rot

      Только её вызвали в кабинет матери, как Эмити уже поняла — что-то было не так. Она чувствовала это повсюду — в затхлом воздухе, в пугающей тишине и во всеобъемлющей ауре самой комнаты. Это вызывало ощутимую дрожь во всём теле, и она прилагала все силы, чтобы усмирить её. Знала, что произойдёт, если мать обнаружит в ней хоть каплю страха. Всё станет десятикратно хуже.       И всё же она не смогла удержаться и не обнять себя руками, ступая к кабинету, каждый шаг на пути к которому ощущался болезненным и бесцельным путешествием по морю сквозь нарастающую бурю. К счастью для неё, она заметила положение своих рук так раз перед тем, как остановилась пред дверью. Сделав глубокий вдох, она постучала.       Голос матери льдом вонзился в её кожу:       — Можешь войти.       Она повиновалась. В конце концов, дети должны быть на виду, но не слуху и повиноваться любому слову. Таков был закон в особняке Блайтов, и юная ведьма была достаточно мудра, чтобы никогда не задавать вопросов Одалии Блайт.       Эмити остановилась в центре комнаты. Оглушительная тишина практически убивала её, сопровождаясь пронизывающим взглядом матери. Она могла поклясться, что в глазах её осела искра отвращения.       — Знаешь ли ты, почему я позвала тебя, Эмити?       Воистину, она не знала, что значительно ухудшало всю ситуацию. Она постаралась сглотнуть, однако казалось, что ком в горле лишь увеличился. Разум её кричал, в то время как тело онемело. Она была напуганной жертвой, что не могла рассчитать следующий шаг своей хозяйки. Она ненавидела это — свою беспомощность. Особенно когда истинная невиновность и недостаточность знаний вполне могли наказать её.       — Нет, матушка, — начала она, стараясь говорить ровным голосом. — Не знаю и приношу свои извинения.       — Ещё бы тебе не извиняться, наглое отродье, за то, что отнимаешь у меня ещё больше времени. Уж это ты должна знать, хоть ты и слепа к своим многочисленным личностным недостаткам. Тебе повезло, что я всё ещё терплю тебя, Эмити, потому что с каждым днём ты всё ближе и ближе к тому, чтобы втоптать нашу фамилию в грязь.       — Мне жаль, матушка.       — Очевидно, что нет, так что хватит лгать. Если бы тебя это заботило, ты бы изначально так не облажалась. Скажи мне, дитя, ты ведь помнишь, что сегодня пришёл твой табель успеваемости?       Эмити кивнула, и её наконец-то осенило. Но не могла же она злиться из-за этого?.. Проклятье, ну конечно могла.       — Да, матушка.       — И что же там указано?       — В табеле указано, что у меня одни пятёрки. С плюсом, если быть точнее, — ответила она, освещая факты.       И всё же это был неверный ответ. Одалия вскочила с кресла и хлопнула рукой по столу. Эмити могла расслышать треск дерева и чистую ярость в голосе матери. Повезло, что сегодня был вторник, и мать не могла позволить себе слишком многое, если эта вспышка продолжится. Да вот только глаза её будто бы налились кровью, словно она ни за что не остановится...       — Может и так, однако ты всё равно позоришь эту семью. Пятёрки не значат ничего, если ты не лучшая студентка своего курса, коей ты более и не являешься, о чём и информирует меня данный табель. От Блайтов ожидают лишь самого лучшего. Никак не меньше. Ты будешь сурово наказана. Тебе предстоит извлечь урок из своего унизительного провала, коим навлекла позор на всю семью. Ты ни на что не годна, дитя, и никогда не будешь.       Эмити смогла лишь кивнуть, изо всех сил стараясь подавить какие-либо эмоции.       — Итак, дитя, тебе всё понятно?       — Да, матушка.       — Что, да? Что тебе понятно?       — Что я во всех возможных смыслах позорю фамилию «Блайт» и должна исправиться, чтобы обелить себя. Я должна быть наказана. Я это заслужила. До тех пор, пока я не исправлю свои губительные изъяны, я — лишь гниль этого рода.       — Именно так. Можешь идти. И ещё, дитя, не думай, что тебе будут рады на ужине в ближайшие две недели.       — Да, матушка.       — А теперь оставь меня.       Она вышла, разумом уже пребывая в своей комнате. Попав в неё, она наконец-таки позволила стене рухнуть и заплакала. И даже сейчас какая-то часть её сознания сочла желание плакать инфантильным. В конце концов, она ещё легко отделалась.