Всего лишь человек

Нил считал, что Бетси несправедливо поступила с ним. Он не ненавидел ее за такой отвратительный поступок, но не мог отрицать, что совершенное ею повлияло на него. Предпочел бы он не знать? И да, и нет. Он хотел знать все, что касается Эндрю, но не хотел знать того, что заставит настолько радикально изменить свое отношение. Он ненавидел себя за то, что испытывал жалость к Эндрю. Ненавидел себя за то, что не может касаться его так же, как прежде. Не может не думать, не может не видеть следы, которые уже давно прошли, не может заставить себя не осторожничать и не избегать человека, который стал центром его Вселенной. Эндрю был его гребанным миром, который не разрушится от простого дуновения, от невзначай брошенных слов, потому что Эндрю Миньярд – сильная и непробиваемая стена. Но теперь Нил смотрел на Эндрю и видел слабого ребенка, требующего защиты и вооружившегося всем, чем только можно, чтобы держать других людей на расстоянии. Потому что боялся. И Нил ненавидел себя за то, что видел это. За то, что его уверенность в Эндрю пошатнулась, и теперь он почувствовал себя более ответственным. Тем, кому надо защищать, а не кого следует защищать. Нил злился на Бести из-за этого. Он боялся той правды, что на него обрушилась, и старался не думать, уйдет ли от него Эндрю, потому что Миньярд не искал защиты. Не искал жалости. А Нил не мог перестать ее испытывать, потому что Эндрю – самое ценное, что у него было. И, если бы он мог, он обернул бы Эндрю самой плотной пузырчатой пленкой для самых хрупких и важных вещей, потому что дать Эндрю любовь и заботу сложно, когда он в ней не нуждается. Наверное. Нил считал, что именно это Эндрю и надо. Это был вечер пятницы, когда жизнь Нила в очередной раз разделилась на до и после. В тот вечер стояла такая духота, что все окна в комнате Эндрю были открыты настежь, и Нил даже оставил дверь незапертой, позволяя воздуху циркулировать и выветривать остатки сигаретного дыма. Недавно он стал подумывать о том, чтобы бросить курить вовсе – в легких скапливалось слишком много мокроты, и она вязкой жижей застревала в горле, мешая играть в экси и выкладываться на все сто процентов. Кевин ничего ему не говорил, даже не намекал – Нил старался играть лучше, не щадил себя, и частый кашель скорее просто действовал на нервы капитану Лисов. Эндрю ушел на терапию к Бетси пару часов назад, и они вроде как говорили о том, чтобы вернуться в дом в Колумбии и остаться там на пару дней, просто чтобы передохнуть во время летней сессии. Но ни к чему определенному не пришли. Нил вдруг стал замечать за собой странную тягу к Пальметто. Здесь было очень много пляжей, и воздух летом был сильно пропитан солью и морем. Странно, но Нила тянуло к морю. Казалось, после пережитого, после ощущения склизкого обугленного мяса тела матери его должно было воротить от моря, от влажного песка и холодных волн. Но ничего из этого не беспокоило его. Он рвался к тому месту, что причиняло ему физическую боль, и не собирался останавливаться, словно бы пытался вернуться к прошлому или ощутить какое-то позабытое чувство. Ему было страшно. Ему было интересно. Ему нужно было быть там и чувствовать, как жизнь протекает мимо него в такие моменты, как каждого человека поглощает рутина и дела, как они живут, а он тут – стоит недалеко от горящей машины, вслушивается в треск металла и ловит огненные блики на влажном песке. Зарывает кости матери, которая по-своему заботилась о нем и пыталась спасти, и сжимает пальцами колючий песок. Недавно он был на приеме у Бетси просто потому, что так надо. Он снова отказался от горячего шоколада и отвечал на вопросы глупого анкетирования, слушал, какая странная когда-то у Би была практика в университете, и мысленно прибавлял женщине десять очков за скуку. Пока она неожиданно не сказала, что Нил снова начал убегать. Джостен не особо понял, о чем она говорила, пока поздней ночью, стоя босым в морской воде, не получил сообщение от Эндрю «где ты?». Нил уставился на темную воду, окружающую голые стопы, потом на черный горизонт, не различая ничего. Тогда он будто заново взглянул на ситуацию со своими побегами к морю, к длинным прогулкам после и поиску новых мест, в которых он никогда не был. Он оправдывал себя тем, что ему было интересно – Нил не строил иллюзий, что они с Эндрю останутся в Пальметто до скончания жизни. Хотя это было бы даже иронично – новая история Нила закончилась там, где и началась. Нет, определенно нет. Пальметто достоин такой чести, но данное Ичиро слово надо было сдержать, и Джостен уже думал, как отправится в Бостон, с какими трудностями они с Эндрю могут столкнуться и где им жить. Потому что его жизнь была бессмыслена без Миньярда, и они явно негласно договорились, что пока друг другу не наскучат, будут идти вместе. Нил сомневался, что такое вообще когда-то станет возможным. Слова Бести стали отправной точкой. Они не поменяли в жизни Нила ничего в первые дни, пока он не сбежал снова. И тогда он впервые подумал, что это был побег. Не прогулка, не пробежка, не брошенное Эндрю «я скоро вернусь». Он остановился посреди безлюдной дороги в одиннадцать ночи и понял, что Би оказалась права. Нил продолжал тянуть за собой свое прошлое и то, что оставило шрамы не только на его теле, но и сердце, боясь, что все это было именно тем, что удерживало Эндрю рядом с ним и делало самого Нила таким интересным. Нил не отличался большим сочувствием и понимаем – пережитое сделало его колючим и жестким, не терпящим слабостей и ищущим возможности превратить чью-то слабость в свое оружие. Они с Эндрю были одинаковыми. По-разному изуродованными, но одинаковыми. Он думал. Ему правда так казалось. - Нил, я бы хотела с тобой поговорить. – Голос Би был мягким и тихим. Нил до сих пор помнил, как сильно он напрягся, и шея из-за этого отозвалась болью. Но он задержался, позволяя психиатру закончить. – Твое поведение очень напоминает то, что было на первом курсе. И это нормально, ты же знаешь. Пока ты продолжаешь оставлять рану открытой, она будет гноиться. - Давайте без ваших метафор, - фыркнул Нил, скрещивая руки на груди. – Переходите сразу к делу. У меня тренировка. - Ты же понимаешь, что твое поведение отражается не только на тебе. – Нил нахмурился, пытаясь прикинуть, как его поведение влияет на команду. Кроме продолжающихся громких интервью, тут уж он ничего не мог поделать. – Эндрю… как бы сказать. Ты же помнишь, как сильно он защищал Аарона? Или Кевина? – Нил медленно кивнул. – Сейчас его потребность в опеке перешла на тебя, и это не то, из-за чего тебе стоит беспокоиться. Но в решении других проблем ему нужен кто-то, кто будет постоянно рядом. Нил сильнее нахмурился. - Ему нужен человек, который не пропадет, Нил. Который покажет ему, что другим людям можно доверять, потому что на его стороне есть такой человек. – Бетси звонко постучала по кружке ногтями, заставляя парня опустить взгляд. – Он доверяет тебе. И только тебе. Пожалуйста, будь осторожен с этим, ладно? Ты единственный, кого я могу попросить об этом. Нил все еще не понимал, почему он. Почему не Аарон – родной брат, способный восстановить эту доверительную связь, пользуясь небольшим преимуществом – кровным родством. Разве то, что они в прямом смысле убили людей друг за друга, не являлось лучшим доказательством? Но Би будто решает добить его. Нил до сих пор думает, что он был бы не против привлечь ее к уголовной ответственности, только не из-за того, что было внутри, а потому что она насильно изменила его. Потому что оставила терзаться и красиво перекинула ответственность на Нила, когда, на самом деле, не оставила ему выбора. В тот же вечер Нил получает от нее несколько коротких голосовых. Он ушел на кухню, чтобы достать себе из холодильника молоко и хоть как-то спастись от жары, когда телефон стал разрываться от сообщений. Би. Прислала ему голосовые. Откуда у нее вообще номер его нового сотового? Первые пять минут он тупо смотрит на уведомления, потом открывает и с раздраженным цоканьем включает первое. Это не она. Вообще не голос Бести. Низкий и спокойный тембр Эндрю он узнает всегда, при любых обстоятельствах, и потом удивленно отодвигает телефон от лица, моргает, и смотрит еще раз, пока голос Миньярда наполняет пустую кухню. Где-то из старой комнаты Нила слышится копошение, и Нил вовремя вспоминает, что Аарон никуда не уходил. Наушники. Да, ему нужны наушники. Джостен слишком быстро хватает их со своей тумбы, едва не рвет, пока возвращается на кухню, и включает заново. Это обрывок – Нил даже не сможет определить, начало это или уже середина, потому что Эндрю рассказывает о своем детстве, своих семи годах, когда жизнь уже была наполнена невыносимым дерьмом и его уже касался приемный отец… Нил выдернул наушники. Кинул телефон на стол. Что. За. Нахуй. Джостен уставился на свой телефон так, будто на нем было полно бубонов и он сам скоро покроется этими смертельными болячками. Он чувствовал себя так, отвратительно и грязно, словно насильно залез в кожу Эндрю, открыл дверцу в душу – в самое укромное место – и подсмотрел. Пускай всего на пять минут, но этого времени хватило Нилу, чтобы поставить себя в ряд с кем-то вроде Дрейка. Эндрю не рассказывал ему. И вряд ли потому, что Джостен сам не интересовался, а Бетси – просто мразь, потому что проворачивать подобное – мерзко. Телефон снова подает признаки жизни, и Нил с ненавистью берет его, думая, что вот сейчас напишет ей и заставит пожалеть. Но никогда не расскажет Эндрю об этом, потому что Нил не мог разрушить то малое чувство комфорта и безопасности, что Нил мог ему дать. «я ХОЧУ, чтобы ты прослушал это» Нилу бы очень хотелось верить, что это написал Эндрю. Вот просто застукал Би, выхватил телефон и написал ему это, но сообщения Эндрю всегда отличаются правильностью, краткостью и содержательностью. Он бы никогда не написал капсом, потому что даже в конце самого простого и короткого слова ставит точку. Нил знает, как это бы выглядело от Эндрю: «Прослушай.» И, черт, он бы так хотел, чтобы это был Эндрю, его Эндрю, который всегда мыслит на шаг вперед. Но его доверие Бетси было явно выше, чем полагала сама женщина, потому что ему пришло еще несколько сообщений, записанных явно ранее. Блядство. Нил поджимает губы, ощущая себя преданным вместо Эндрю. Он был уверен, что психиатр явно не отправит это больше никому, и Би не сомневалась, что Нил не станет распространяться о том, что он услышит, потому что он дорожит Эндрю. Нет, все же Нил ненавидел Бетси. Потому что в тот момент своей жизни – когда он нажал на play – он понимал, что предает Миньярда. Царапал свои запястья до крови, снимал наушники каждые несколько первых секунд, бродил по комнате и взвешивал. Он знал, что это должно поменять все, и Бетси явно пыталась хотя бы так на него воздействовать, потому что Нил не собирался ходить на терапии, но, блять, вы серьезно? Это был все тот же летний пятничный вечер. Нил стоял на кухне в общежитии, рядом теплело молоко, и кружка покрылась сильным конденсатом. Вокруг расплылась прозрачная лужа, кто-то из «Лисов» вернулся и поприветствовал его. Нил ничего не слышал. Голос Эндрю звучал в ушах так громко, что Нил мог бы оглохнуть, хотя и наушники, и телефон, и пожелания Бетси сдохнуть – все лежало на столе. Джостен спустя пять дней решит удалить свою угрозу, хотя Би прочитала его сообщение той же ночью, но ничего не ответила. Нил стоял и смотрел в пол, потому что, стоило ему поднять взгляд, он казался таким тяжелым, что снова падал на пол. Его руки висели и были слишком слабыми, как будто в них перестала поступать кровь, и он на пробу попытался пошевелить хотя бы пальцем – это было тяжело и больно. Ему было тяжело и больно, и резкий вдох вышел сдавленным, со свистом, удушающим. Нил сам не понял, напоминало ли это всхлип или что-то внутри него умерло и просто вырвалось наружу. Но он продолжал стоять еще какое-то время – видимо, слишком долго, потому что успел вернуться Эндрю и застать его таким: опустошенным и разбитым. - И что это? Нил среагировал на голос и понял, что ему действительно хотелось плакать. Впервые в жизни ему хотелось разреветься, как маленькому ребенку. Несмотря на все то дерьмо, которое когда-то произошло с ним, он не ощущал себя настолько беспомощным и слабым. А Эндрю…Он выглядел спокойным, привычно безэмоциональным, словно не он сегодня был у психиатра и не он рассказывал о тех ублюдках, которые сотворили с ним такое. Нил не знал. Не знал, что можно почувствовать себя таким бесполезным и сбитым с толку. Он не знал, что Эндрю ненавидел свои шрамы, потому что наносил их не как воспоминание, а как попытку выжить, как бы смешно это ни звучало. Как что-то еще более болезненное, чем то, что творилось в груди. Он прятал их под повязками, не боясь осуждения общества, но боясь собственных чувств, которые они вызывали, боясь ощутить те мерзкие прикосновения Дрейка. Вспомнить, как его голос звучал прямо у его уха и как сильно дрожало тело Эндрю под его руками. Он боялся видеть их и вспоминать, как Пруст заставлял разглядывать каждый, проходиться по дням, словно по фотоальбому. Как рассматривал, вжимая Эндрю в матрас и говоря, насколько Эндрю отвратительный и слабый – ломать Эндрю было легче, когда тот представлял из себя безвольную куклу, накаченную таблетками. Нил бы сейчас отправился к этой суке, если бы Пруст не смотал удочки, как только Эндрю выписали. Правда, Джостен не был уверен, что подобное может остановить его. - Нил. – Джостен поднимает взгляд, но глаза – влажные от теплых слез. Эндрю никогда не снимает повязки. Будь то тренировки или сон, он всегда меняет их, смотря только вперед и никогда не опуская взгляд. Одно исключение: душ, когда изуродованную кожу надо было мыть. Нил думал, что это напоминание о слабости, о том, что Эндрю ничего не мог поделать с тем, что творилось тогда, но никак не о том, что это боль. Глубокая и кровавая боль, которая когда-то была спасением, но стала очередной тяжкой ношей. - Извини, - Нил отшатывается. Не потому, что ему противно. Потому что страшно напоминать, давать лишний повод вспомнить. – Я просто…черт, извини, то есть… - Нил делает шаг назад, когда пальцы Эндрю тянутся к нему. Миньярд даже не успел спросить, да или нет, а Нил уже чувствует себя ужасно. Эндрю не ненавидит объятия, как думал Нил. И у него не была вытравлена потребность обниматься, просто он не мог. Он чувствовал себя в клетке, когда теплая кожа другого человека прижималась к его, потому что единственное, когда подобное происходило – пьяные объятия-удушения от Дрейка, после которых он прижимался к его спине влажной потной кожей и насиловал, насиловал, насиловал, пока Эндрю впивался в его предплечья, плечи, чтобы вырываться, но лишь зарабатывал новые синяки и раны. Он был слишком маленьким и слабым, а Дрейк – высоким и сильным. Эндрю ненавидел себя, свое тело, свою кожу. Он не понимал, почему Нил может относиться к нему хорошо, и не считал себя тем, кто должен получать такое хорошее отношение. Эндрю не понимал, почему Нил оставался рядом, почему спрашивал и заботился. Ему вполне было комфортно находиться в том холодном коконе, который окружал его на протяжении многих лет. Он привык, что единственное тепло, которое он может чувствовать – кровь со стертых костяшек, дышать только сигаретным дымом и слышать, какой он урод. Это нормально. Это его жизнь. Нил сжал столешницу так сильно, что пальцы стали болезненно белыми. Ему так хотелось обнять Эндрю, коснуться и подарить то тепло, которое заслуживал Эндрю. Но после услышанного он едва ли мог заставить себя поцеловать Миньярда и не думать, о чем тот может вспоминать. Навряд ли сможет спрашивать, можно ли остаться в его постели и коснуться руки, потому что Пруст любил пережимать запястья Эндрю и оставлять на них следы, а Нил…Никогда не сможет теперь даже засоса оставить. - Эндрю, знаешь, ты…ты просто замечательный. - Ты головой ударился? – Морщится парень, и Нил поджимает губы. Он готов был отдать все то немногое, что у него было, лишь бы человек перед ним смог почувствовать себя лучше, побороть и навсегда избавиться от того, что его мучало каждую ночь во снах. Не просыпаться от каждого шороха, не засыпать, только когда спина почувствует твердую стену и не подарит фантомное чувство безопасности. - Да, - рассеянно кивает Нил, - наверное. Но я просто хочу, чтобы ты знал, насколько ты…боже, даже слов таких нет. - Если ты не перестанешь, я позвоню Эбби. – Эндрю склоняет голову, с прищуром смотрит на Нила и уходит в их комнату, чтобы оставить телефон и ключи от машины. Они не разговаривали в тот вечер вообще. После Би Эндрю всегда был немного более расслаблен, чем обычно, и Нил впервые понимает, что это не от усталости, а от рефлексии. Миньярд старался сосредоточиться на терапии и помощи, которую ему оказывала Би своими советами и более осторожным и мягким подходом, в отличие от Пруста. Она помогала, старалась окружить травмы Эндрю поволокой заботы и трепета, в то время как Пруст сильнее вбивал гвозди в еще не затянувшиеся раны, делая их глубже и болезненнее. Нил просидел всю ночь около Миньярда в кресле-мешке. Они оба не собирались идти спать. И не могли даже заставить себя лечь, потому что начинать новый день надо было не с мерзкими мыслями, а хотя бы с проблесками надежды. Нил щурился в полутьме и рассматривал Эндрю, скользил внимательным взглядом по его лицу, ставшему слишком бледным в лунном свете, его темным ресницам, что отбрасывали тени на выразительные скулы. Горбинку на носу – наверняка Эндрю ни раз ломали его, но Миньярд по-прежнему оставался прекрасным. Каждая его родинка, каждая мелкая веснушка были самыми красивыми, что когда-либо видел Нил. Его маленькие белые шрамы на шее и ключицах, его выразительные дорожки вен на руках, его пальцы. И Нил искренне не понимал, как кто-то может называть Эндрю уродом. Плевать, в каком значении. Как кто-то может называть его монстром, когда единственный, к кому Эндрю никогда не испытывал жалости и сочувствия, это к самому себе. Он помогал Мэтту, он защищал Аарона, он оберегал Кевина, он мог защитить остальных Лисов – навряд ли они когда-либо это замечали. Он защищал Нила. Он единственный дал ему дом, место, в котором Нил мог быть в безопасности. Дал ему свободу, людей, ставших семьей, и никогда не лишал права выбора. Подарил ему мечту, принимая условия Нила и оставаясь с ним в экси, в то время как сам находил этот спорт глупым и бессмысленным. Наверное, Эндрю не понять, чтó видит Нил в экси, но Джостен не против показать, не против дать почувствовать, чтó чувствует он, когда упускает нападающего и знает, что может положиться на своего вратаря. Чтó чувствует, когда забивает и поворачивается к Эндрю, чтобы увидеть его безразличие и понять, что все, что Нилу когда-либо нужно было для счастья, у него уже есть. Нил ненавидел себя за то, что не может все исправить. По крайней мере, сейчас. Он понимал, как много времени потребуется просто на то, чтобы они оба теперь не думали о прошлом и могли сосредоточиться на настоящем, друг на друге. - Ты снова пялишься, Нил, - выдыхает Эндрю и поднимает на Джостена взгляд. За окном медленно поднималось солнце, и вечерняя прохлада сменялась густой духотой. – Что происходит? - Ничего? – Парень наклонил голову, любуясь фигурой Эндрю в мягких солнечных лучах. Они действительно просидели так до самого утра, и ощущения от реальности казались странными. Джостен едва заметно улыбнулся, по телу разливалась усталость, и боль противными змеями ползала под кожей. Но Нил готов был просидеть еще несколько часов, не заботясь о ворочающемся Кевине и громко болтающем Ники за стенкой – разница с Эриком была в два часа, и Нил подумает позже, почему они разговаривают так поздно. Или так рано. - Лжешь, - Эндрю прячет зевок в кулаке. – Ты еще со вчерашнего вечера ведешь себя странно. - Я всегда странный. – Брови Нила выгибаются, когда Эндрю трет глаза и пытается сосредоточиться на собственных мыслях и словах, понять слова Нила и выдать какой-то ответ. Он устал. Очень устал. И на сон у них осталось не так много времени, если они решат поехать в Колумбию. Странно, но Нил впервые подумал, что Эндрю мягкий и нежный. Вот такой, растрепанный и вымотанный, потирающий лицо и отгоняющий сонливость – он выглядел таким хрупким, нуждающимся в заботе, потому что никто и никогда не заботился об Эндрю. И выразительные мышцы на руках, крепкая грудь и показавшийся уголок пресса не могли снова сделать Эндрю непрошибаемым и бесконечно сильным. Он сильный, очень сильный – Нил не будет отрицать в нем тот невероятный стержень, который помогал Эндрю все это время держаться на плаву. Но даже он начал ломаться, и Нил боялся, что не успеет. Боже, Бетси, что ты наделала? - Эндрю. Миньярд в упор смотрел на Нила, ожидая дальнейших слов. Но Джостен молчал, как будто не мог подобраться к какой-то теме. - Блять, Нил, сделай одолжение и роди уже. Нилу хотелось спросить столько всего. От простого «как ты?» до «хочешь, я принесу тебе мороженное?». Ему так много нужно было сделать, чтобы сделать жизнь Эндрю – человека, которым он дорожит – легче, чтобы у Эндрю был хотя бы один хороший день, когда он не будет вспоминать о прошлом, когда не будет думать, а зачем и почему, когда сможет просто насладиться тем, что Нил готов ему дать. Потому что в голове до сих пор звучит хриплое и откровенное: Я никогда не был счастлив. Не было ни дня, когда я был бы благодарен за то, что появился. Я не хочу открывать глаза. Не хочу встречать новый день. Я хочу просто разлагаться в кровати, как старый цветок. Эндрю замолкает на миг. Блять, я что, сравнил себя с цветком? Это явно дурное влияние Нила. - Эндрю, чего бы ты сейчас хотел? – Миньярд смотрит так, словно Нил хорошенько приложился головой обо что-то очень и очень тяжелое. - Чтобы ты перестал вести себя так. - Я серьезно, Эндрю. – Нил нервно кусает губы, ковыряя ногтями кожу и ожидая ответа. И Эндрю видит, насколько это важно для Джостена, поэтому не понимает еще больше и хмурится. Ему ничего не хотелось. От слова совсем. Наверное, просто продолжать сидеть вот так, дыша через раз и чувствуя пульсирующую боль в затылке. - Хочу торт. - Торт? – Нил удивляется всего на миг, а после тихо смеется, обнажая зубы в улыбке. - Да, шоколадный. Можно еще полить его сиропом. - Я боюсь представить, как сильно сведет у тебя зубы. - Я ответил. Теперь ответь ты. Что происходит? – Нил задумчиво опустил взгляд в пол. – У меня не так много терпения, чтобы анализировать тебя и понимать причину. Упрости мне задачу и просто ответь. Честно, Нил. - Что происходит? – Эндрю медленно кивает. Голова кажется невероятно тяжелой. – Все очень просто: я постепенно начинаю понимать, насколько ты мне важен. Так что дай мне немного времени свыкнуться с этим и просто подожди.