Сон разума и прочие неприятности

Май выдался тёплым. И, как обычно бывает, хлопотным и суетным. Правда, причиной на этот раз послужило не приближение экзаменов, а за ними и каникул. Невермор приходил в себя после истории с хайдами, залечивал раны и пытался приладиться к новой действительности. — Я не хочу расставаться со школой, — задумчиво сказал Юджин. Они с Уэнсдей занимались обработкой ульев, собирали прополис и цветочную пыльцу — и если бы кто-то наблюдал за этой картиной со стороны, счёл бы её почти идиллической. Но Юджин, переживший два нападения хайда за один учебный год, и Уэнсдей, только начинавшая оправляться от лже-видений, едва ли прониклись этой идиллией. Тем не менее, Юджин повторил: — Не хочется уезжать отсюда. — Почему? — спросила Уэнсдей. В ответ он пожал плечами. — Здесь мне встретилась ты. И Энид. И даже Аякс, он совсем не дурацкий оказался. А недавно Шелли призналась, что хотела бы тоже учиться в Неверморе. Мне подумалось — здорово было бы, если они с сестрой бы не стали переезжать, ну и… — Если даже они останутся, а у Шелли проснутся способности изгоя, ты уже точно выйдешь из школьного возраста на момент, когда она в него войдёт. Разве что… — Уэнсдей улыбнулась с нетипичной для себя теплотой. — Можешь стать учителем? Он изумлённо воззрился на подругу. — Учителем? Да чему я могу научить, что ты!.. — Многому. Как оставаться стойким и храбрым, даже если больше всего на свете хочешь провалиться под землю. Как находить общий язык с теми, кто младше и нуждается в защите. Как быть замечательным другом. И, главное, как ставить ульи-ловушки для сбежавших роев пчёл. Растроганно шмыгнув носом, Юджин перебил её, заключив в объятия. С такой горячностью, что Уэнсдей ткнулась носом в его плечо. «Чем больше друзей — тем чаще тактильная активность», — сказала она себе, смиряясь с неизбежным. — У нас есть пирожки! — послышался весёлый голос Энид. — Хватит, уже совсем засиделись со своими пчёлами, весь выходной тут проведёте! Она вприпрыжку спускалась по тропинке к Уэнсдей и Юджину, за ней — Аякс, а за ним — Бьянка, Лукас, Кент, Дивина и Йоко. Оттингер с лёгким недоумением обвёл взглядом всю компанию. — Пикник же, ну! — Энид помахала увесистой корзиной с провиантом. У остальных были такие же. — Пока такая классная погода стоит — нельзя профукивать возможность! И я наконец-то освоила один греческий рецепт, пальчики оближешь… Аякс подтвердит, правда вкусно. Аякс любовался ею такими восторженными глазами, что стало очевидно — он готов подтвердить даже то, что 2+2 = 5, если Энид попросит. — Мы ещё не закончили с ульями… — неуверенно произнёс Юджин. — Тогда мы можем вам помочь, а потом выдвинемся на пикник все вместе, — предложил Лукас. Юджин посмотрел на него — на парня, который возглавлял травлю изгоев ещё в прошлом семестре. Смотрел и чувствовал, что не испытывает обиды и не ждёт подвоха. И никто другой из школьников не поглядывал в сторону Лукаса косо. — Ладно, — кивнул Юджин. Пока все пытались разобраться, с какой стороны вообще можно подойти к ульям и пчёлам, Уэнсдей приблизилась к Аяксу. — А Ксавье… не собирался с вами? Ответила ей, однако, Йоко, которая различила слова Уэнсдей несмотря на то, что произнесены они были глубоким шёпотом — помог вампирский слух. — Я случайно слышала, как он говорил по телефону с отцом. Возможно, ему сейчас не до пикника. И она красноречиво приподняла бровь. Вещь, кочевавший от улья к улью, как по закону подлости именно в этот момент оказался рядом и щёлкнул пальцами, намекая на то, что Йоко зрит в корень. Аякс и Энид, переглянувшись, выжидающе воззрились на Уэнсдей. Сжав губы в тонкую линию, она промолчала — так, что этим молчанием было впору испепелить на месте. Но как только от неё перестали ждать реакции, как только вернулись к постижению тонкостей пчеловодства, Уэнсдей незаметно затерялась среди остальных и, улучив момент, улизнула. Прежде, чем наведаться в комнату Ксавье, она решила проверить подсобку с рисунками — и не прогадала, застав Торпа за мольбертом. Завидев гостью, Ксавье дёрнулся было — потому что с холста смотрело лицо Уэнсдей, — но скорее по привычке. Уже не имело никакого смысла скрывать, что он часто её рисует. — Чего хотел Винсент? — без обиняков спросила она. — Понятия не имею, — хмыкнул Ксавье. — Сколько бы он ни пытался построить разговор, я пресекал все попытки. Никогда не прощу отца за то, как он поступил с тобой. Я пригрозил, что если он ещё хоть раз посмеет пробраться в твои сны, то я найду способ разрушить его жизнь. Тон Ксавье стал железным — таким же, как у Винсента. Сомневаться в серьёзности его угрозы не приходилось. И хотя Уэнсдей считала, что всё же эволюционировала в сторону меньшей жестокости, изменений не хватило на то, чтобы сейчас провозгласить что-нибудь гуманистическое и пожелать Ксавье всё же не закрывать путь к примирению. — Я решил развивать способности камертона, — добавил тот тем временем. — А также попытаюсь организовывать выставки своих работ. Надеюсь, что вскоре встану на ноги и смогу жить отдельно от отца. — А пока можешь жить у нас. Уэнсдей понятия не имела, каким образом эти слова сорвались с губ. Возможно, дело в том, что Ксавье, ещё слабый и исхудавший после ранения, выглядел незаконно трогательно в растянутой футболке, заляпанной красками? Или в том, что после вмешательств Винсента её разум всё-таки повредился бесповоротно? Или… Она бы могла долго гадать, но тут Ксавье ошарашенно спросил: — Ты… Ты это серьёзно? Ты считаешь, что мы можем жить под одной крышей? — А что такого? — буркнула Уэнсдей, смущённая его ошалелым видом. — Настолько ужасающая перспектива? Ты вообще был в меня влюблён, вроде как. Ксавье поперхнулся. Его глаза распахнулись ещё шире. — Я к тому, что это не должно быть для тебя противно… нет? — смущение — чувство, до сих пор совершенно нетипичное для неё, — росло в геометрической прогрессии. С каждым новым словом Уэнсдей будто рыла себе яму, теряя возможность выбраться на поверхность. — Раз ты был влю… — Был? — наконец выдавил Ксавье. Она запнулась и исподлобья взглянула на него. Ну разумеется, был — не мог же он до сих пор чувствовать к ней что-то после всех её отповедей? Или всё-таки… Сердце предательски дрогнуло. — А сейчас? — уточнила Уэнсдей. Ей почудилось, будто она опять падает в ледяную воду, выбивающую воздух из лёгких. Ксавье отложил кисть в сторону и развернулся к Уэнсдей всем корпусом. — Ты издеваешься? — Нет, пытаюсь понять. Пытаюсь… научиться определять такие вещи. Его губы сложились в нервную ухмылку. — Ну, раз ты учишься, попробуй предположить сама. Уэнсдей тут же нахохлилась и открестилась, мотнув головой. Страх обнаружить свои собственные чувства опять пересилил всё остальное. Видя, как она едва ли не буквально покрывается привычной бронёй, Ксавье чуть не взвыл. — Может, хватить изматывать меня? Чего ты боишься, моя милая Уэнни? Что рухнет твой образ недотроги? Что тебя высмеют? Что ты станешь похожа на мать? Что… Одним резким шагом сократив расстояние между ними, Уэнсдей приложила палец к его губам. Ей требовалась тишина, чтобы собрать всё своё мужество. — Чего я боюсь? Когда я впервые решилась поцеловать человека, то провалилась в видение, открывшее, что этот человек — чудовище. Учитывая особенности моего мировосприятия, этот опыт должен был стать для меня приятным и будоражащим, однако эффект неожиданно оказался противоположным. Замерев, Ксавье слушал её тихую исповедь. Уэнсдей говорила с неумолимой решимостью, не отрывая взгляд от его лица. — Я чувствовала себя так, будто земля ушла из-под ног. Я думала, что меня тянет ко всему тёмному и мрачному, связанному с болью и смертью, но хайд… Всё внутри содрогается, когда хайды близко, всё отторгает их, потому что по сути своей хайд — чистое зло без малейшего просвета. А я по собственной воле поцеловала человека, в котором жил этот монстр. Убивший Роуэна и многих других… Как потом выбросить это из головы? Она вдохнула поглубже и закрыла глаза. — Я не готова больше проходить через что-то подобное. Я не хочу раскрыться перед кем-то настолько, чтобы стать уязвимой. Я не предназначена для влюблённости. Выговорив признание, Уэнсдей снова посмотрела на Ксавье. По его лицу, по его живой выразительной мимике обычно легко считывались эмоции — но не сейчас. — Почему тогда интересуешься, влюблён ли я?.. Больше всего на свете ей захотелось сбежать. Подобные расспросы она едва могла вынести. Но однажды Уэнсдей уже сбежала после того, как увидела свой облик на холсте, и поступить так снова было бы абсолютно отвратительно. — Вот, — зацепившись за мысль о портрете, она указала на картину. — Ты меня рисуешь так, словно в самую душу заглядываешь. Это до безумия пугает. И в то же время я хочу понимать, почему. Как тебе это удаётся. Ведь я никого не подпускаю близко. — Ну, либо я очень талантливый художник, — усмехнулся Ксавье, — либо всё-таки потенциал камертона невольно задействую, либо… Он осёкся, и его взгляд безотчётно соскользнул к губам Уэнсдей. — Либо и то, и другое? — вопиюще наивно предположила она. — Либо по-прежнему влюблён в тебя, дурочка. — О, — только и сумела ответить Уэнсдей. Чтобы дать себе возможность снова дышать, Ксавье отстранился и развернулся к мольберту. Вновь взялся за кисть, обмакнув её в чёрную краску и проведя по холсту плавным густым мазком. Он уже давно потерял всякую надежду на ответное чувство и сейчас не был разочарован тем, что разговор опять ни к чему не привёл. Ну, почти не был. — Я могу остаться и тоже порисовать? — едва слышно спросила Уэнсдей. Ксавье подавил вздох. Да, пары из них не вышло, но ведь подружиться с неприступной мисс Аддамс — уже достижение, которым стоит дорожить. — Разумеется, можешь.

***

— Это исключено! — крикнула ей вдогонку шериф Сантьяго, но разве Уэнсдей когда-либо останавливали крики вдогонку? — Дьяволова девчонка, никакой управы на неё… Уэнсдей легко проскользнула в самое удалённое крыло тюрьмы. Большей части хайдов здесь уже не было: их транспортировали в одиночные камеры, а, когда они превратились из камня обратно в живых существ, перевезли в другой штат, в психиатрическую лечебницу. На этот раз полицейские учли прошлые ошибки и вкололи арестантам транквилизаторы, чтобы те не устроили побег, как в своё время Тайлер. А он по-прежнему оставался здесь, потому что его судьбу ещё не решили. — Зачем ты пришла? — сипло спросил Тайлер, увидев посетительницу. Мелькнула безумная мысль: может, Уэнсдей явилась, чтобы собственноручно прикончить его? Он бы не отказался. — Увидеть тебя. Предыдущий раз, когда она наблюдала его в стенах участка, Тайлер сумел по-настоящему напугать её своим жутковатым монологом. Теперь в его глазах не осталось ни тени чего-либо маниакального. Это был смертельно уставший парень, совсем ещё молоденький — и уже переломанный. — Ну и как тебе картина? Проигнорировав горькую иронию, Уэнсдей подошла чуть ближе. Он смотрел на неё из-за решётки, и легко было представить, как вдоль прутьев неистово мечется хайд. Однако сейчас она совсем не чувствовала монстра. — Есть новости? — Жду суда, — он безразлично повёл плечами. Это Уэнсдей знала и так. Мистер Черити лично ходатайствовал о том, чтобы Тайлера не отправляли в лечебницу повторно — ведь в случае с хайдами это было равносильно пожизненному заключению. Их никто не собирался содержать как обычных пациентов. Им никто не собирался давать шанс. — Я выступлю среди свидетелей защиты, — тихо сказала Уэнсдей. Он впервые с момента её визита проявил эмоции — совсем слабо, но всё же чуть удивлённо приподнял брови. — Вот уж чего не ожидал, того не ожидал. — Я всегда за факты. А они гласят, что в день нападения на школу ты сопротивлялся как своему хайду, так и вожаку вашей стаи. Тебя не оказалось среди тех, кого Аякс обратил в камень, ты остался на школьном дворе, попытавшись вернуть себе человеческий облик. И преуспел. — В твоём изложении прозвучало почти героически. Болезненная улыбка некрасиво искривила его пухлые губы. Уэнсдей отвернулась, скрывая раздирающие её противоречивые эмоции. Это был всё тот же Тайлер, которого она возненавидела. Которого готова была пытать. Которого надеялась никогда больше не увидеть. И вот он снова стоял перед ней, разбитый, поверженный, с выцветшим взглядом — прежде она непременно упивалась бы этим, а теперь… «Неужели приторные гуманистические речи мистера Черити всё-таки оказали на меня воздействие?» — недовольно подумала Уэнсдей. «Конечно, оказали — ты ведь решила, что попытаешься отстоять Галпина», — не менее недовольно ответила она самой себе. Можно было сколько угодно твердить, что дело исключительно в приверженности справедливости, но в глубине души Уэнсдей чувствовала отголоски сожаления, как будто кто-то нашёптывал ей: Тайлер не виноват в том, что с ним случилось, он тоже жертва. И этот внутренний голос подозрительно напоминал голос Кастора Черити. — Ну так что, ты явилась только ради того, чтобы сообщить о переходе на мою сторону? — горько пошутил Галпин. Если бы Уэнсдей знала, зачем она явилась! Всё это больше походило на импульсивный поступок, необдуманный, нелогичный, совершенно не в её духе. К таким проявлениям ей ещё предстояло привыкнуть. — Возможно, я хочу лучше разобраться в психологии людей-носителей хайда, — наконец сказала она. — Нашла себе подопытную зверушку? — огрызнулся Тайлер. Не требовалось быть знатоком эмоций, чтобы догадаться, что за этими словами стоит не гнев, а боль. Уэнсдей шагнула ближе и заглянула Тайлеру прямо в глаза. Она слишком хорошо помнила, как они выглядят у его тёмной ипостаси: огромные, выпученные, дикие. Без единого проблеска человечности. Противостоять такому злу невозможно. А ведь мистеру Черити удавалось — долгие годы. И самому Тайлеру удалось, когда Гарольд Бэнкс повёл хайдов на Невермор. — Нет, — коротко и чуть резче, чем хотела, ответила она. Им обоим слишком тяжело давался даже простой разговор. Каждая фраза шла через силу. И всё-таки Уэнсдей решила, что не ошиблась, придя сюда. Нельзя так просто взять и эволюционировать, закрыв при этом глаза на проблему хайдов. — Тогда уходи, пожалуйста, — попросил Тайлер. — Я не помогу тебе лучше разобраться в психологии людей с чёртовым монстром внутри. Я не… — он сдавленно выдохнул. — Я — всё. Из меня уже ничего больше не выжать. Он не пытался вызвать жалость, поняла Уэнсдей, а лишь озвучил то, что испытывал. Однако слова подействовали на неё почти так же, как если бы на её месте была сострадательная Энид. К счастью, хотя бы выражать эмоции типичным для Синклер способом Уэнсдей пока не собиралась. — Не хорони себя раньше времени, — сухо бросила она. Тайлер не видел ни одной причины согласиться, но не стал спорить. Лишь уставился на неё стеклянным взглядом, ожидая, когда она всё-таки соизволит оставить его одного. А Уэнсдей вспоминала о всех грандиозных — и сумасшедших, с её точки зрения, — планах мистера Черити и с каждой секундой теряла уверенность в том, что рада их краху. Хотя прекрасно знала — и убедилась на реальном примере — чем грозит наличие хайдов под крышей школы. Просто этот взгляд Тайлера… Невыносимо. — Возможно, что-то удастся придумать, — зачем-то добавила Уэнсдей вместо того, чтобы и правда убраться отсюда поскорее. — Не вызволить тебя, конечно, но… — Тебе что, меня жаль? — перебил он, как-то механически вздёрнув брови. Когда кто-то жалел саму Уэнсдей, она это ненавидела. Поэтому промолчала, проигнорировав вопрос Тайлера. Однако он оказался достаточно проницателен, чтобы увидеть ответ в смятении, которое она не сразу успела скрыть. И с горечью отступил внутрь камеры, отворачиваясь. За спиной Уэнсдей послышались тяжёлые шаги шерифа. — Хватит, Аддамс. Ты уже все границы перешла и все лимиты исчерпала. Тебе прекрасно известно, что к хайдам не пускают посетителей. Вымётывайся отсюда. — Что-то удастся придумать, — напоследок повторила Уэнсдей и, развернувшись к Сантьяго, мрачно ухмыльнулась. — Спасибо, что закрыли глаза на некоторые нарушения. С этими словами она соблаговолила покинуть здание.

***

Мистер Черити приводил в порядок теплицы. Человеку, незнакомому с тонкостями процесса, могло показаться, что нужды в этом нет, поскольку всё и так содержалось в идеальном порядке. Однако директор упорно перекладывал колбочки, сортировал растения, протирал невидимую пыль, одним словом — доводил идеал до совершенства. Уэнсдей, внимательно наблюдавшая за ним, в который раз поразилась внешней невозмутимости этого мужчины. Раньше она считала таким бесстрастным человеком себя, но теперь понимала, что у неё внутри бушует куда больше эмоций, чем они привыкла считать. Впрочем, у мистера Черити внутри и вовсе находился хайд. Уэнсдей дёрнула уголком губы в несколько нервной усмешке. — Вы умница, мисс Аддамс, — как бы между делом сказал он, не поднимая на неё взгляд, копаясь в грунте очередного горшка. — Не думал, что преодолеете отторжение и навестите мистера Галпина. — Умницей я буду, если удастся ему помочь. Хотя понятия не имею, каков должен быть результат этой помощи — не освобождение же. — Да, небольшая сложность, и в самом деле, — в своей типичной манере отозвался он. — Совсем маленькая, — саркастично фыркнула Уэнсдей. — Мистеру Галпину вменяют убийство отца, — сказал мистер Черити, не отреагировав на её колкость. — Но я добился от Гарольда Бэнкса признания. Бэнкс убил Донована Галпина — решил убедить его сына, что это он сам обагрил руки кровью собственного родителя… Надеялся, что после такого мистер Галпин окончательно потеряет себя и поддастся внушению. Теперь же полиция узнает правду, и у него будет шанс выстроить жизнь с чистого листа. Я позабочусь об этом. Уэнсдей помолчала, обдумывая информацию. — Как именно вы заставили Бэнкса признаться? — О, — мистер Черити мило улыбнулся. — Поверьте, вы не хотите знать. От его тона у неё между лопатками забегали мурашки. С учётом того, насколько сильно Черити мог ненавидеть человека, перечеркнувшего все его надежды… Возможно, знать и правда не стоило. — Но наверняка вам любопытно, с какой способностью я изначально поступил в Невермор, до пробуждения хайда. Так вот — это пирокинез. — Вы же не пытали Бэнкса огнём? — опешила Уэнсдей. Улыбка директора стала чуть шире. — Когда в человеке просыпается хайд, он порой вытесняет другие паранормальные умения. Но Гарольд настолько помешался на мести, что упускает из вида многие детали. «Шантаж. Это был обычный шантаж, не пытки», — успокоила себя Уэнсдей. Почему-то она не хотела представлять себе мистера Черити в роли палача, хотя ей не пристало пенять на пытки как метод добиваться своего. — Подайте мне вон те склянки, моя дорогая, — теперь он говорил с абсолютно будничной интонацией. — Если вас не затруднит. Поскольку в этот момент мистер Черити стоял на стремянке, расставляя часть лекарств на верхней полке шкафа, а нужные склянки находились на столе, Уэнсдей сочла его просьбу оправданной. Аккуратно подхватив их, она вдруг замерла, вспомнив о том, как директор помог ей и Энид вылечить раны — от когтей хайда и от стрелы Крэкстоуна. — Мисс Аддамс? Она тряхнула головой, возвращаясь в действительность, и, подойдя к лестнице, протянула склянки мистеру Черити. — Премного благодарен. Ещё немного понаблюдав за тем, как ловко он расставляет всё по местам, Уэнсдей спросила: — Что вы теперь будете делать? — О, осталось совсем немного. Все растения в порядке, я проверил каждый горшок. Бумаги с отчётами о работах учеников также разобраны. Нужно лишь отнести некоторые документы в кабинет и… — Вы прекрасно понимаете, что я спрашиваю не об этом. Что станет со школой? С вашей идеей интегрировать хайдов? Вас уволят? Оставят? Мистер Черити не отвечал, пока не закончил со склянками. Затем не торопясь спустился и встал напротив Уэнсдей, положив одну ладонь на дверцу шкафа, а второй задумчиво обхватив подбородок. В его позе не было ни тени напряжённости. Однако теперь, зная о наличии хайда — пусть и дремлющего долгие годы, — Уэнсдей уже не могла не думать о том, каких усилий директору стоила эта внешняя безмятежность. — А как бы хотелось вам? — внезапно ответил он вопросом на вопрос. Уэнсдей не сомневалась в ответе. Директор, при котором на школу напали хайды, директор, который всерьёз рассматривал вероятность вернуть этих чудовищ в стены Невермора, директор, подделавший письма, чтобы получить должность… Перед мысленным взором встал Тайлер с его опустошённым взглядом. Потом — Энид, с запалом рассуждавшая о том, что по сути мистер Черити прав, что хайды не виноваты, что им нужна помощь. И, наконец, Ксавье, согласившийся с этим мнением — несмотря на жуткие раны, которые ещё нескоро затянутся окончательно. — Как вы предполагали адаптировать хайдов? — в конце концов спросила она, продолжая пинг-понг вопросами. — Это ведь утопия. Вспомнив, что говорит с человеком, победившим хайда внутри себя, Уэнсдей поправилась: — По крайней мере, в рамках школы. — В рамках школы — очевидно, да, — неожиданно признал он. — Знаете, мисс Аддамс… Я был поражён тем, с какой силой Гарольд хочет отомстить. Прошло уже столько лет, а он всё равно желал собрать всех, кого исключили, и восстановить справедливость — так, как он это понимал. Я был поражён, потому что осознал… что со мной творится то же самое. Мистер Черити, обычно предпочитавший смотреть прямо на собеседника, и сейчас не изменил своей привычке, но Уэнсдей казалось, что на самом деле он смотрит вглубь самого себя. — Я столько лет грезил надеждой, что можно всё исправить! Помочь тем, кто остался заперт внутри своего тела наедине с монстром… Доказать миру, что эти люди имеют право жить среди остальных… И я абсолютно потерял связь с реальностью. Подготовил проект отдельного крыла для хайдов, разработал план занятий, связался с теми, кому я в своё время помог обуздать монстров — хотел пригласить их, чтобы они наставляли подростков-хайдов… Ждал, когда всё уляжется, управление школой войдёт в прежнюю колею — и тогда начал бы преобразования… Только я не видел дальше своего носа, мисс Аддамс. Хмыкнув, он коснулся острого кончика этого самого носа. — А именно? — Нельзя быть идеалистом и мечтателем, когда отвечаешь за жизни детей. Краткий ответ — на контрасте с привычной витиеватой манерой растекаться мыслью по древу — удивил Уэнсдей. Она чуть расширила глаза, сканируя невозмутимую физиономию директора. — Не мне вам объяснять, что Невермор дорого заплатил за мои надежды. И это мы ещё обошлись куда меньшей кровью, чем могли бы. А к тому же… Когда глаза застилает лишь одна цель, велик риск упустить из внимание другие важные вещи. Возьмём, например, ситуацию с мистером Торпом. У него ведь уникальный случай, как выяснилось: сочетание генов сноходца и камертона даёт непредсказуемый, плохо изученный эффект. Такому юноше точно не справиться в одиночку со своими навыками, однако я упустил это из вида. Просто не заметил, насколько всё серьёзно. А мистеру Торпу определённо нужна была помощь… И вам, юная мисс червоточинка. То, как этот человек признавал свои ошибки — весьма серьёзные — не могло не тронуть Уэнсдей, хоть она и сумела сохранить каменное выражение лица. — Все мы заблуждались, так или иначе, — спустя небольшую паузу сказала она. — А чем грандиознее планы — тем выше цена провала. Так значит ли это, что вы оставите свою затею? У хайдов больше не будет шанса? Мистер Черити мог бы тоже повторить свой вопрос: какого исхода хотела бы сама Уэнсдей? Но он уже понял ответ. — Время покажет, мисс Аддамс, — улыбнулся директор и, видя, что она готовится возразить, заметил: — Ваша деятельная натура этого не приемлет, но иногда и правда нужно дать всем немного времени. Осмыслить случившееся и извлечь уроки. В дверь постучали. С разрешения мистера Черити в кабинет зашёл Ксавье. — Спасибо, что откликнулись на мою просьбу, мистер Торп, — радостно встретил его директор. — Я ещё не откликался, — несколько настороженно заметил Ксавье. — Вы просили зайти, только и всего. — Да-да, конечно. Мне нужно ваше мнение, как художника… И ваше, мисс Аддамс, пожалуй, тоже — как писательницы. Не соблаговолите ли заглянуть ко мне на несколько минут? Нерешительно взглянув на Уэнсдей, Ксавье кивнул. Она, подавив желание сообщить, что последний раз садилась за печатную машинку почти полгода назад, кивнула тоже. Оба подумали, что мистер Черити имеет в виду директорский кабинет, но тот, выведя их из теплицы, выбрал непривычный маршрут. Миновав главное здание школы, он направился к озеру. Однако и к берегу не спустился, углубляясь в лесопарк. Вскоре стало ясно, что их путь лежит к небольшому флигелю, который при мисс Уимс пустовал. А вот теперь… Мистер Черити потянул на себя слегка покосившуюся дверь, пропуская Ксавье и Уэнсдей вперёд. Внутри всё оказалось таким же, как и сам директор: идеально аккуратным, старомодным, полным всевозможных финтифлюшек. — Я позволил себе обустроить в этом флигеле маленькое, кхм, как бы его назвать… Уютное местечко, где подобрал всё на свой вкус, — прокомментировал он. — Иногда мне необходимо было провести некоторое время вдали от всех, в комфортных для меня условиях. Поколдовав над патефоном, стоявшим на антикварном столике с кованными ножками, мистер Черити довольно улыбнулся. Зазвучала ретро-мелодия, сопровождаемая характерным лёгким потрескиванием пластинки. Ксавье, несмотря на некоторое недоумение от происходящего, невольно вслушался, прищёлкивая пальцами в такт. Уэнсдей выжидающе прищурилась. — Вы уже начали репетировать танец к выпускному? — резко перевёл тему мистер Черити. — Есть одна дивная вещица, заиграет сразу после этой… — Мы здесь, чтобы танцевать? — с непередаваемой интонацией уточнила Уэнсдей. — Разумеется, нет. Но я, кажется, позабыл то, что хотел вам показать — за всеми событиями последних дней совсем запамятовал, что переложил это в школьный сейф… Один момент, один момент! Подождите меня здесь, будьте любезны. И он, прикрыв за собой дверь, исчез. — Это в высшей степени странно, — резюмировала Уэнсдей. — Ты вольна уйти, — пожал плечами Ксавье. — Подозреваю, этот приторный интерьер для тебя невыносим. — По крайней мере, это не кабинет Долорес Амбридж, где всё в розовом и в котиках. Ксавье рассмеялся, и его смех рассыпался в воздухе мелодичным звоном, переплетаясь с игравшей музыкой. — Не верю своим ушам, ты всё-таки прочла «Гарри Поттера»! Обрадую Энид. Уэнсдей ответила ему кривой усмешкой, недовольно стрельнув глазами из-под чёлки. Этот её характерный взгляд, который ни с чьим другим не спутать… Атмосфера тут же изменилась, и в груди Ксавье что-то заворочалось — мало контролируемое и мало похожее на дружеские чувства. Он внутренне осадил себя, припоминая, что совсем недавно решил взять курс на дружбу. Словно в насмешку, Уэнсдей сделала шаг навстречу. Потом ещё один. И снова. — Я сама расскажу ей, если сочту нужным, — отрезала она и вдруг приподняла руки, положив их Ксавье на плечи. — Что ты делаешь? — беззвучно, одними губами спросил он. — Размышляю о перспективе отрепетировать выпускной танец. В это мгновение, как по заказу, заиграла следующая песня. Мужской голос, протяжный, сочившийся мёдом, запел: Ты что-то творишь со мной, Что-то, что просто завораживает меня. Скажи, что же происходит? Ты наделена силой гипнотизировать меня… Позволь мне жить под твоими чарами, Эта магия удаётся тебе так хорошо! Ксавье, игнорируя подскочившее к горлу сердце, выдавил: — Это совсем не в твоём стиле. — Почему? Нечто винтажное, имеет право на существование, — невозмутимо ответила Уэнсдей. — Дурновкусия не наблюдаю. У Ксавье возникло чувство, что вот теперь-то он точно сошёл с ума. С ним происходило то, чего никак не могло происходить в действительности. — Этот танец предполагает, что ведёт партнёр… — он сделал последнюю попытку воззвать к привычным для Уэнсдей установкам. — Отвратительная патриархальность. — О да, омерзительно, — подтвердила она и сняла ладони с плеч Ксавье — но лишь за тем, чтобы положить его руки на свою талию. — Так ты будешь двигаться или нет?! Сглотнув, Ксавье неуверенно шагнул в сторону, поражённый тем, что Уэнсдей послушно потянулась за ним. Его прошибло потом, шрамы от едва зашивших ран, нанесённых хайдом, предательски заныли. Но в мыслях вдруг наступило странное просветление. «Либо сошёл с ума, либо сплю, — подумал Ксавье. — А ведь в обоих случаях можно наслаждаться происходящим, ни о чём не переживая…» Быть ведущим ему удалось недолго: Уэнсдей честно старалась, но то и дело сбивалась на что-то своё, смешивая элементы, то используя повороты из венского вальса, то вскидывая ноги, как в чарльстоне. И всё это время не отрывала от Ксавье своих пронзительных чёрных глаз. Даже когда мелодия стихла, сменившись следующей, и они замерли посреди комнаты, она продолжала смотреть. — Благодарю за танец, — выдавил он голосом, севшим от переизбытка эмоций. И, стараясь скрыть своё состояние за формальными проявлениями галантности, изящно склонился, целуя руку Уэнсдей. — Не могу поверить, — сказала она, проклиная румянец, вспыхнувший на щеках помимо воли. «В то, что мы наконец-то танцевали вместе? Я тоже!» — едва не вырвалось у Ксавье, но он сумел удержаться и почти спокойно уточнить, вновь выпрямляясь: — Во что? — Мистер Черити, судя по всему, даже не думает возвращаться. Неужели он использовал настолько топорный метод, чтобы… Не договорив, Уэнсдей кашлянула и наконец отвела взгляд. Ксавье тяжело вздохнул, принудительно заставив себя вернуться с небес на землю. — Раз так, то ожидать его здесь не имеет смысла. Задержавшись лишь на мгновение в неконтролируемом желании продлить, запечатлеть в моменте хрупкую мечту о танце, Ксавье тут же передёрнул плечами, развеивая магию, развернулся и направился к выходу. Уэнсдей, пребывая в некоторой прострации, наблюдала, как он удаляется. И с каждым его шагом осознавала, что происходит нечто вопиюще неправильное. Нет! Больше она этого не допустит. Разом сбросив оцепенение, Уэнсдей так же стремительно, как прежде бросалась прочь от Ксавье и своих эмоций, сорвалась с места, чтобы остановить его. Дальше всё вышло само собой. Уэнсдей собиралась только схватить Ксавье за руку, но в следующую же секунду обнаружила свои пальцы на его щеках. Наклонив его к себе, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его так же безоглядно, как прежде окуналась с головой в расследование очередной загадки. Ощущения твердили, что творящееся сейчас — её первый поцелуй. Потому что прошлый оборвался, не успев начаться, и оставил после себя лишь опустошение. А теперь они с Ксавье не могли оторваться друг от друга, словно их танец продолжился, только движения изменились. Уэнсдей затопило эмоциями, которые рвали крышу — но такой род сумасшествия оказался неожиданно приятным. И ей стоило многих усилий остановиться и вынырнуть из этого сладкого безумия. Ксавье выглядел совершенно ошалевшим, когда она, отстранившись первой, изучающе воззрилась на него снизу вверх. Убедившись, что бедняга не в силах вымолвить не слова, Уэнсдей поинтересовалась, пряча бурю чувств за сухой, почти деловой интонацией: — Мне сбавить обороты? Этот вопрос послужил щелчком, выведшим Ксавье из ступора. Не успела Уэнсдей моргнуть, как он снова наклонился к ней, перехватывая инициативу. Его губы горели, и он сам, кажется, тоже. Уэнсдей почти готова была признать, что тает в его объятиях, несмотря на ужасную шаблонность этой фразы. Нет, в поцелуях определённо таилось что-то, цепляющее не меньше, чем изучение трупов в морге или раскапывание могил. Отдышавшись, она заметила: — Ты так и не ответил, хочешь ли пожить у нас. На лице Ксавье проступила странная улыбка: трепетно-нежная и немного безумная, потому что он явно не пришёл в себя. — Ты ещё спрашиваешь, моя милая Уэнни… Девочка мечты. — Только я злая девочка, — сказала Уэнсдей, отчаянно ища во взгляде Ксавье подтверждение тому, что это его не оттолкнёт. И что он не станет спорить или пытаться её изменить. — Злая девочка мечты, прекрасно. Прежде у Ксавье получалось коснуться души Уэнсдей через картины, на которых он изображал её, но сегодня он сумел проникнуть в самое сердце. — Знаешь что? — вдруг спросила она, ловя себя на давно забытом чувстве. — У меня появилось нестерпимое желание сесть за печатную машинку и записать пару сцен. Прямо сейчас! — Ну, тогда вперёд, — подмигнул Ксавье, который знал как никто другой, каково это — внезапно настигнувшее вдохновение.

***

Мистер Черити стоял в отдалении, скрываясь среди кустарников, уже покрывшихся молодой листвой. Он не пытался высмотреть, что происходит внутри флигеля, просто терпеливо ожидал. У его ног примостился Вещь, в нетерпении переступавший с пальца на палец. Когда дверь флигеля распахнулась и Уэнсдей вышла одна, оба наблюдателя напряжённо замерли. Но в следующий же миг показался и Ксавье — с таким блаженным лицом, что все сомнения тут же отпали. А когда он, нагнав Уэнсдей, взял её за руку, и она осторожно сжала его пальцы в ответ, Вещь торжествующе подскочил и перекувырнулся в воздухе. Мистер Черити присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Кажется, хоть что-то хорошее за этот семестр я всё-таки сумел устроить. С этим Вещь бы поспорил: он считал, что на счету директора куда больше заслуг. Но поскольку подбодрить словами возможности не имелось, Вещь просто раскрыл ладонь, надеясь, что мистер Черити поймёт призыв. И тот понял, дав ему «пять».