Кто не желает власти

      Едва отворив скрипящую дверь, Горшок почувствовал, как в нос ударил густой и сладкий запах благовоний Балу. В комнате было тихо, только продолжала кататься уже отзвучавшая пластинка на граммофоне. Царил полумрак, проскальзывавшие через дырки в шторах полуденные лучи ловили витиеватые струи дыма. На сваленных в середине комнаты матрасах сидел Балу и незнакомый пацан — сидел он спиной, но Горшок точно мог сказать, что не видел до этого патлатую русую макушку в коридорах Дома. Балу сосредоточенно обрабатывал какой-то из своих зловонных спиртовых настоек незнакомцу лицо. Тихо ступая, Горшок обошел главное лежбище их комнаты и стал разглядывать порядком потрепанного парня — разбитая губа, ссадина над бровью и лиловеющий фонарь под глазом — красота!       Когда Балу закончил обрабатывать ему болячку на лбу, пострадавший открыл глаза и от испуга так дернулся, что Балу разлил полбутыля своей драгоценной вонючей жижи прям на матрас.       — Блин, ты чего? — возмущенно протянул Балу, с тоской разглядывая ополовиненный бутылек.       В ответ ему только глазами указали за стоящего позади Горшка.       — О, а вот и наш великий лидер пожаловал. Ты так не пугайся, он не кусается. Ну, кусается, конечно, только урона большого не наносит, у него передних верхних-то нет! — Балу ткнул пальцем в собственные имеющиеся резцы и тут же начал отплевываться — на руках все еще оставалась его лечебная бурда.       Горшок, не дав перевести новому знакомому дух от своего стремительного появления, с разбегу плюхнулся на матрас рядом — настойка Балу опять потекла у того по рукам.       — Изверги! — истошно завопил он, возмущенно уползая с остатками на донышке в сторону своей коляски.       — Горшок! — под продолжающееся негодование Балу он представился, протягивая руку.       — Очень приятно, — побитый слабо пожал ему руку, продолжая глядеть с опаской.       Повисла пауза.       — А ты… — Горшок понял, что представляться новый знакомый не торопится.       — Я, — тот потупился и едва различимо произнес, — Сосиска…       Горшок поперхнулся:       — Че?       — Это Рене со своими дал ему кличку, недоумок, — откликнулся из своего угла Балу.       — Вот гандон глумливый! — буркнул Горшок.       — Так не пойдет, Горш. Его перевели в нашу группу из-за драки с Ренегатом, так что он теперь наш состайник. Нужно дать ему новую кличку. Ты вот еще никого не крестил, так что будь добр, дай человеку нормальное имя.       — А че я-то, е-мое! Ты и дай.       — Да куда мне еще крестников! У меня уже Поручик, Мышь, Рябчик, ты, в конце концов! Ну уж нет. Слишком большая ответственность.       — Мышь? Я знаю Мышь, она сегодня утром помогла мне сесть в коляску, когда меня… ну… опрокинули, — он начал бодро, но закончил со смущением.       — Ага, это я дал ей кличку, — Балу выпятил грудь колесом, — она до этого Машкой была.       — То есть, просто по имени? А разве так можно?       — Ну, так это не ее имя, а кличка. Ее так назвали из-за того, что мы дружили с детства. Понимаешь, как Маша и Медведь. Ну, Балу-мишка, знаешь…       — Знаю, из Киплинга, — он перебил Балу, но после сразу стушевался.       — Правильно! — радостно откликнулся со своей коляски тот и тут же посерьезнел. — Так что крестников у меня до-фи-га, а вот Горшок еще никого не крестил, поэтому, — теперь он обращался к Горшку, — уж извольте!       Горшок перевел взгляд на нового товарища и, не мигая, стал его разглядывать. Под таким пристальным взором тот смутился и принялся молчаливо искать поддержки в глазах чуть более знакомого Балу.       — Ну нет, я так сразу не могу, — сдался после нескольких минут Горшок, — а у тебя есть что-нибудь с собой? Ну, какие-нибудь гербарии, кассеты, рисунки?       — Есть а-альбом, — он нервно пододвигает к себе рюкзак и выуживает оттуда красный альбом для рисования.       Следующие минут пятнадцать Горшок увлеченно разглядывает рисунки и заметки в альбоме нового состайника, периодически нарушая тишину восхищенными «е-мое!», хихиканьем и шепелявым «ну это ващще!».       Хозяин альбома в это время молча сидит в обнимку с рюкзаком, с каким-то благоговейным ужасом глядя на бормочущего Горшка. Вскоре альбом кончается и Горшок, впиваясь взглядом в собеседника, строго спрашивает:       — А ты-то кто в этом мире?       — Мире? — эхом отвечают ему.       — Ну да, тут же целый сказочный мир, может даже вселенная. Ты в ней кто?       — Я никогда не думал об этом, честно говоря, — он теряется, — но, наверное, если бы был, то простым горожанином. Ну, или менестрелем в таверне.       Горшок смотрит на него с прищуром.       — Тогда будешь Князь.       Балу в своем углу крякает.       — Ну и где тут связь? Человек тебе не сказал, что желает власти в своем мире.       — Вот поэтому и Князь. Ты понимаешь, Балу, блин, власть должна даваться тем, кто этой самой власти не желает. Потому что злоупотреблять он ею не будет, понимаешь, да? — заводится он с полпинка.       Балу в ответ только хмыкает.       — А, — Князь запинается, — а если меня не будут так звать? Ведь уже назвали Сосиской-то.       — А это уже мои проблемы. Я ж тебя так окрестил. А если я тебя так окрестил, значит так и будут звать, понял?       — Ага, понял, — Князь смущается и осторожно тянет руку, чтобы забрать у Горшка свой альбом.       Горшок резко прижимает альбом к груди.       — Ты, это, дай мне его поразглядывать на денек-другой, ладно? Очень уж мне понравилось.       Князь кивает, в ответ на это Горшок улыбается до очаровательного беззубо.       Дверь в комнату резко распахивается.       — Караул, пацаны, — на пороге стоит Мышь, — Поручик разбился!       — Вдребезги? — задушено пищит Балу.       — Да нет, гонялся с Рябчиком наперегонки, коляска перевернулась, а теперь его хотят забрать в Могильник.       — Не допущу! — взвывает Балу и резко стартует к двери.       Горшок тоже подскакивает на ноги, но тут же опускается на корточки рядом с Князем.       — Цепляйся, посажу тебя на коляску, — он хлопает по своей шее.       — Куда мы? — ухватившись, смущенно интересуется Князь.       — Как куда, ты что, не слышал? Спасать товарища от Пауков!       Он сажает Князя на коляску и, весело улюлюкая, катит по коридору, едва поспевая за Балу и Мышью. Встречный поток воздуха бьет Князю в лицо и в душе зарождается что-то светлое и обнадеживающее.