Слова на вес в ассортименте

Эрик знает, на что способен. Чарльз тоже знает. Он просыпается под утро от страха, что жизнь пролетает мимо него. Что игры разума выходят за пределы правил и становятся опасными, как антагонисты в сериалах, как демонические дети, как неконтролируемая сила, поглощающая и гложащая его. Страх, который его разбудил, опутывает конечности, связывает руки. Как ил, цепко ведущий ко дну, как толща воды, из-под которой мелькают силуэты. Чарльз может только смотреть. Как они рассуждают, как волнуются, как теряют рассудок, как теряют себя. Или Чарльз теряет себя: он не способен различить эту грань. Он опасен. Не сила. Сила только толкает его к мощи, о которой он никогда не мечтал, не думал и оттого — не знал, что делать. Чарльз знает, на что способен Эрик. Он возвращается в спальню быстрым шагом, в темноте пытается высмотреть каждое изменение, просчитать движение. Выглядит, будто надзорный, исполняющий контроль, а Чарльз в заточении. Эрик ложится на кровать, открывая окна и дверцы балкона. Помогает снять брюки и вешает их на кресло. Вместе они расстёгивают рубашку, помятую под джемпером; идут навстречу, и шаг их — пуговица. Застают друг друга в районе груди, и Чарльз выдыхает, стоит ветру лизнуть холодом плечи. Чарльз в заточении. Он даже не знает, как отключить ощущения Эрика, как не чувствовать его пальцами своё тело, как прекратить видеть в комнате шум. Серия книг об эволюции, цветы на столе, губы Эрика, будоражащие и толкающие к себе. Буквально магнитят, как их носитель. Чарльз ловит настроение Эрика, заботливое и волнующееся, поэтому пропитывается им, как ворсистая тряпка. Делится своим бессвязным возбуждением и воодушевлением, благодарностью так неконтролируемо, что поток заставляет Эрика наклониться и целовать его. Поцелуям всегда приписывали завышенное значение, символ любви и почтения, уважения и согласия. Об антисанитарии и девиантности поцелуя, как использовании рта в бесполезных (содомитных) целях, думают единицы, и Чарльз был бы в их числе, но. Он заставил себя сейчас поцеловать. И Леншерр повиновался, самозабвенно и бездумно, беспамятно, будто не по собственному желанию. Чарльз не знает, на что способен. Эрик тоже не знает. Отстраняется резко и неуютно мечется, заставляя без того обескураженного Чарльза испугаться собственных действий. Такие интимные вещи без согласия воспринимаются насилием? Если Чарльз тоже не хотел целоваться, то имеет ли он права назвать себя жертвой? Эрик тоже не горел желанием, и тактильный контакт, которым он вселял умиротворённость, пропал. Какая тупая ситуация. — Всё нормально? — Я хотел спросить у тебя, — Леншерр не уходит и не приближается: дистанция не сдвигается с мёртвой точки; хотя совершенный шаг, размером с продольный шпагат, внёс определённый вклад. — Всё нормально. Ксавье вспоминает, что во сне он видел Эрика, смотрящего на него, как на монстра. Говорил, что правы были родители, что брат, покинувший его, верно выбрал линию поведения с таким, как он — монстром. Во сне Эрик страдал от головной боли и непроизвольно выполняемых команд, словно робот или машинка на пульте управления. Он беспрекословно делал так, как хотел Чарльз, и рамки, в пределах которых он что-то хотел, размывались. Власть, текучая и вязкая, заполняла вены, и остановиться становилось сложнее. Во сне Эрик страдал из-за него. Из-за силы, которая делала из Ксавье монстра. — Всё нормально, — повторяет Леншерр и поднимается на ноги. — Извини за то, что было. Тебе снятся кошмары, которые влияют не лучшим образом на твое состояние, а я пользуюсь этим. Чарльз, моя обязанность — защищать. Извини за то, что я бесполезен. — Это я должен извиняться. Я заставляю тебя делать то, что ты не хочешь, несмотря на добрые намерения. Пользуюсь твоим доверием и надеждой, что не пустословен. Я монстр. Оба остались при своем мнении и имели в виду своё. Утро наступает поздно, поскольку Чарльз не пересилил свою слабость, а Эрик оказался на её стороне. Прикрытая дверь спальни, нетронутый стол из уважения чужого пространства, открытое окно и запах цветов на столе, таких же сонных, как хозяин спальни. Эрик берёт на себя ответственность за первых людей, вступивших в их число, и делает опор на способности, на которые Ксавье предпочитал закрывать глаза. На силы. Которые делают из них монстров. Чувствовать себя выше, сильнее, лучше. Не человеком с привилегиями, не ошибкой, не продуктом мутации, не стечением обстоятельств — чувствовать себя собой. Со всей той силой, что дана от рождения. Всей той мощью, что поможет защитить или напать. Со всем тем, что спасёт или убьёт. То, что делает их лучше. Чарльз негодует. Он надевает кардиган на рубашку, не стесняясь её мятого вида, не стесняясь обстоятельств, при которых вчера от неё избавился. Спускается в тренировочный зал без желания. Смотрит с обидой, притом на себя. Эрик ни в чём не виноват, он просто поступает так, как считает правильным, пусть не прав. Эрик делает так же. Но занятие ведёт дальше Ксавье, опираясь на их физические способности, умение убеждать и быть правым в своих действиях, не нарушающих этики и закона. Говорит, что на их месте будет верным решением поступать, как заложники террористов — не провоцировать, не контратаковать, не давать о себе знать. — Может, им прекратить размножаться? Леншерр трещит по швам от злости, готов харкаться ядом, словно дикое животное. Чарльз покорно дожидается, когда они останутся наедине, чтобы не смешивать краски ещё больше. Не время для подобных проявлений слабости. — Мутанты рождаются хаотично, но тебя я понял. Не понял только, к чему ты ведёшь, — Чарльз хмурится. Понимает. Знает. У них всегда были разные пути, и сейчас их тропы неожиданно столкнулись. — Ты даёшь советы, как защитить себя. Такие же советы применимы к убийствам, кражам, сексуальному насилию, — Чарльз ведёт плечом, избавляя себя от последнего пункта. Он не знает, специально ли Эрик упомянул его, или действует на эмоциях. Он чувствует его, но недостаточно силён в эмпатии, чтобы чувствовать ответы. — Только в обратную сторону. Нам нужна армия. — Нам нужны единомышленники. — Ничего не запрещает им быть готовыми защитить себя и кого-то при нападении. — Я пытаюсь избавить нас от этого нападения. Чарльз передает пацифичный настрой Леншерру, и он даёт знать языком тела, что ему неприятно. Неприятно чувствовать, что его ощущениями руководит кто-то чужой. Неприятно быть марионеткой без согласия на роль ведомого. Чарльз теряет интерес к разговору. Эрик — тоже. Следующую ночь Чарльз проводит в пустой столовой, разливая алкоголь и стараясь не думать о потере контроля. Над собой, над ситуацией, над обучением новобранцев, единомышленников, не воинов. Липкий страх, что ничего не получится, усыпил под утро — Ксавье встретил рассветное солнце и закрылся в спальне, баюкая надежды. Леншерр демонстрировал пользование оружием, стандартный сбор, практиковал меткость на дистанции тенистыми мячами в лесопарке. И ни разу не упомянул о силах. Всю неделю, что они не пересекались. Эрик знает, на что способен. Желает, чтобы знали другие — на что они способны. На что могут быть способны. Что быть не человеком не значит быть никем. Чарльз наблюдает за ним из окна спальни: не позволяет сделать шаг навстречу первым, и вряд ли ждёт от него. Только держится за муляж контроля, лелеет надежды, что не всё потеряно, и слушает, какой из Леншерра наставник. Какой был бы отец? Холодный, но участный. Терпеливый достаточно, чтобы не быть плохим. Может, их тандем мог бы сойти за воспитателей — возраст мутаций не частно достигает полового созревания, немногие их студенты не закончили начальных классов. Может, они бы сидели бы вместе, как отцы. Учили основным наукам, пародировали семью — большую, не напоминающую образовательное учреждение. Он ловит на себе взгляд и пугается. Леншерр знал, где окна его спальни. Стоял между деревьев, в тени, и точно смотрел на него. Снова. В чужой голове, в чужих мыслях, путает и переплетает. Снова пользуется тем, чем не должен. Вмешивается в чужой ход жизни, в чужое сознание. В самое важное, что отличает людей от искусственного интеллекта, от других форм жизни. Леншерр представлял рядом с собой Чарльза. Чарльз знает, на что способен. Вероятность связи человека с естеством настолько сильной, как мутации, на неё и благодаря неё влияющие, поражает. Не изучаться она не может. Способность иметь непривычные силы интригует. Но в руках Ксавье сейчас — слишком много. Риск высок, будто он в казино, и на кону не только его жизнь. Но Эрик не находит точек соприкосновения. Чарльз тоже не замечает в нём эмпатии к собственным переживаниям. Леншерр называет его особенным. — Я не особенный, — и Эрик знает много (больше одного, по крайней мере) телепата, так что Чарльз воспринимает его слова шуткой. Странной, необъясняемой шуткой. — Почему? — он прерывается для взгляда на шахматную доску, которая с каждым словом отходит на фон. — В твоих руках всё. В моих — металл. — В этом проблема. Неубедительно — он ловит что-то такое в чужой голове, настолько громкое и злое, что не может не. Словно выделенное пунктиром на пустом листе. — Я могу убить человека силой мысли. — В этом что-то есть, — острый, возбуждённый взгляд, полностью вникший в беседу. Шахматы пропадают из поля зрения полностью — последняя капля. — Этим человеком можно пожертвовать, останется не многим меньше. Пожертвовать мёртвым абстрактным человеком не хочется даже в мыслях, и Чарльз ведёт плечом, отгоняя. Большая цена ради. Чего? — Я точно знаю, на что способен. — Нет, — Леншерр почти перебивает его. — Не знаешь. Потому что каждый раз дёргаешься. Предпочитаешь прятать, а не показывать. Мякоть хороша во фруктах, а не в людях. — Не знаю, что ты подразумеваешь под мякотью. Наверное. Перед глазами нечто тактильно ощутимое, словно материализованное. Знакомое достаточно, чтобы узнать, но недостаточно одновременно. — Мы обсуждали твои силы. Вечер заканчивается ночью, с договоренной ничьей и отсутствием логического окончания. Очередное пустословие перед сном, подкинутая и пережёванная пища для размышлений. Которые тоже ни к чему не приводят. Что за напасть? Леншерр предлагает индивидуальное занятие после тех, что продолжает проводить ежедневно. В его спальне пахнет землёй. Окна выходят на зелёную часть сада, ветки почти дотягивается до стёкол. Эрик садится на стул, передвинув ближе к кровати. К Чарльзу, севшего на неё, словно на собственную. — Залезь ко мне в голову. Ксавье повторяет про себя его слова. Делает глубокий вдох, многообещающий, если не знать полной картины. — Нет. Ловит улыбку — расслабленную, спокойную. Незаметную на лице, не привыкшего к миру. К дому, к постоянству. Только металл, боль и цепочка из целей — сулящих бесцельное существование, как говорил её носитель. Второй раз он повторяет медленнее. В третий — предпочитает взять чужие ладони и положить себе на скулы. Чарльзу не нужен тактильный контакт, чтобы нарушать личное пространство — печальный и утруждающий факт. Но Леншерр страхует и повторяет в четвёртый раз. Повёрнутая вбок книга на углу стола, фамильная библиотека с антиквариатом. Бесценным. Во всех смыслах. Липкая полка над кухонной тумбой, где стоят упаковки быстрых завтраков. Запах кофе и карамели. Корпус с комнатами, утреннее красное солнце, испачканная раковина в зубной пасте и мятный привкус во рту. Сонные студенты, хлопающие изрисованными дверьми. Кабинет с длинным коридором, не сочетающиеся цвета дерева. Раскрытые полки рабочего стола и монотонно скулящий человек, запуганный некоторыми фокусами с запонками. Секреты верхних этажей, бюрократия, но если знать, на что акцентировать внимание, можно не спрашивать. Эрик не спрашивает. Алые точки в чужих воспоминаниях заставляют собственную кровь сбавить скорость. — Нет, Чарльз. Это лишнее. — Это часть тебя. Не лучшая часть, — проносится уже для него. Никто бы не услышал, кроме Чарльза. Никто не должен был слышать. Он остался жив. Человек. Просто профилактические работы над партнёрами необходимого Эрику человека — нет, мутанта. Если честно — полного урода, который заслужил. Леншерр блокирует доступ к той яме, в которую Чарльз случайно наступил. Но. Стоит понимать, как работают блоки в сознании. Как ворота для защитника; словно песок сквозь пальцы, Чарльз в головой провалился в другую. Та ночь. Кошмар, приснившийся Чарльзу, снился Эрику тоже. Потому что его голова ближе остальных, связь с ним выходит ненамеренно и неслучайно. Транслирование шуток сознания произошло из-за череды действий в прошлом. Такова политика последствий. Слепая нужда в участии. Потребность. Если не станет лучше, то пусть не остаётся на месте. Даже хуже — может, правда окажется горькой, но Эрик знал, на что шёл. Он шёл к телепату. Правда — Чарльзу идёт преппи и пьяный румянец. Даже кежуал делает из него молодого взрослого, хранящего конспекты, листающего книги в транспорте и спящего за столом. Правда — в его спальне мелочи описывает хозяина. Каждая, словно пятна на его руковах и воротниках. Беспорядок, сопоставимый мышлению. Структура в нём, которая проглядывалась, узнай Чарльза лучше. Правда — разница в поцелуях; реальность оказалась сбивабщей с ног. Хотелось остановиться в том моменте, баюкать чужой пульс, гладить по груди и просить дышать глубже. Протягивать руку помощи неспособному её попросить и принять. Правда — он остался, потому что не хочет уходить. Странствующий путник, ведомый местью. Бесцельный и неживой. Ксавье оказался в нужную минуту в нужном месте. Хотя. Эрик уверен, что такая правда окажется хуже лжи. Лучше сказка о морали и самокопании, раскопках совести и ещё одном вечере за шахматами. Чарльз открывает глаза и почти так же резко отстраняется, как тогда. В ту ночь. Эпицентр проблем. Леншерр вздрагивает, смахивает мурашки, побежавшие по позвоночнику. Холодные, словно от скальпеля. — Это не твои мысли. — Чьи тогда? Чарльз не знает. Переводит внимание, цепляется за ладони, обхватившие чужое лицо. Чувствует тепло на запястье от рук, держащих его, державших всё это время. То знакомое чувство. Ощущения Эрика, касающегося Чарльза. Тепло горячей кожи под джемпером, прохладная рубашка и открытое окно, стресс и хаотичный кратковременный сон. Ненависть к себе за чужое болезненное состояние, за. — Ты не пользовался ситуацией. Я уверен, что неосознанно заставил тебя придти ко мне и. И. Раздеть, успокоить, поцеловать. Проявить заботу о единственном близком, появившемся за длительный срок. Кого-то, способного узнать всё из молчания. Кого-то, кому можно доверить сознание — самое необъяснимое для Эрика явление. — Значит, выброси их. Выброси. — Нет. Это же твои мысли. Эрик смеётся. Тихо. Не вкладывая искренности, не стараясь выглядеть уверенным или сдерживающим контроль. Одна из сложных ситуаций, в которых был Чарльз. — Совсем недавно ты говорил другое. Да. Он решает, что успеет придумать выход. Вкладывает в пальцы только стараний, чтобы снова стать одним целым. Чтобы увидеть Эрика. Как он волнуется за него, когда накрывает одеялом или оставляет порцию больше. Как представляет рядом с собой, следящего за детьми, в роли отца. Как думает над словами, когда занятия касаются сил и их применения. Потому что Чарльзу это важно. А ему важен Чарльз. Чарльз. — Эрик, — он прекращает осторожнее, чем в прошлый раз. Говорит его имя быстрее, чем успевает подумать. Что говорить? Не проще ли стереть из его памяти нежность к себе? Нет. Это будет не тот Эрик, которого он хотел бы видеть. — Мне нужно подумать. — Сколько угодно. Закрывая дверь в спальню, Ксавье поправляет опадающие цветы и падает на постель. От обилия в голове пустота. Взаимоисключающая вещь. Он думал, что знает, на что способен. Думал, что знает, на что способен Эрик. Но предубеждения рушатся карточным домиком, этаж за этажем, начиная с крыши. Хотя, как оказалось, проблема в фундаменте. Он мало что знает. Намерен ли узнать? Да.