, бассейн на балконе, джакузи, блюда от шеф-повара и… Голубые глаза на против осторожно, возвращаясь словно на пару шагов назад, это не страх и не паранойя под каким-либо соусом, настороженность, но не более и немой вопрос на дне зрачка, мол, уверен, что хочешь вывести отношения сразу и на такой высокий уровень? От флирта цветами и заигрываний, сразу в койку. Злость накатывает удушливой петлей на шею. Холодная голова, помни об этом. Холодная… — Хорошо, — будто бы изначально все было настолько просто, поднимает обе руки вверх Разумовский, видимо так и не найдя во взгляде Алтана каких-то доводов против. — Напишешь адрес? Надежда на то, что после этого вытащить за крючок чужие органы наружу будет легче, маячит лишь иллюзорной целью, на фоне какого-то тотального очарования грядущей ночи. На прощание он ловит лицо Разумовского в ладони. Накрывает его губы своими. Укромный угол, в полумраке переходной арки, где мало смысла и много невысказанных слов. Чужая ладонь несмело ложится на темные тугие косы, а узловатые пальцы играются с ними, перелетая между собой. Умелый рот осторожно исследует, касается, язык обводит небо и кромки зубов, окончательно выбивая почву из-под ног. (Когда он только успел настолько вляпать?) * Долгой прелюдии между ними не случается. Мягко открывающаяся дверь. Теплый ворс белого ковра под ногами. Никаких излишеств, на Алтане заранее только полотенце, а вьющиеся темные волосы находятся в беспорядке, после ванны. Капли воды скатываются по груди, и он щурит глаза на застывшего на пороге Сережу. В руках у того расплывчатым видением мерещится очередная астра в горшочке. — Так сразу? — улыбка в его голосе ласкает слух и слышен щелчок, закрывающейся за ним двери. От него пахнет промозглым Питером, усталостью, литрами кофе и совсем чуть-чуть увядающей астрой (заприметил-таки любовь Алтана к погибающим цветам и его ненормальную почти болезненную фиксацию, на выхаживание их). — Не удержался и добрался до джакузи раньше тебя. Разумовский цокает языком в игриво-неодобрительном тоне и прижимается губами к уголку губ Алтана. Поцелуй почти невинный на фоне того, что был под аркой у кафе. — Отпустишь меня привести себя в порядок или же… Астра отправляется на стойку для обуви, он позаботится о ней завтра, честное слово, сегодня… сегодня ему не до цветов, Сунь Цзы, ловушек и прочего. Сегодня его голову занимают совсем другие мысли. — У тебя пять минут, чтобы вымыть руки. — Как жестоко, — звучит с притворным ужасом. Это потом Сережа теряет всякий стыд, жмется, целуется, гладит-гладит-гладит обнаженное, разгоряченное после ванной тела, запускает руки в густые волосы Алтана, чуть оттягивая их и обнажая горло. Оставляет дорожку расцветающих багровым бутонов-засосов, так что бледной коже почти что больно. Самое интригующее, то что он все еще неприлично одет, разве что ботинки, да куртку скинул, прислушивается к реакции тела Дагбаева, даже чересчур внимательно, что наводит на некоторые мысли, но… не сейчас, пожалуйста, сейчас не хочет думать ни о чем. Даже оправдывать себя. — Я не монах, можно зайти и дальше, — разрывая глубокий поцелуй, от которого мурашки по коже и все внутри настолько трепещет, хрипло и жарко выдыхает в покрасневшее ухо Алтан. — Или тебя заводит элементы одежды? — Может я настроен на долгую игру? — шаг, другой и тело, глупое влюбленное, разгоряченное лаской, летит прямо на пружинистый широкий матрас. Волосы рассыпаются темными змеями по белоснежному покрывалу, а сверху, чуть нетерпеливо, но все еще трепетно нежно наваливается Разумовский. Вклинивается коленом между ног, так и не развязывая чертово полотенце, лезет под него чуть прохладными пальцами, и вновь накрывает губы Алтана своими. Фиксация на поцелуи столь очевидно, что смешно, что им пришлось дойти настолько далеко, чтобы это узнать. Кто целовал тебя настолько нежно? Кто научил тебя слушать партнера? Кто? Кем был этот человек? Или же ты сам так отчаянно нуждался в чужой ласке, что решил дарить ее партнеру сам? Вопросы роятся в голове, Дагбаев негромко поскуливая толкается в горячую подставленную так удачно ладонь. * У него комплекс на собственный шрам, зато чужие он обожает с каким-то фетишистким настроем. Он исследует языком, зубами шрам Алтана перекрытой вязью татуировки, наверняка хитро и любопытно сверкает глазами в его сторону, но к счастью… у Алтана без линз зрение слишком плохое, чтобы видеть этот заинтригованный, полный немого любопытства взгляд. — Скажешь, если будет неприятно? В этом вопросе столько тепла, надежды и невысказанного, я готов позаботиться, что пробивает на истерический хохот. Это ты то готов? А кто позаботится о тебе, утонувшем в «медовой ловушке»? — Я не кисейная барышня, — выходит несколько грубее, чем предполагалась изначально, звучит это все со змеином подтекстом и агрессивно. Но к счастью Разумовский каким-то чудом распознает в змеином шипении нотки нервозности и ничего не отвечая, лишь удобнее располагается между ног Алтана, закидывая его правую ступню себе на плечо. Поцелуй-укус в косточку бедра не сюрприз — это с чужой-то оральной фиксацией. В неярком освещении номера очень отчетливо слышно, как щелкает крышечка смазки, звука до боли в сердце выходит пошлым, ярким и тело невольно вздрагивает. Длинные узловатые пальцы (болезненное детство, рахит в раннем возрасте, не удивительно) обводят по кругу нервно сжимающееся колечко мышц. Мелькает мысль, что все-таки нужно было себя растянуть, чтобы избежать этой неловкости. В пользу Разумовского тот не жалеет лубриканта, растягивает не спеша, прислушивается, а потом наклоняется низко-низко и игриво сверкая сапфирами глаз из-под светлых ресниц, вбирает головку в рот. Кольцо губ его красиво и аккуратно растягивается вокруг члена. Алтана пробирает дрожь. Упругий язык ласкает уздечку и облизывает расщелину уретры слизывая выступивший предэякулят. Хриплый гортанный стон вырывается из груди. На языке вертятся просьбы на русском и китайском, он путает тона, кусает ладонь, стоит ощутить насколько глубоко чужие пальцы входят в него, а горячий влажный рот пропускает член в горло целиком. Головка упирается в горячую, сжимающуюся стенку горла. Разумовский замирает, не дышит, только сглатывает, давая прочувствовать, одновременно с этим разводя пальцы в разные стороны (и когда их только успело стать три?). * Шорох рвущейся обертки презерватива, прикосновение просьба о разрешении, Алтан чувствует, что это будет… непривычно. Последний раз он был с мужчиной, еще и снизу, когда ему едва ли исполнилось восемнадцать. И тогда особо было не до чего. Алкоголь, горящая голова и пылающее жаром желания тело. Было весело и неловко, а еще больно, потому что партнер особо не заморачивался. Не наблюдал, не смотрел вот так и не спрашивал: все ли хорошо? — Не зажимайся, — негромко просит Сережа. Он проталкивает головку и дает время привыкнуть (хотя его особо и не нужно, он постарался на славу, разработал настолько, что возможно, продолжи он еще немного и втолкнул бы в Алтана руку). Мысль о фистинге отправляется на задворки сознания, вместе с опостылевшей фразой «я приберегу это на следующий раз». — Хей? — Разумовский нависает над ним сверху. — Точно все хорошо? — А то мое лицо выражает всю скорбь еврейского народа? — поддаваясь бедрами вперед и насаживаясь почти до половины, стреляет шпилькой взглядом Дагбаев, цепляясь пальцами за чужие плечи. А он… жилистый. Нет. Даже не так, натренированный. Рубашка, единственный элемент одежды все еще оставшийся на нем. Прятать шрам-крест бесполезно, но за этой попыткой скрыть нечто очевидное даже наблюдать интересно. Нервный выдох обжигает щеку. — Скорее, подумал, что ты уснул от скуки, — подтрунивает он и ставит точку в их разговоре, полностью оказываясь внутри. Мягкий шлепок кожи о кожу, влажные потеки смазки бегущие по бедрам и стекающее по члену предсемя. Ощущений настолько много, но главное, это чувство заполненности… Алтан скрещивает ноги на чужой пояснице и ловит одобрительный смешок ртом, когда Сережа вновь прижимается губами к его губам. И нет бы вспомнить, где именно побывал этот рот ранее, но… Ощущение собственного привкуса на чужих губах будоражит еще больше. Пальцы, ногти царапают ткань фиолетовой рубашки и, кажется, все-таки оставляют на ней парочку зацепок. Неспешные фрикции под нужным углом, ощущение такое, будто Разумовский слишком хорошо знает его тело. Где нужно поцеловать, чтобы было приятнее, как лучше приласкать чувствительное местечко под коленкой, чтобы пальцы на ногах поджимались, участок между лопаток и поясница, игры с грудью (хоть в чем-то плюс от слишком чувствительных сосков). Укусы, засосы, что узором вьюнка остаются шее и… внимание. Словно ребенок, привыкший угадывать настроение по шагам, Разумовский безошибочно определяет настроение по стонам, движениям навстречу и поцелуям. Он обхватывает чувствительную головку члена Алтана, зажатую в неплотные тиски между их тел и начинает надрачивать в такт собственным толчкам, тогда, как в отместку Дагбаев сжимает Сережу внутри себя, вырывая из его рта слабый еле различимый скулеж. Жар поднимается откуда-то изнутри, все тело пульсирует, а после… после, мир сыпется Берлинской стеной под ноги. Перед глазами все плывет. Мягкие губы вновь целуют, утягивая в новый водоворот чувств, а теплые белесые капли орошают живот. Кажется, Алтан на пару секунд выпадает из реальности, потому что осознает себя где-то спустя пару минут, когда ощущает тяжесть полностью навалившегося на него тела. Мягкие крашенные волосы лезут в лицо и чуть щекочут нос. Дагбаев сдувает чужие пряди и по кошачье кусает за ухо Сережу. Тот что-то невнятно и возмущенно ворчит, прижимаясь телом к телу. * Второй поход в душ выходит скомканным, немного ленивым. Кажется, где-то в процессе звучит шутка про «обрезанные рукава», а в голове ясным алым стопом сияет мысль. Будь здесь катана, будь они в ситуации Императора и его наложника, отрубил бы Алтан рукав, на котором спал Разумовский? Или разрубил бы его самого на пополам? (Ответ, кажется до смешного очевидным.) — Не хочешь остаться? — лениво развалившись поперек кровати и не утруждаясь даже прикрыться, негромко интересуется Алтан, наблюдая за чужими попытками по новой застегнуть этот фиолетовый ужас. Разумовский теряется, всего на секунду, отводит взгляд и этого простой заминки хватает чтобы прочувствовать, что яркие горящие пламенем чувства Дагбаева до слез не взаимные. Любовник на одну ночь, максимум на парочку. Друг с привилегиями, но не больше. Сережа заинтересован в нем постольку поскольку. Ну и кто теперь в «медовой ловушке»? — Мне стоит вернуться домой. Собака собака, да и племянница недавно приехала, — аккуратно съезжая с темы, откликается он. — Может в следующий раз? В следующий раз… в следующий раз, я снесу тебе голову катаной, среди лилий и роскоши, к которым ты так стремился. Губы дрожат в намеке на ухмылку. — В следующий раз. Дверь негромко захлопывается вслед за ночным гостем.