Проигранная дуэль

      Должно быть, путешественник встал сегодня не с той ноги.       Если можно было объяснить тот бред, в котором он оказался сегодня замешан, это — единственный аргумент. Начать с подгоревшего завтрака и недовольного вследствие этого вопля Паймон; вспомнить, как он сегодня пару раз налажал с поручениями и едва не завалил их, делая ситуацию только хуже. Целый день словно в тумане… А теперь ещё и это.       Итэр не очень помнил, как же так случилось, что привычная ему дуэль в Золотой Палате начала переходить в другое русло. Не очень помнил, когда успел что-то пообещать рыжему Предвестнику, вызывая на его веснушчатом лице слишком довольную и странную улыбку. Кажется, это было связано с призом победителя дуэли… Но главный приз так и остался где-то в забвении.       Но Тарталья определённо знал, чего он просил. Понимал, что заключать такой рискованный и… необычный договор без уверенности в победе не стоит. Вялость и несосредоточенность движений путешественника играли свою роль в пользу Предвестника, позволяли сделать всего пару точных ударов клинками и выбить из чужих рук чуть затупившийся меч.       Громкий звон металла о мраморный пол вынуждает шире раскрыть глаза в удивлении. Как так? Итэр отвлёкся всего на миг, на секунду, чуть задремал стоя, а противник уже стоит перед ним с ехидной усмешкой и вертит водяные клинки на пальцах. Самодовольствие так и прёт. А светлые брови приподнимаются, пока растерянный взгляд перекатывается по полу в поисках оружия.       Ладонь, облачённая в перчатку, ложится на подбородок и выпрямляет голову. — Товарищ, сегодня ты чересчур потерянный, — Чайльд усмехается шире и щурит лисьи глаза. Путешественник одним мотком головы вырывается из его цепких пальцев и отворачивается. — В любом случае, победа за мной. — Я просто уронил клинок. Это не значит, что дуэль окончена, — голос так охрип за несколько часов непрерывного молчания. Теперь путешественнику даже казалось, что приболел. — О, товарищ, не будь это дружеская дуэль, ты был бы уже мёртв. Я мог запросто разрубить тебя пополам в тот момент, как сталь твоего меча коснулась пола.       На это гордое и уверенное заявление светловолосый только хмыкнул и раздражённо закатил глаза. Это не был бы Тарталья, если бы он не решил вербально утвердиться в своём мастерстве боя. Если собрать те клочки мыльных воспоминаний о начале дуэли, всплывал какой-то договор… Итэр уже совершенно о нём не помнил — Аякс — ещё как. И так хитро улыбался, чтобы доказать своё превосходство. — Ты пообещал, помнишь. У нас договор… — Намеренно вытягивая гласные, Чайльд положил на чужое плечо ладонь и властно сжал. От лёгкой боли путешественник только нахмурился.       Какая-то развитая внутри со временем чуйка начинала бить в колокола. Незнакомое прежде беспокойство заползало под кожу и неприятно щекотало изнутри, вызывало табун мурашек. Чуйка кричала, что пора бы делать ноги или лепить в чужое смазливое лицо кулак. Но Итэр стоит, не шелохнётся. Будто ладонь на плече давила на какой-то нерв, парализующий всё тело. — Ты проиграл, — промурлыкал Чайльд, кривя тонкие губы в лисьей улыбке. — Теперь я могу сделать с тобой всё то, что только захочу. Боязно только, что это «всё» путешественнику не понравится. Когда он успел только угукнуть на такое недвусмысленное желание такой недвусмысленной персоны…       Да, точно встал он сегодня не с той ноги.       Надо было верить чуйке и бежать. Но Итэр, как не мог пошевелиться, так и не может; правда, в этот раз потому, что руки и ноги до того туго перетянули верёвками, что конечности начинали жалобно ныть и затекать. Под спиной — матрас какой-то деревянной кровати, к изголовью, низу которой его и привязали. Картина до того недвусмысленная и очевидная, что хочется смеяться во весь голос. Позаботились и об этом — в зубах была зажата ткань, плотно обтянутая вокруг рта. Вот так наказание за проигранную дуэль.       Перед кроватью с предвкушающим взглядом и улыбкой стоит организатор здешних игр. Сказать, что игра увлекательна для него — промолчать. «Лыбится, лис,» — загнанная в капкан дичь старается спугнуть хищника взглядом. — Не стоит делать такое грозное лицо, когда сам падал на кровать и позволял себя привязывать. Я же не собираюсь резать тебя или что-то такое. Я всего лишь… посмотрю, какой ты красивый. Под одеждой.       Происходящее начинало напрягать уже после отброшенных в сторону брюк и задранного топа. Холодные руки Тартальи бродят по телу, мышцам, оглаживают каждый шрам и синяк, что продержался до сегодняшнего дня. Напряжение. Напряжение и стыд. Сам ведь соглашался, когда тебя переспрашивали во второй раз. Глупый.       Кроме однообразных поглаживаний в одних и тех же местах Аякс не позволял себе ничего. Пройтись пальцами по чувствительной к щекотке шее, огладить острые ключицы и сползти ниже, на грудь — одно и то же, но с каждым повтором внутри возрастает какое-то незнакомое томление. Возрастает и растекается, обжигает. Всё больше, больше. Очевидно, что этот рыжий мерзавец знает, как трогать, знает, где трогать, чтобы пробуждать такие ощущения. Чтобы удивлять. Чтобы доказывать, что власти у него, всё-таки, больше.       Когда кончик чужого мизинца ненароком задевает сосок, тело отзывается слишком громко.       В груди и ниже живота растекается жар от стоящего напряжения. Напряжение, так как касается слишком мимолётно и однообразно. Но былого страха развития событий уже нет. Растаял, видимо, в той жаркой субстанции, растекающейся в клетке ребёр и маринующая сердце до гула в ушах. Шумный выдох, из-за толстой тряпки во рту отдавшийся теплом по лицу. По щекам разлился всё тот же жар. Дальше делать вид, что противно от чужих касаний… Делал ли он этот вид до этого?       Неопределённая реакция на прикосновения — весело. Весело видеть чужое отчуждение и метание чужих мыслей. Путешественника наверняка распирает от желания разгорячить ласки. Поднять температуру до кипения. Хочет, а попросить не может. Зная этого парня, можно сделать вывод, что он не попросит напрямую, даже если развязать его рот. Но немая просьба в его глазах слишком очевидная. Громче любого крика и понятнее любых слов.       Намеренное массирование небольшой, розовой, чувствительной и затвердевшей горошины большим пальцем заставляет отбросить голову на подушку и выдохнуть ещё громче. Светлые ресницы быстро смыкаются и размыкаются вновь.       Знакомое, но в то же время незнакомое томление давит изнутри. Знакомое от редких эротических фантазий — незнакомое, ведь спровоцировано кем-то другим, абсолютно без вмешательства. Слюны становится во рту настолько много, что сглатывать приходится всё чаще. Верёвки врезаются в дрожащие руки.       Мысли в голове буйно перекатываются туда-сюда. Всё вертится вокруг одной единственной его фразы: «я могу сделать с тобой всё то, что только захочу».       Осознание своего бессилия и беспомощности в происходящем прямо кричало о том, какой Итэр, на самом деле, слабый. Он поддаётся на обыкновенные прикосновения, тает, тонет, тонет, захлёбывается в ощущениях, в которые его насильно (или, всё же, нет) окунают с головой. Его тянут на дно. А он и не против.       Замутнённым взглядом медовых глаз наблюдает за рукой в тёмной перчатке. За её движением и нечёткой траекторией, тем, как вскользь она странствует по его телу — точно растерянная змея. Длинные пальцы чуть щекочут кожу ниже пупка и проходятся по резинке нижнего белья. Так и хочется крикнуть с максимальным возмущением: «Рыжая ты дурачина, хватит ходить вокруг да около, терзаешь меня хуже, чем волк кусок мяса!»       Грудь воздымается тяжело. По виду, так и не скажешь, даёт ли возбуждение о себе знать, или же раздражение.       Тарталья лениво валится на бок и опирается локтём. Мимолётные касания начинают попросту казаться издёвкой над партнёром: нахмуренные брови, прикрытые веки, ёрзание на месте и попытки подставить более интимные части тела под прикосновения всё говорят за себя. Долгие прелюдии не могут не нравиться. Особенно, когда тело тактильно голодает уж невесть сколько.       Цепкие пальцы касаются резинки нижнего белья и оттягивают. Отпускают тогда, когда можно услышать тихий шлепок кожи. Оттянули и отпустили. Оттянули и отпустили…       Чайльд будто намеренно игнорирует мокрое пятно на серых боксерках и, в целом, «холм». Заостряет всё своё внимание на резинке трусов.       А блондин уже готов отхаркивать возбуждение из лёгких вместе с бабочками из живота.       Резкое скольжение по ткани. Напряжённый едва не до предела член обрисовывают рукой, гладят через бельё и намеренно сжимают ближе к головке, из-за чего смазки выделяется, как жидкого мыла из дозатора — слишком много. В этом случае без стирки нижнего белья не обойтись. Итэр задыхается. Давится слюной. Тряпка во рту постепенно начинает промокать.       В краюшках глаз начинают собираться прозрачные капли — оставляют солёный след на щеках. Жар и томление собираются в одной точке — низу живота — в клубок, пульсирующий и давящий всякий раз, как чужая ладонь поднимается по стволу вверх. От очередного движения появляется ощущение, будто внутри что-то лопается. Этот самый клубок расплетается, по всему телу растекается приятное тепло. Тряпка в зубах впитала в себя сдавленный стон. А вот ткань трусов стала уже до дискомфорта мокрой и липкой… — Ох, ты уже всё? — Он спрашивает с нескрываемым удивлением. Убеждаясь, проходится по головке уже под тканью белья, чтобы вытащить руку на свет и осмотреть вязкую, белёсую жидкость, связывающую пальцы между собой практически невидимыми нитями. Итэр судорожно выдыхает. Его жидкость. Впервые блестящую на чужих пальцах. — Так понравилось, что едва сразу же не кончил?       Сил злиться не осталось. Слышно только тихое фырканье, приглушаемое тканью меж зубов. Следом за теплом по телу растеклась усталость. Они только начинают. Нет. Чайльд только начинает.       Тёмное бельё спускают вниз по стройным ногам и оглаживают уже оголённые бёдра. Член так вяло лежит на бедре и легонечко пульсирует.       Верёвку с щиколоток снимают лишь для того, чтобы открепить их от постели и связать вновь, скрепляя на своей пояснице. Итэр не ощущал власти с самого начала, но сейчас чувствовал себя особенно жалко — со стороны, наверное, глупо выглядит: разгорячённый, потный, раскрасневшийся. Жаждущий проникновения. Так очевидно нуждающийся. Не повезло же попасться ему, такому экспрессивному, в руки человека, читающего партнёра, как открытую книгу. Книгу, где предсказуем каждый сюжетный поворот, но она не становится менее интересной из-за этого.       Рот оказывается освобождён от ткани только для того, чтобы ощутить, как по языку проходятся подушечки пальцев, собирающие влагу, которой и так в избытке. Путешественник покорно принял тряпку обратно в рот, когда ему приказали одним только взглядом. Настолько не хотелось, чтобы всё заканчивалось, что в голове и не зарождалась мысль сопротивляться.       Два пальца погладили в ложбинке между ягодиц и, найдя необходимое кольцо, заползли внутрь, растягивая незнакомо и непривычно. Глубже полторы фаланги заползать Аякс не стал — ему, в любом случае, нужно в первую очередь растянуть сам вход, а стенки поддадутся.       Странное, незнакомое ощущение на грани щекотки и пульсации всякий раз, как мышцу тревожат проникновением инородных тел. Совсем тонкое и неразличимое, наверное, из-за излишней трепетности. Чтобы приумножить это ощущение, этот предвестник экстаза, бёдра сами движутся пальцам навстречу. А пальцы принимают это, как приглашение, проникают прямо до костяшек. Вынуждают поясницу немного выгнуться и застыть в такой недвусмысленной позе.       Итэр пыхтит тихо, неуверенно подаёт голос только тогда, когда пальцы находят то самое чувствительное уплотнение внутри. Сладко тянет какую-то неопределённую гласную и тает, поддаваясь, соглашаясь, покоряясь. Позволяя делать с собой всё, что только возможно. Аякс нетерпелив до жути. Мало того, что вид, открывшийся перед ним, слишком горяч, так ещё и в чужом взгляде читается мольба. Нельзя отказать.       Звенит бляшка ремня, застёжка ширинки и шуршит ткань нижнего белья. О внутреннюю сторону бедра потирается влажная и скользкая плоть. Оставляет тонкий след из выделений, тонкую дорожку, ведущую между ног, обрывающуюся у промежности и выводящую по её краям небольшой узор.       Путешественника распирает от любопытства и желания. Он ждёт, ждёт, когда то самое ощущение на грани щекотки и пульсации растечётся там, между ног, снова. Ждёт, хотя что-то в глубине души так и подсказывает, что будет больно. Что Чайльд церемониться не станет. Что действовать будет только в своих интересах, поскольку партнёр уже получил свою долю удовольствия.       Жаль, эта мысль только сильнее завела. Осознание, что после таких трепетных ласок твоё тело используют; что поиграются, унизят, осквернят… Между ног снова начало зудеть. — Ты же хороший мальчик? Потерпишь боль ради меня? — Он задаёт риторический вопрос и в тот же миг проникает внутрь. Одна только головка была шире его пальцев и неприятно обожгла кольцо, заставила шумно выдохнуть, неудовлетворённо замычать и выгнуться. — Ну-ну, всё в порядке… Потерпи немножко. Скоро и тебе будет хорошо. Терпеть пришлось не немножко. Аякс проникает глубоко и властно, наблюдает, как партнёр задыхается и стонет, явно не подготовленный к такому размеру. Комплимент самолюбию его рыжего Величества.       Путешественник растерянно бегает глазами по потолку и что-то там ищет. Какое-то спасение от боли, ответы на немые вопросы и те самые немые вопросы, что ему предстоит задать. А внутри растекается такой незнакомый жар, сопровождаемый ощущением заполненности. Ощущение, позволяющее осознать, что Итэр сейчас не одинок.       Жилистые руки сцепляют свою хватку капкана на бёдрах, подтягивают ближе к себе. Чужие бёдра движутся назад, покидают нутро, уже разогревшееся и готовое к наполнению. Покидают лишь для того, чтобы в следующий миг сделать грубый толчок навстречу. Чтобы в очередной раз наполнить до предела и доказать свою власть. От одного лишь толчка всё внутри скрутилось в клубок. Сплелось, сжалось, покатилось вверх по глотке, застыло в виде лёгкой тошноты и вышло тихим стоном. Следующий за этим толчок выдёргивает из завязанных уст очередной вскрик. Вниз по щеке снова скатывается одинокая слеза; грудь сжало волнением, напряжением, стыдом.       По шее проходится смазанный и лёгкий поцелуй, но до того влажный, что слюнявый след стал стекать вниз по коже. Заставил так податливо вздрогнуть и прогнуться, подать бёдра навстречу. Каждое касание и каждый поцелуй — тело сходит с ума, покрывается мурашками, разогретое до максимума и жаждущее соития.       Итэр опускает веки. Каркас кровати громко скрипит от каждого толчка, а эти толчки вдалбливают его тело в матрас похлеще, чем молоток вбивает в стену гвоздь. Тарталья так старается, будто хочет, чтобы путешественника от этой кровати было не отсоединить.       Чувствительную до предела простату стараются прогнуть в обратную сторону. Проникают не целиком, только чтобы попасть по ней, а тогда скользнуть до самого лобка.       На молочных бёдрах и ягодицах появляются покраснения от какого-то сумасшедшего темпа. Чайльд, кажется, даже сейчас хочет выжать максимум, хочет показать себя лучшим. Хочет доказать, что он на многое способен не только в бою. Итэру это доказывать смысла нет. Что можно доказать девственнику, до этого в глаза не видевшего какой-либо член, помимо своего? Наверное, только то, что ты любишь выпендриваться.       Вокруг по-девчачьи тонкой талии сделали кольцо. Так было гораздо удобнее набирать умопомрачительный темп, такой, что у светловолосого от него определённо звёздочки перед глазами встают. Судя по тому, как эти глаза усердно закатились под потолок и вовсе закрылись — ещё как встали.       Воздух стал слишком горячим, лёгкие обжигало до тихого кашля, из-за несдерживаемых стонов похожего на всхлип. Тряпка в зубах промокла насквозь, на основании языка осталось лёгкое отвращение. Благо, возбуждение так сильно его подавляло, что даже текущая обратно в горло слюна не вызывала рвотный рефлекс. Аякс любуется чужим красным лицом. Любуется тем, как чёлка из-за пота прилипает в лицу и как тяжело воздымается чужая грудь. Внизу живота всё сжалось, напряглось, потянуло и скрутило. На бледном, веснушчатом лице снова лисья ухмылка, а крепкие бёдра засаживают особенно глубоко и грубо. Чужое лоно заполняет чем-то горячим и вязким. Таким противным и незнакомым, оттого таким притягательным. Путешественнику очевидно, что это. Вот мерзавец. Улыбается. — О, прости, я не сдержал слово и кончил внутрь, — будь его воля, Итэр бы вмазал ему по лицу. Жаль, запястья уже совсем натёрло верёвкой, так что даже при возможности сильно махать кулаками не получилось бы. Путешественник только грозно хмурится и недовольно закатывает глаза. — Не злись, товарищ. Позволь искупить вину…       С мокрым хлюпающим звуком из промежности вытаскивают плоть. Изнутри обожгло холодом и неприятной пустотой, ставшей такой непривычной всего за пару минут. Предвестник спускается по горячему телу дорожкой влажных поцелуев, не смеет оставлять засосы, хотя чертовски хочется. Лисье лицо остановилось рядом с истекающим смазкой органом. Головку погладили подушечкой пальца, надавили на уретру, подули. Это точно пытка.       Итэр задыхается вновь, когда горячий язык обводит головку по контуру и когда горячие губы спускаются вниз по плоти до самого основания. Даже непонятно, кто сейчас должен чувствовать себя наиболее униженным. Итэр, которого ублажили во всех возможных смыслах, или же Аякс, который его ублажает, но при этом развлекается так, как хочется ему. Можно ли сказать, что это ничья? Нельзя. Так как Итэр не хочет признавать эту дуэль ничьёй. Здесь он — проигравший. Так позорно. Стыдливо и похотливо. Покорно.       Именно он принимает сейчас наказание за свой проигрыш и стонет, испытывает климакс и кончает в чужой рот. В глазах темнеет, далёкие и ненастоящие звёзды кажутся реальными, такими близкими, что до них можно дотянуться рукой.       Тело, кажется, вошло в астрал, а потому не ощутило, когда с запястий и щиколоток сняли верёвки, оставившие на коже красно-фиолетовый след. Тело не дало знать, когда его понесли в душ и обмыли тёплой водой, когда чужие пальцы снова оказывались внутри, чтобы вымыть глубоко засаженное семя. Однако, до ушей дошла измотанная ругань…       Путешественника принесли обратно в спальню и заботливо накрыли одеялом. Нашептали на ухо что-то издалека похожее на благодарность, а тогда бросили на прикроватную тумбу мешок моры и скрылись, подбирая с пола помятую одежду.       Должно быть, путешественник встал сегодня не с той ноги…       Если можно было объяснить тот бред, в котором он оказался сегодня замешан, это — единственный аргумент. Начать с подгоревшего завтрака и недовольного вследствие этого вопля Паймон; вспомнить, как он сегодня пару раз налажал с поручениями и едва не завалил их, делая ситуацию только хуже. Целый день словно в тумане… А теперь ещё и проигранная дуэль со своим необычным наказанием.       Хотя, если условием получения подобного «наказания» останется всего-навсего проигранная дуэль, Итэр не против поддаться в следующий раз.       Поддаться и отдаться.