Какой же ты тупой, Дазай

«От всей души прошу прощения за беспорядок, вернусь вечером, не пиши мне. Целую, твой Дазай-кун :) » Фёдор стоял посреди ванной комнаты и держал в руках маленькую, оборванную и местами запачканную записку, быстро читая про себя. Точнее, пытаясь. Японские иероглифы были донельзя кривыми и в местах не прописанные, из-за чего Достоевский щурился, будто это поможет разобрать дазаевый почерк. Самое понятное здесь был только смайлик в конце. Но, в целом, он понял, о чём шла речь. Ну а о чём может идти речь? После ночных разборок с организациями он приходит и обнаруживает, что Дазая нет дома. Надумав, что этот болван задерживается на работе, Фёдор идёт в ванную и попутно берёт телефон в руки, планируя написать и узнать где тот опять шляется. Но, заходя в комнату, он лишь лицезреет безобразную картину: все ящики открыты и грубо перерыты, словно в них что-то искали. В мусорке были окровавленные куски марли, а в раковине уже застывшая кровь. Её, кажется, пытались отмыть. На стиральной машине лежал тот самый вырванный лист, а слева нелепо брошена ручка. Осаму явно всё делал в огромной спешке, чтобы уйти из дома раньше прихода Фёдора. И вот он стоит и устало потирает переносицу, на выдохе говоря: «Опять.»

***

Электронные часы показывают 02:48. В большой спальне, в темноте, лежит брюнет и ждёт. Ждёт Дазая. «…вернусь вечером…» Да нихрена! Достоевский сегодня один наводил порядок в ванной, один отсыпался дневным сном, один ужинал и сейчас он лежит и ждёт какого-то придурка в одиночестве вместо того, чтобы закрыть глаза и уснуть. Не то, что бы его угнетало одиночество, заставляя грустить. Просто он был безумно недоволен, что в квартире на двоих он, блять, один. Сдавшись, что Осаму он пока что не увидит, Фёдор со вздохом сел и включил прикроватную лампу, беря в руки книгу и интуитивно открывая на нужной странице. Он облокотился на изголовье кровати и, только начиная читать, расслабился и уже начал погружаться в сюжет. Но тут до его слуха донеслось, как кто-то дёргает ручку входной двери. Безуспешно. Забавно, на что он надеялся? Фёдор смотрит на закрытую дверь в спальне и ждёт дальнейших действий. Проходит десять секунд с попытки открыть дверь сразу, и снова появляются звуки, только теперь поворота ключа. Зашёл. Достоевский тихо откладывает книгу и скрещивает руки на груди. Несколько громких шагов в коридорной темноте и вот он, тот самый. — Ой, привет, Дос-кун. Почему не спим? — Дазай нелепо улыбается, стоя в проёме, — чего молчи-ишь? Ты зол? Ну не зли-ись! — Дазай подходит к кровати и садиться на край. Теперь, при освещении и вблизи, его видно куда лучше. Синяки, глупая ухмылка и тошнотворный взгляд — ничего нового. — Дыхни. Дазай удивлённо проморгался, а потом драматично схватился за рубашку, в месте расположения сердца. — Что, Дос-кун?! Как ты можешь так думать про меня? Разве я похож на пьяницу? — Дазай говорил громко, в местах протягивая гласные звуки, заставляя собеседника поморщиться. — Пожалуй, ты прав. Всё такой же гад, — отворачивается Фёдор и двигается, давая место сесть. — Приятно слышать, как бальзам на душу, — вскидывает руками Дазай, а после заводит их за голову, облокачиваясь на спинку кровати. Достоевский садится почти напротив Дазая, чтобы видеть его и контролировать любые изменения. — Ты под наркотиками? — он щурится и внимательно смотрит в глаза напротив. Он берёт Дазая за подбородок и направляет на свет, чтобы рассмотреть зрачки. Дазай лишь нервно улыбается, отводя взгляд. — Нет-нет, я в полном порядке. Ты мне не доверяешь? Аргх! — начал отнекиваться Дазай, а потом резко замолчал, когда его грубо отпустили, не добившись информации. Через две секунды он уже был готов начать болтать снова: Ха-ха, Дост-кун, чего ты хочешь, я же не пропал насовсем, просто задержался! Пора уже привыкать, ха-ха. — Мне не до шуток, Дазай. Где ты был? Ты написал, что придёшь вечером. Уже три ночи! И что за беспорядок ты устроил? — О-ой, Дост-кун! Я готовил для нас двоих и случайно порезался, а потом меня вызвали срочно по делам и я ничего не успел! И вообще, понимаешь- — Не заговаривал мне зубы, — прорычал Достоевский, немного отстраняясь от Дазая. — Что случилось? У тебя нет никаких доказательств, что ты что-то там готовил и ты прекрасно это понимаешь. Плюс от случайного пореза не будет столько крови, сколько было в раковине, это если ещё учитывать, что ты пытался её отмыть. Агентство заканчивает работу около 19 вроде, я не помню. Ты видел время? Что за вырванные записки? Что за бред ты несёшь, как вошёл? Такой обладатель ума, как ты, не стал бы лепить такие глупые отмазки такому, как мне. Ты думаешь, что от меня что-то скроешь? — Фёдор пытался говорить холодно, будто ему всё равно, но он всё быстрее и быстрее начинал заводиться в словах, что на него не похоже, сопровождая всё это недовольным, убийственным взглядом, — Я чувствую запах табака, виски и свежих бинтов, Дазай. А ещё я очень тонко чувствую огромную фальшь, поэтому иди с чистой кровати в душ и мы поговорим. — Дост-ку- — Я всё сказал.

***

Спустя 10 минут Дазай подошёл к кровати снова, только теперь с влажными волосами и в другой одежде: футболка, которая была слишком велика для его тела, и домашние штаны, которые тоже, впрочем, нормально не сидели. Он сел рядом с читающим Фёдором и хотел уже лечь, стараясь не привлекать внимания. Конечно же, это не сработает. — Итак, — Фёдор отложил книгу, — Кто-то решил, что можно превратить ванную комнату в кровавое мессиво, пропасть до трёх ночи, а потом просто лечь спать, будто ничего и не было. Так? — Достоевский говорит абсолютно спокойно, в своей манере, сладко расстягивая слова. Как и полагается демонам, вроде него. — Так.? — Так. И, выходит, этот кто-то не собирается объяснять, что произошло. Так? — Так. — Угу. Достоевский вдруг встал и, под непонимающим взглядом Дазая, сел на его выпрямленные ноги, смотря тому в глаза. Кажется, тот был, мягко говоря, в шоке. Понятно, Фёдор хотел его немного обездвижить. Если сравнивать то, что он всё-таки хилый по сравнению с Дазаем, то всё равно сейчас он оказывается сильнее, садясь сверху, потому что, в отличие от вышеупомянутого, он, во-первых, не хотел спать, во-вторых, он трезв во всех смыслах и рассудителен. А Дазай… А про него и говорить, если честно, нечего. Тут всё на лицо. — Снимай бинты. Осаму резко поднял на него непонимающие глаза, пытаясь понять, что ему только что сказали. Комментировать то, что на нём сидят, он не стал. — Что? Фёдор почувствовал, как Осаму под ним слабо дёрнулся, но виду подавать не стал. Всё ещё раскроется. — Ахаха, Дост-кун, ты чего? — Дазай нервно рассмеялся, протянул ладонь к щеке Достоевского и потянулся к бледным губам. Тот лишь быстро отвернулся, одарив Осаму грозным взглядом, убирая чужую руку. — Не надо мне льстить и подлизываться, — Достоевский немного прислонил палец к губам Дазая, показывая, что нежности ему сейчас не нужны, — Снимай, говорю. Или это сделаю я. Осаму неуверенно заёрзал и, поняв, что его полностью раскусили, сдался, начиная выбираться из-под Достоевского. — Стоп-стоп-стоп, — Фёдор взял тонкие забинтованные запястья и, подняв, зафиксировал их над головой Дазая, блокируя движения. Кажется, у Осаму пошёл пот. — Э-эй, ха-ха, так не пойдёт. А если я обижусь? Дост-кун. Но «Дост-кун» не слушал. Он зацепил маленький узел, припрятанный в одном из слоёв бинтов, и потянул. Теперь разматывать куда проще — просто по кругу снимаешь с руки. Правда, немного трудно это делать, когда рука, да и в принципе всё тело под тобой нервно и с усилием дёргается. — О-па. Что это тут? — Достоевский провёл пальцем по полностью оголённой руке, тревожа свежие раны, которые как по линейке лежали на давних шрамах. Кареглазый зашипел, жмурясь, пытаясь выпустить руки из-под чужих холодных. Его начало тошнить. То ли от пьянки, то ли от боли, то ли от безвыходности ситуации. Хотелось просто потерять сознание и проснуться через… Лучше вообще не просыпаться. Всё медленно выходит из-под контроля Дазая. Карты раскрыты — он проиграл. Но ещё не конец — так надеется Дазай, по крайней мере. Фёдор ещё не знает всей ситуации: что произошло утром на самом деле и где он был. Но если смотреть на прямо сейчас происходящую ситуацию, возникает вопрос: что будет дальше? Даже два: что делать? Конечно, Достоевский сейчас играет на эмоциях, а после Дазая ждёт что-то не очень хорошее. Для него так точно. — Очень красиво, Дазай. Да смотрю ты — перфекционист. Совсем на тебя не похоже, — Фёдор держал руки правой рукой, левой поглаживая лицо от виска до подбородка, — Дазай, ты помнишь правила наших отношений? — «Не скрывать, не врать, не прятать» Дазай никогда не понимал конкретность этих слов. Нет, смысл есть. Он имеет ввиду, что всё это является одним и тем же, только другими словами. Может, так красивее? — Хорошо. Если нарушить это, то чем оно фактически будет являться? — Преступлением. — Что следует за преступлением? — Наказание. — И снова верно, Дазай. Достоевский убрал руки, обдумывая ближайшее будущее, но продолжил сидеть, не давая сбежать. Ох, если бы. Дазай, воспользовавшись этим, резко толкнул Фёдора и быстро побежал прочь из комнаты, закрывая дверь, чуть ли не путаясь в своих же бинтах на полу. Достоевский не хуже — он аналогично среагировал и выбежал следом, следя, чтобы тот не покинул квартиру. Застав Осаму в гостиной, он начал медленно двигаться в его сторону, плавно ходя вправо и влево, стараясь завести в угол. Так и случилось. Осаму нервно отступал, поглядывая на Фёдора и куда-то за него, ища и анализируя выход. Но нет. Достоевский полностью преграждает путь. Даже если он сейчас резко рванёт, то его быстро перехватят. Оставалось только потихоньку двигаться назад, пока парень не почувствовал стены. — Дазай, это было глупо и абсолютно бессмысленно, — Достоевский взял Дазая за запястье и потащил за собой, игнорируя, что он делает больно. Но Осаму не поддавался. Он просто сел на пол, брыкаясь и отказываясь куда-либо идти. Тогда Фёдор, тяжело вздохнув, встал напротив Дазая и начал изучающе смотреть на него, прикусив большой палец. Он о чём-то думал. Осаму вдруг почувствовал, что его снова толкнули, только не вверх, вытягивая за собой, а на пол. Фёдор снова присел возле Дазая, улыбаясь. Он сел на него, придерживая правым коленом левую руку Дазая; ту, что Достоевский размотал ранее. Сейчас его руки были свободны, в отличие от Дазая, что под ним. Ну ладно, правая рука Осаму была не сдержана, но что он ею сделает? — Где ты был? Тишина. — Молчишь? Дазай, это не в первый раз уже. Помнишь, как всё закончилось? Осаму медленно кивнул, отводя взгляд.

***

Четыре месяца назад Достоевский впервые застал Дазая в крови. Он сидел в ванной и лезвием от бритвы рисовал себе кровавые полосы. Кровь скатывалась или очень быстро, окрашивая остывшую воду, или через время, что бесило Дазая. Всё зависело от глубины пореза. Он не сразу заметил вошедшего. Его взгляд был мутный, голова уже не держалась, будто он сейчас уснёт. Но он лишь продолжал заниматься своим делом, бормоча что-то. «Я не человек» «Я не заслужил» «Я виноват» Фёдор бегло оглядел обстановку вокруг, стоя в проходе и скрещивая руки на груди. Странные таблетки, которые он видит впервый раз, потушенные две сигареты — видимо, Осаму курил прямо тут — и прочее: кровь, бинты и очень слабый запах спирта. Достоевский надеется, что это не алкоголь, а дезинфицирующее средство. Хоть и ни того, ни другого не наблюдает. — Дазай? Парень в ванной дёрнулся и остановился, на время заканчивая своё занятие. Он застыл, боясь повернуться к тому, кто его позвал. — Судя по твоей реакции, ты меня услышал. Не соизволишь помочь мне узнать, что тут произошло? Дазай медленно повернулся. На его лице читался ужас. Руки сильно тряслись, лезвие упало в воду. — Д-Дост-кун?.. — шёпотом сказал Дазай, шмыгая носом. — Дазай, сколько пальцев? — сказал Фёдор, подходя к Дазаю и маяча двумя пальцами перед ним. — Что? Ч-четыре? Да? — Угу, верно.. — Фёдор чуть опустился перед Дазаем, чтобы быть на одном уровне. Он заглянул в глаза и оценил бледность. Ну, что сказать. Хуёво. — Вылезай, живее. И сразу в спальню. Осаму быстро выполнил всё, что ему сказали, не огрызаясь и не отшучиваясь. Когда вода смылась, Фёдор брезгливо достал лезвие на дне ванны и кинул в пакет к остальному барахлу: к таблеткам, к красным салфеткам, к старым бинтам. Возвращаясь в комнату, он застал Дазая, который сонно сидел и ждал прихода Достоевского. Ну хоть оделся. — Что произошло? — А? Мм, Дост-кун, тебе не обязательно знать. Русский залез на кровать. — Не думаю, что стоит так отвечать. Даю ещё шанс: что произошло? — Ты же видел. — Да, но почему я это увидел? Мне совсем не нужны раны на твоём теле. Осаму дёрнулся, когда Фёдор затронул эту тему. — Молчишь? Хорошо, — на выдохе сказал Достоевский. Он пальцем показал слезть с кровати, и Дазай послушался, ничего не понимая. Фёдор же встал напротив него и надавил на надплечья, принуждая сесть. Несколько бездумных секунд и Осаму резко чувствует, как в губы утыкается что-то. Что-то большое. Он поднимает взгляд наверх и встречается с холодными глазами. С губ срывается лишь «ну, приступай». Осаму поморщился, отстраняясь, но вдруг чувствует, как его за волосы схватила рука и начала надавливать вперёд, упирая в член. От безвыходности Дазай неохотно открывает рот и мгновенно принимает стояк, что неприятно упирается в горло. Он хрипит, но начинает выполнять свою работу, стараясь подавить тошноту. До слуха еле доносится слабый стон, который доказывает, что он всё делает как нужно. Немного времени и тошноты и вот рот и член теперь объединяет только ниточка слюны, которая тут же рвётся. — Так что произошло? — Дост-кун, я…

***

— Ну помню, и? Зачем тебе вообще информация? Ты её так страстно выпытываешь. Не всё равно ли те- Осаму не договорил, ведь на его горло легла холодная рука, сдавливая. — Всё равно? А ради чего я делаю всё это? Добиваюсь информации, прячу лезвия, покупаю бинты — зачем? Ты такой тупой! — Ч-что? — хрипя, говорит Дазай, царапая руку, что держит его. — Люблю я тебя, дурак. Дазай не понял его. Фраза была на выдохе сказана на родном языке Достоевского. — Повтори. — Дурак ты, говорю, — вернулся на ломанный японский Достоевский, убирая руку, — Ты помнишь, что если я даю последний шанс, то он будет последним, так? Итак, что было в ванной? . . . — Идиот.

***

Жарко. Как же жарко, чёрт возьми. По красному лицу стекают капельки пота, падая с подбородка на ключицы и дальше вниз. Верёвки неприятно натирают запястья, стирая кожу и возобновляя кровоподтеки из незаживших ран. Честно, руки уже затекли. Впрочем, как и всё тело. Неудобно, когда тебя трахает какой-то русский чел, а твои руки у тебя над головой, не давая что-либо сделать. Комнату наполняют только сдержанные стоны. Не думается, что это стоны наслаждения. Потому что адски больно. Больно в заднем проходе, больно на запястьях, больно где-то в груди. В уголках глаз скапливаются слёзы, и Достоевский уверен, это не от секса. Он вытаскивает, наслаждаясь облегчающим стоном Дазая, чувствуя, как тело под ним расслабляется. — Дост-кун. — голос дрожит, — сними. Он про верёвки. — Дазай, ты не ответил на вопрос, — Фёдор наваливается сверху, беря Осаму за подбородок и утягивая в короткий поцелуй. — Дост-кун, — Осаму медленно тянет слова, будто говорит из последних сил. А может так и есть. — Дазай, ничего не даётся так прост- — На могиле я был. Достоевский застыл, а затем медленно улыбнулся. — Интересно. — Был. Потом домой поплёлся, как всегда, — Дазай делает паузу, — и что-то в бар потянуло. — Дальше помнишь? — Мутно. — Ну? Порезы откуда? — Ну… Неприятно стало, захотел подавить. Даже несколькими способами. Потом увлёкся и… Пощёчина. Дазай автоматически дёргает рукой, по привычке хочет приставить ладонь к больному месту. Ах, он всё ещё неподвижен. — Ты такой тупой, Дазай. Шатен поднимает взгляд на Достоевского. Ох, как он сейчас грозен. — «Увлёкся» блять. Ты такой… Дазай не слушает. Японцы не понимают русский. — Понимаешь? — риторический и двухсмысленный вопрос, — живу с самым тупым человеком на планете. Дазай снова не понимает. Но ведь Федя говорит по-японски. — Не решаются так проблемы, Дазай, — он тянется к верёвкам, распутывая, — есть множество других способов, понимаешь? — Например? — Поговорить со мной. Осаму застывает. Он не издаёт ни звука. Ни малейшего. Он молча идёт в душ, следом за Фёдором. Он молча одевается и ложится под одеяло. Он молча отворачивается от Феди, забирая всё одеяло себе, прячась. Глава «Крыс» не нарушает тишину даже на едине с собой, меняя постельное бельё, пока детектив смывает остатки ночи. Он не нарушает тишину, пока Дазай одевается. Он не нарушает тишину, даже когда его одеяло отняли, а партнёр спрятался под ним. Что он прятал? Слёзы?

***

— Дос-кун… — М? Они легли около получаса назад. За окном светлело. Никто не засыпал. — Ты правда любишь меня? Фёдор молчал, нагнетая тревогу. Он забрал всё одеяло с Осаму себе, заставляя того обернуться. На лице его была взволнованность, не за одеяло, конечно же. — Дос- — Как такого тупого полюбить нельзя, а?