Тает месяц молодой

      

Гори гори ясно, чтобы не погасло, Догорай костёр дотла, Будет пепел и зола, Разлетайся сильный вихрь, От кустарников седых, До вершин окутай лес, Поднимайся до небес.

***

      1928 год, Нью-Йорк       На витрине стояли манекены, облечённые в новейшие наряды, показывая быстротечность моды. Но женщина смотрела скорее на своё отражение в лучах заходящего солнца, чем на перья и шляпки.       Её поза походила на мужскую: рука спрятана в кармане бежевых брюк, пальто накинуто на плечи, как подобает джентльменам, но не дамам, кепи закрывала густую шевелюру каштановых волос. Тонкие пальцы обхватывали сигарету, подводя её к тонким губам без намёка на помаду. Она то и дело поглядывала на наручные часы, хотя позади неё располагалась часовая башня, отмеряя каждую минуту.       Дамы, выходящие из салона, оборачивались, стараясь понять это красивый мужчина или несуразная женщина. Решив, что это какая-то сумасшедшая, спешили ретироваться, перешёптываясь.       А женщина всё стояла в ожидании кого-то.       Солнце полностью скрылось за высокими домами. С ним исчезло и отражение вместе с интересом незнакомки к этому заведению. Она оперлась о каменную стену, следя, как дым тонкой струйкой вылетал изо рта и растворялся на фоне темнеющего неба. Улица постепенно пустела, сгоняя всех людей ближе к площади на праздник. Даже салон закрылся раньше обычного.       — С праздником! — крикнул полисмен хозяйке магазина, когда та поворачивала ключ в скважине.       — Спасибо, мистер Боуль, — она охнула, как подобает женщине за пятьдесят, и подошла ближе к мужчине. — Вы бы пригляделись к этой девушке. Подозрительная какая-то.       Женщина указала ключом на фигуру, которая вальяжно стояла около стены, куря.       — Не переживайте, — полисмен махнул дубинкой в руках словно игрушкой. — Она знакома мне. Идите лучше на площадь, там уже все собрались.       Когда женщина завернула за угол, Боуль подошёл к Джейн.       — Всё ждёте?       — Да, опаздывает, — оправдывая вальяжность, протянула женщина и потушила сигарету. — Как всегда.       Мужчина лишь хмыкнул и побрёл дальше, оставляя Джейн в одиночестве. Снова загорелся фитиль сигареты. Часы уже показывали половину десятого, когда послышалось цоканье каблуков по брусчатке. Под светом фонаря показалась стройная фигура в тёмном платье с меховой шубкой, которая так не шла сезону.       — Ты никогда не изменяешь себе, — Джейн терпеливо стояла на своём месте.       — А ты слишком много куришь, дорогая моя, — притворно маша рукой в кружевной перчатке перед лицом, Катрин не стала здороваться. К тому же за последние двадцать лет они не взяли это в привычку. — Бросай-ка ты уже.       — Кто же в наше время не курит, — саркастично протянула собеседница, обращая своё внимание на блонд подруги. — Ты что снова покрасила волосы? Ты ведь клялась, что не вернешься к такому цвету.       — Ой да брось, — Катрин пригладила короткие волосы. — Поль сказал, что мне идёт.       Кокетка, подумала Джейн, но промолчала, тихо недолюбливая любовника Катрин. С их последней встречи прошёл год, а легкомысленная подруга продолжала роман с женатым мужчиной, судя по её причёске.       Диалог прекратился. Они уселись на ступеньки салона в полной тишине.       Год пролетел в одно мгновение, принося привкус безразличия, но в то же время непомерного уныния. Не было того юношеского желания рассказать, что же с ними происходило всё это время. Им шёл уже почти четвёртый десяток, а за плечами они оставляли лишь пепел от сигарет.       Молчание затягивалось. Где-то за стенами домов слышались пение, крики, одним словом веселье. Но не для двоих.       Каждая утопала в своих мыслях, которые возможно сталкивались друг с другом, но не вылетали наружу, предпочитая остаться несказанными. Что-то было неправильным в мире. И женщины это чувствовали.       Внезапно Джейн начала насвистывать мелодию марша, так хорошо знакомую обеим. Катрин подхватила.       Мотив пронёсся сквозь время, цепляясь за более молодые голоса где-то в тысяча девятьсот восьмом году. Дробь барабанов, свист флейт и многоголосый хор пробивались сквозь улицы, площади и торговые скверы. Чувствовалось торжество.       Мистер Санчес открыл дверь своей булочной ровно в двенадцать дня, как делал последние семь лет, заведуя магазином на четвертой улице близ главной площади. Февраль выдался тёплым. Предчувствуя весну, толстая кошка по имени Сьюзи вертелась между ног мужчины в ожидании лакомства. Посетителей не было, не было и детей, которые с жадностью облепляли витрины каждый божий день. Но не сегодня. Выставив кресло-качалку на улицу, мистер Санчес в свои преклонные года любил проводить минутки на свежем воздухе, особенно, когда солнце становилось выше и ярче.       Внезапно громкий хлопок прорезал воздух со стороны площади, и люди, словно муравьи, хлынули изо всех щелей, распадаясь на группы. Мужчина поднялся с кресла. Он не мог поверить в то, что видел. Смеющаяся молодёжь бежала мокрая, на ходу повторяя слова марша. Брусчатка вмиг покрылась лужами.       — Мистер Санчес! — из толпы вынырнули три девушки лет двадцати, облечённые, на удивление мужчины, в брюки, на которых коричневыми пятнами расползалась вода. — Нам бы глоток лимонной водички или содовой.       Толпа быстро рассосалась, и улица приняла обычный облик пустого сквера. Девушки без приглашения вошли в светлое помещение, где пахло свежеиспечённым хлебом. За ними проследовал хозяин, лишённый дара речи. Он знал этих молодых особ ещё со времён покупки булочной. Они играли, росли и взрослели бок о бок с этим заведением на виду у мужчины.       — Поздравьте нас, — приподняв жестяную банку над головой в знак тоста, Катрин наклонила голову, — мистер Санчес!       — Что… что же случилось? — хозяин встал за лавку и развёл руками в знак удивления. — Почему вы в штанах и почему мокрые?       — В штанах мы, потому что это удобно. Вам же удобно? — пододвигая стул ближе к прилавку, Зои уселась на него. — А мокрые, потому что полицейские, оказывается, знают толк в веселье.       Все трое прыснулись со смеху.       — Не шути ты так, — успокаиваясь, сказала Джейн и обратилась к мужчине. — Мистер Санчес, сегодня легендарный день. Открытие, так сказать, нового мира, где все мы равны. И Вы, и я, Джейн и Зои тоже. Первый блин комом, как вы видите мы мокрые, но теперь каждую субботу вся молодёжь от мала до велика будет трубить в горн, бить в барабаны и проклинать старый режим.       Мужчина стоял неподвижно. Он не мог поверить, что такое вообще возможно. Ещё вчера женщины и заикнуться не смели о равноправии, а теперь они расхаживают в штанах, вертят зубочистки во ртах и могут смеяться в открытую.       Мистер Санчес сложно переносил новшества в силу своего возраста. Девочек он любил как собственных дочерей и не хотел, чтобы кто-нибудь им навредил. И если они настолько сильны, чтобы перевернуть мир, то он не будет мешать.       — Эх вы, — протянул он, нарезая хлеб с морковью на ломтики. — Поешьте хоть, а то бег требует сил и энергии.

***

      Марш, который вскоре получил название мокрый, был вдохновлён митингом «пустых кастрюль», который прошёл более пятидесяти лет назад под руководством работниц текстильных фабрик. И сейчас крепкая молодёжь взялась повторить торжественное шествие, и не только повторить, но и дожать правительство.       Джейн не слукавила насчёт субботних встреч, они и правда осуществлялись вплоть до марта. Консервативные люди стояли крепостью и ни в какую не желали изменять правила. Однако, полиция не спешила принимать более радикальные средства для разгона молодёжи, даже под давлением вышестоящих органов.       Так или иначе, митинги стали приобретать национальный характер, а к началу марта произошёл прорыв столетия: Германия присоединилась к митингу, давая звание межнационального шествия. За Германией потянулись более мелкие страны, пересмотрев свои законы и правила. Люди стали выходить из коконов, в которых они провели всю жизнь. За молодёжью кроткими шажками побрела и консервативная часть народа.

***

      Одним мартовским днём мистер Санчес, надев белую рубашку и заправив фартук, выкатил на улицу телегу с пышными булочками, чтобы подкормить митингующих. Его жена, сухая старуха, неодобрительно следила за действиями мужа, кидая презрительные взгляды на каждого подошедшего. Ишь как этот старый мул взвился, хотя несколько дней назад сетовал на перемены. Но она не такая. Она будет верна своему слову, даже если мир перевернётся. А переворачиваться мир начал уже давным-давно, и это чувствовали самые молодые жители страны.

***

      Зои вышла из текстильной фабрики, когда солнце давно спряталось за горизонт, и прохладный ветер гонял листовки через дорогу, словно перекати-поле. На улицы не было ни души. Отличное время суток, чтобы подумать. А думать было о чём. На вечернем собрании подняли довольно насущный вопрос: как сместить действующего владельца фабрики?       Йен Джонсон, будучи потомком Роберта Джонсона, перенял жестокость в отношении управления, из-за чего навлёк на себя ненависть всех работников. На высказывания и жалобы он лишь хмыкал, улыбаясь одним уголком выпяченных губ. В целом внешность всегда говорит наперёд о своём владельце, и в этом случае, грушевидная форма тела и маленькая голова не придавали привлекательности мистеру Джонсону.       Более того, даже его жена не могла смотреть на редкие вспышки радости на лице. Он напоминал скорее сумасшедшего, у которого глаза не выражают эмоций, а остальная часть лица живёт своей жизнью. Но Йен Джонсон был глуп, чтобы понимать намёки со стороны о его внешности и уж тем более об умственных способностях, благодаря которым завод начал терять половину прибыли, нажитую при отце.       Поведение тоже не улучшало ситуацию. Учась в не самых элитных школах и колледжах, мистер Джонсон ещё юношей нахватался похабных шуточек, которые нашли себе применение на фабрике, где преимущественно работали женщины. Многие прятали в потаённые места позорные части работы, боясь получить вместо сожалений обвинения. Так и работали люди от зари до зари в страхе стать паршивой овцой, ведь в таких условиях, лишь чужие беды становятся аттракционом или новым фильмом, на ошибках которых можно без боязни посмеяться, но не поучиться.       Такой случай произошёл и с Зои. Низкого роста девушка представляла собой диковину среди обыденных вещей. Родом из Германии, она унаследовала большие карие глаза, как у совы, в которых плескались ум и мудрость, несмотря на молодой возраст. Этим она и зацепила озабоченного мистера Джонсона, так что он начал действовать, принимая те же подходы, что и к другим. Но когда поощрения не возымели эффекта, мужчина не побрезговал применить силу.       Застав её одну в каморке, он схватил тонкое запястье. Девушка обернулась, спокойно смотря на владельца фабрики. Она наклонила голову влево, будто не понимая, что происходит. Мистер Джонсон ожидал всего, но только не этого. Совиные глаза смотрели в прогнившую душу мужчины спокойно в ожидании чего-то, словно заставляя объясниться в своих действиях. Он резко отпустил руку девушки и вышел из помещения, бурча что-то себе под нос. Зои осталась стоять на месте, пытаясь осознать, что сейчас произошло. С тех пор мужчина даже не смотрел на девушку, в душе содрогаясь от того взгляда.       Зои ничего не рассказывала подругам, потому что банально не знала, что это было. Выйдя из закоснелой семьи, она и подумать не могла, что люди могут иметь сексуальную связь не только для продолжения рода, но и для удовлетворения или получения каких-то эмоций. Поэтому она не приняла тот случай на свой счёт, в отличии от других работниц, которые жили в постоянном страхе.       Одной из них была Катрин, она работала в буфете литейного завода вместе с Джейн. Девушка была довольно инфантильной и поэтому притягивала мужчин постарше. Ей не было противно или позорно иметь связь с такими типами, так как видела с детства прототип поведения матери. И как Зои не понимала эмоции, так и она не понимала стыда.У Джейн была другая ситуация, она была старшей дочерью, что принесло ей раннее взросление в купе с ответственностью.       Все они были разными, но боролись за единую идею: стать полноправными членами общества. Один шаг на пути к изменениям начертит старт, а за ней появится черта финиша.       Возвращаясь к важному вопросу о смещении, Зои придумала игнорирование, как хороший рычаг. Так или иначе мистеру Джонсону придётся поменять условия, если все работники коллективно откажутся работать. Девушка поспешила уведомить своих коллег, где несомненно нашла отклик. Забастовка была назначена на субботу восьмого марта, когда весь город выйдет на митинг.       Утро субботы выдалось довольно тёплым. Кое-где добрые руки старушки выставили цветы на балконах, отчего запах роз и других растений заполнил пространство. Весна пришла. Три девушки вышли из своих жилищ в рабочих костюмах. Поправляя маленький фартучек, Катрин неуверенно проводила рукой по чистому лицу без капли пудры, при помощи которой она прятала веснушки.       — Я точно нормально выгляжу? — тонкие брови поднялись вверх, означая сомнение. — Миссис Ларкистин так странно на меня взглянула, будто я голая.       — Если я была бы мужчиной, я несомненно влюбилась бы в тебя! — пытаясь подбодрить подругу, Джейн толкнула Катрину в бок. — И вообще, тебе так даже лучше. А то ходишь как поганка. Скажи ведь, Зои?       Третья девушка лишь махнула головой, витая где-то не здесь.       — Так ты куда сейчас? — Джейн посмотрела на Зои. — На площадь или в цех?       — Сначала в цех, мы будем там примерно до обеда. А после я вас найду. — на том они и расстались, крепко пожав руки.

***

      Все рабочие стояли в широком холле среди оборудования в полной тишине, ожидая мистера Джонсона. Наконец он зашёл, как обычно, со своего входа на втором уровне, вальяжно покачиваясь из стороны в сторону. Давно нестиранный костюм собирался складками около живота, отчего он походил на юлу. Мужчина, не заметив шевеления, посмотрел вниз на толпу. И ухмыльнулся. Что-то было не так.       — Мистер Джонсон! — из толпы вышла высокая и худая женщина. — У нас есть право на требования!       Владелец фабрики было повернулся, чтобы уйти, но остановился.       — У вас нет прав! — грозно крикнул он в толпу. — Мой отец стегал таких выродков до смерти!       Старшее поколение резко вздохнуло и отошло чуть назад. Молодые остались на месте.       — Что? Бунт хотели устроить?       Зои напряглась. Было бы глупо полагать, что мистер Джонсон не узнает о забастовке. Но видя откровенное равнодушие в его глазах, она понимала, что вот и проигрыш.       — Не хотите работать? Так сдохните, как шавки! — с этими словами мужчина развернулся и вышел в ту же стальную дверь.       Слабый ропот прошёл по толпе, началось шевеление. Никто не знал, что делать. Чего они добились? Ровным счётом ничего.       Смотря на высокие станки с хлопком и остальным материалом, нижняя губа Зои задрожала. Обречение накрыло молодую девушку. Многие направились к выходу, разгневанные и опечаленные, они столкнулись с проблемой.       — Народ! — раздался голос. — Дверь заперта!       Недоумение отразилось во взгляде каждого, все стали оглядываться. Железные двери стояли неприступной стеной.       — Тащите станок для вязки, — скомандовал другой голос. — Выбьем двери!       Девушки и женщины схватили станок и общим напором стали обрушивать удар за ударом, но железные створы не поддались манипуляциям. Мистер Джонсон их запер!       Зои пошла на поиски запасных выходов. По несчастливому совпадению, всё было наглухо закрыто. Даже проход на крышу был завален чем-то тяжёлым. Окна не были предусмотрены по схеме строительства, поэтому все продолжали оккупировать главный вход.       Внезапно раздался грохот в задней части помещения. Группа женщин пыталась вытащить старое оборудование для использования его в качестве тарана, но задели бочку с маслом. Зои поспешила поднять её, но было слишком поздно…       Разлитая часть масла коснулась мотка хлопка, отчего тот вспыхнул словно спичка. Послышались крики и ругань со стороны старших рабочих. Зои вместе с другими кинулась к опрыскивателям, которые часто использовались для мочения или окрашивания тканей. Пожар постепенно перекидывался с мотка на моток, пока не перелез на станки, где густо оседала пыль от тканей. Огонь стремительно распространялся. Паника накрыла бóльшую часть толпы, все стали напирать на двери ещё усерднее.       — Вентиляция! — раздался вопль, и все хлынули в глубь здания.       Сетка квадратного туннеля легко поддалась на манипуляции и отошла. Первые пошли старушки, как змейка продвигаясь к выходу. Зои распыляла воду на мотки, но они продолжали гореть с ещё большей силой.       Над головой раздался взрыв, и посыпались стёкла от ламп. Загорелся потолок. Зои проклинала жмота Джонсона из-за отсутствия спринклерной системы, которая была слишком дорогой для фабрики.       Слёзы хлынули из глаз. Угарный газ вскружил голову. Действуя машинально, девушка продолжала наводить слабую струю на огонь.       Ещё один взрыв раздался в глубине зала. Взорвалась вентиляция. Вместе с конструкцией повалились мёртвые тела. Молодые девочки метались из стороны в сторону, разбивая руки о железную дверь. Крик постепенно сходил на нет, отравившиеся газом женщины падали в огонь, заживо сгорая.       Смочив тряпку водой, Зои всеми силами старалась удержаться, но руки слабели, ноги подкашивались.       Неужели всё так закончится? Позорно и глупо.       Она закашлялась. Лёгкие пылали. Опрыскиватель выскользнул из рук, и девушка упала на пол. Наступил паралич. А за ним и смерть.       За бетонными стенами раздался вой сирен, которых никто не услышал в здании. Весь город всполошился. Чёрный дым поднимался всё выше и выше, закрывая чистое мартовское небо. Всё здание было охвачено огнём. Никто не выжил.       Джейн и Катрин одни из первых прибыли на место пожара, так как ожидали Зои неподалёку. Катрин было ринулась вперёд, но её удержала Джейн, крепко прижимая кричащую девушку.       Пожарные машины всё прибывали, начиная тушить крышу здания. Пена комками ложилась на огонь, мгновенно прекращая его. Языки пламени погибали под белым покрывалом.       Вместо марша победы, было траурное шествие в память двадцати пяти девушек и женщин. Мистер Джонсон был пойман в тот же день и казнён неделей позже за непредумышленное убийство.       Не смотря на щемящую боль, Катрин и Джейн продолжили своё дело вплоть до десятого года, когда одна из немецких революционисток смогла добиться учреждения дня солидарности женщин в борьбе за их права.И если для всех восьмое марта именовалось праздником, то для Катрин и Джейн потеря очень близкого друга.       И сейчас сидя на ступеньках той самой булочной, которая превратилась в салон одежды, женщины грустно смотрели на вспыхивающие в небе салюты.       «А после я вас найду».       А может и правда найдёт?