Come undone

Доктор Ким пришёл ровно в назначенное время. Тэхён, стоя рядом с Хосоком, вцепился в его локоть, ощущая как от волнения холодеют его руки. — Пришли результаты, — доктор Ким смотрел на листы в своих руках, а потом поднял взгляд на них. Взгляд его был трудно читаемый, казалось, спокойный, почти что безучастный, но у Тэхёна было плохое предчувствие. — Мы делаем всё возможное, но, к сожалению, состояние вашего сына остаётся крайне тяжёлым. Давление остаётся низким, несмотря на инфузионную терапию. Мы начали постоянное введение вазопрессора – норэпинефрина, чтобы поддерживать перфузию органов, — доктор Ким поменял листы местами, на этот раз бегая глазами по тому, что ранее был снизу. — Лабораторные анализы показывают, что уровень лактата растёт – это признак того, что ткани испытывают недостаток кислорода. Дыхательная функция также ухудшается, аппарату приходится работать интенсивнее, чтобы поддерживать нормальный уровень кислорода в крови. Мочеотделение почти прекратилось, это говорит о том, что почки страдают из-за общего состояния организма, — наконец, опустив руки с бумагами, он посмотрел на них. Посмотрел сочувствующе. Тэхён приложил усилие, чтобы не зажмурить глаза и отвернуться, уткнувшись Хосоку в плечо. — Мы продолжаем контролировать все показатели, в том числе анализ крови, свёртываемость, биохимию. К лечению подключены врачи разных специальностей из разных медцентров. Они круглосуточно на связи с нами. Мы постоянно пересматриваем терапию, подбираем комбинации антибиотиков, корректируем дозировки. Делаем всё возможное, — пожилой альфа вздохнул, поправив очки на переносице. — Но я… я должен быть честен с вами: ситуация остаётся критической, и ближайшие часы покажут, сможет ли организм Сэхёна ответить на лечение. Мы продолжаем бороться за него. Повисла тишина. Густая, давящая. Рука омеги, ранее крепко сжимавшая локоть альфы, упала как у тряпичной куклы. В голове его был не то чтобы шум, а, скорее, вакуум, ничего не было слышно. Даже своих мыслей. Доктор Ким покинул комнату, за ним её покинул Хосок, прихвативший с собой пальто и прошептавший что-то Тэхёну на ухо. Ким не разобрал, что именно. Но это, наверное, сейчас было и неважно… Тэхён зачем-то подошёл к своим вещам и нашёл в них телефон, чей экран горел пропущенными. От кого – Тэхён не разглядел, быстро сунув телефон в задний карман брюк. Ноги сами понесли его на выход из комнаты. Куда? Тэхён не знает. Просто шёл, в конце концов оказавшись в пустой уборной. Закрыв замок двери уборной, омега облокотился спиной о холодный кафель и сполз вниз по стене, зажмурив глаза, что защипало слезами. Снова захотелось зарыдать, и на этот раз он себя не сдерживал: в голос завыл, схватил себя за голову, до боли сжав меж пальцев волосы и, прижав лицо к собственным коленям, глухо заорал, не зная куда деть те страх и боль, что наполняли его изнутри. Было так страшно! А ещё очень тяжело на сердце. Захотелось поделиться с кем-то тем, чего уже сам не выносишь… Можно было бы пойти к Хосоку. Он точно обнимет, скажет что-то мягко на ухо и беспрекословно разделит между ними общее горе в который раз, но Тэхёну казалось, что даже для его мужа это было бы слишком. Хосок сильный, сильнее всех, кого Тэхён когда-либо знал, но у всего и всех есть свой предел. Рука потянулась к телефону и ткнула на последний пропущенный звонок. Всё же стоило позвонить Суджину, но сил найти его номер в телефонной книге сейчас не было. Палец нажавший на первый номер в ряде пропущенных и так ощущался весом с те самые стрелки на настенных часах, что двигаются мучительно медленно в самые страшные моменты ожидания. — Тэхён! Я звонил, хотел узнать…, — быстро и взволнованно заговорил Чимин, замолкнув, как только Тэхён снова сорвался на рыдания. — Сэхён умирает, — задыхаясь от слёз, провыл Тэхён в трубку. — Мой ребёнок умирает! — Что… — Ему стало хуже сегодня утром, — Тэхён закашлял, подавившись собственными слезами, и, взявшись за голову свободной рукой, вновь заговорил: — Сделали трахеостому, потому что началась инфекция, лёгкие, кажется, тоже не справляются. Анализы у него очень плохие… Мой дедушка так умер в реанимации. Всё повторяется! Я же не смогу без него! Ты понимаешь?! И сделать я ничего не могу! — Тэхён, — Пак на том конце звучал громче обычного. — Тэхён, я сейчас приеду! Всё будет нормально! Слышишь? Господин Чон… — Он ничего не может сделать, — омега вытер слёзы рукавом, после вновь взявшись за голову. — Он сделал всё, что мог, и ничего… Ничего! — Тэхён, я еду. Всё будет хорошо, слышишь? Тэхён? Ким сбросил звонок, бросив телефон куда-то рядом на кафель. Слёзы всё так же текли ручьём, и воздуха не хватало. Снова начало накатывать как тогда, в машине. Омега решил, что, если он сейчас не умоется холодной водой, то точно впадёт в истерику, сюда вломится медперсонал, ему что-то вколят, и он отключится на ближайшие сутки, так и не… Вой вырвался сквозь его стиснутые зубы. Тэхён взялся за голову. Он до ужаса боялся не успеть попрощаться с Сэхёном. До ужаса боялся и прощаться.

***

Он сидел у дверей отделения интенсивной терапии уже несколько часов. Тело ныло, голова раскалывалась. Медперсонал, изредка проходящий мимо, смотрел с сочувствием. Каждый из них предлагал сопроводить его в комнату для родителей, чтобы он «подремал хотя бы пол часа», предлагали воду, помочь дойти до уборной, но Ким от всего отказался, молча качая головой. Он просто не мог отойти. Даже на пару минут не мог. Вдруг случится что-то непоправимое буквально за несколько минут, а его не будет рядом? Нет, нет. Отходить было нельзя. Там, за дверью, его сын, и пусть Сэхён в коме, и Тэхён надеялся, что он чувствует его присутствие рядом. За своими мыслями, неприятными и пугающими, он не сразу заметил, как к нему подошли. Нос почувствовал знакомый запах хвои и табака. — Сюда приехали Суджин, Юнги и Чимин, — последнее имя, озвученное Хосоком, привлекло чуть больше его внимания, чем другие. — Если хочешь с ними увидеться, они ждут на этаже. Альфа сел рядом, взяв его за руку. — Я ничего не хочу, — едва слышно. — Я просто хочу вернуться назад. Когда всё было хорошо. Тэхён шмыгнул и вытер слёзы. Как же он ненавидел себя в данный момент. Ещё несколько недель назад он рыдал Хосоку в трубку, говоря о том, как ему плохо, как он хочет уехать… А ведь тогда же всё было хорошо! Тогда был живой Сонхи, любимый папа, дедушка и свёкр, к которому всегда можно было прийти и поговорить, которого они всегда ждали и в своём доме. Тогда был здоровый и счастливый Сэхён, играющий с щенками, рисующий слоников, кормящий рыбок, тянувший Тэхёна за руку к озеру с уточками в парке. Тогда был Сэхён, которого можно было вот так просто подойти и обнять, не считая про себя минуты до того, как им придётся покинуть палату. Тогда всё было хорошо, и большая часть того, из-за чего Тэхён ревел, казалось теперь совершенно незначительным. Просто пылью. Единственное из прошлого, что не кажется незначительным на фоне сегодняшнего дня, – потеря Михёна. Это было ужасно тогда. Это ужасно и сейчас. И Тэхёна приводила в ужас лишь мысль о том, что сегодня ему снова предстоит прожить этот кошмар наяву.

***

Хосок отходил от него всего пару раз: покурить да позвонить очередному профессору или в зарубежную клинику… На него было больно смотреть – в альфе с каждым часом угасала надежда, но признаться в том, что «не получилось», он не мог. Хотя, какой родитель опустит руки? Все они, родители, надеятся и борются до последнего. Опустить руки может разве что такой никудышный родитель как Тэхён. Как же он себя ненавидел за это. — Я хочу к нему, — прошептал, смотря в пустоту перед собой. — Ему, наверное, холодно и страшно. Я не хочу, чтобы он так чувствовал себя, пока ум-… — Тэхён, — Чон резко его перебил, не дав договорить, казалось, очевидное. Тэхён вздохнул и медленно посмотрел вбок, где встретился с недобрым взглядом. Альфу эта обречённость в его словах злила, конечно. — Я тоже боюсь, Хосок. И я тоже не знаю, как дальше, — омега почувствовал, как из его левого глаза вытекла слеза и медленно прокатилась по щеке, после пропав где-то в его водолазке. — А пока я хочу быть с ним. Я не хочу, чтобы он был один. — И будешь, — твёрдо и уверенно, будто убеждая самого себя. — Когда он пойдёт на поправку, вернётся в наш дом. Будет с нами. Когда всё будет как прежде. Слушая его, Тэхён плакал, беззвучно и отчаянно. Ему было ужасно жаль своего мужа… В сотни раз больше, чем себя. — Ох, Хосок, — прохрипел, глотая горькие слёзы, — ты не представляешь, как бы я хотел этого. Чтобы всё было как прежде, — дрожащая, неуверенная улыбка, пока внутри всё разрывалось от боли. — Но разве ты не видишь? Не видишь нашего сына? Ты не слышишь, что говорят врачи? — Тэхён, я прошу тебя… — Сэхён умирает. Наш сын… И ни ты, ни я, никто не может ничего сделать. Хосок вновь вцепился в него взглядом. На этот раз без злости. На этот раз с ужасом и отчаянием. Будто Тэхён произнёс то, чего произносить было нельзя.

***

Вечером, когда небо за окном потемнело до черноты, к ним подошёл доктор Ким. Тэхён тогда сразу всё понял. Он знал этот взгляд – так на них с отцом смотрел реаниматолог в то утро, когда не стало его дедушки. Хорошо, что сейчас слёз в омеге совсем не осталось. — Что с Сэхёном? — спросил Хосок, вставая в полный рост. Интонация его голоса была такой, что будь бы на месте доктора Кима кто-то другой, то он тут же бы сжался и поспешил ускользнуть из-под тени высокой чоновской фигуры. Но доктор Ким в лице не изменился, и тон его был всё таким же спокойным: — Мы продолжаем делать всё возможное. Сейчас состояние Сэхёна крайне тяжёлое. Мы видим признаки полиорганной недостаточности: страдают почки, печень, сердце. Введены максимальные дозы вазопрессоров.… Сейчас самое важное, чтобы вы были рядом. Мы же будем делать всё, что можем, чтобы поддержать его. — Вы говорите, что делаете всё возможное уже десятый день. Говорили, что он в стабильном состоянии, а сейчас выясняется, что состояние моего ребёнка крайне тяжёлое. Я же подключил лучших специалистов, лучшие клиники мира работали на вас двадцать четыре часа в сутки. Тэхён, чуя, что надвигается, схватил альфу за руку и встал с места, обратившись к нему: — Хосок, я тебя прошу, успокойся. — Сейчас же вы готовите нас к тому, что мне нужно будет заказывать гроб? — Хосок. — Господин Чон, я понимаю, как тяжело вам слышать это. И поверьте, ни один из нас не позволяет себе сдаться. Сэхён действительно держался все эти дни – и, возможно, именно благодаря вам и привлечённым специалистам. Но сейчас его организм истощён. Мы боремся за него каждый час. Я не готовлю вас к худшему – я просто обязан сказать правду. — Мы понимаем, — кивнул Тэхён, ответив за супруга. — Если вам потребуется психолог или капеллан, то дайте мне знать. — Хорошо, — Тэхён кивнул, прикрыв глаза. — Скажите, пожалуйста, когда мы сможем побыть с ним? — Мы сняли все ограничения на посещение. Сейчас к вам подойдёт медбрат и поможет надеть новые халаты и бахилы для порядка. Маски и шапочки можете не надевать. Просто будьте с ним рядом. — Спасибо, доктор Ким, — омега едва заметно улыбнулся и, дождавшись, пока врач отойдет от них, посмотрел на мужа. Тот неморгающим взглядом смотрел на пол под их ногами. — Хосок, — обратился мягко, поглаживая его ладонь, — пойдём к нему? Сэхён-и будет рад услышать тебя. — Я… я не знаю, что ему сказать, — альфа не смотрел на мужа. Тэхён заметил, как напряглись мышцы на его скулах. — Я всегда всё делал для него. Сэхён знал, что его отец всё для него сделает, что защитит… Он мне всегда говорил, что ничего не боится, потому что у него есть я. А сейчас я стою здесь и больше ничего не могу для него сделать. Тэхён улыбнулся и погладил альфу по щеке, встав перед ним. Слёзы вновь защипали кожу его век. — Ты был и всегда будешь самым лучшим отцом. Его любимым «дадой». И я уверен, что он не хочет, чтобы ты корил себя за то, что не сделал, чего сделать априори не мог, — Ким поддался вперёд и заключил мужа в объятия, привстав на носочки, чтобы положить подбородок на его плечо. — Сейчас важно, чтобы мы были вместе.

***

Они провели с сыном несколько спокойных часов, наполненных теплом и любовью. Они держали Сэхёна за ручку, гладили его, целовали в лоб и пальчики на единственной ручке, стараясь быть предельно аккуратными и ничего не задеть. Они говорили с ним, друг с другом. И несмотря на все те боль и страх неизбежного, в приглушённом свете палаты, среди гудящего оборудования и шума дождя за окном, место нашлось и улыбкам. — Когда твой отец забрал нас из госпиталя, где ты родился, — рассказывал Тэхён сыну, нежно гладя его по голове, — ты проспал на его руках всю ночь, представляешь? Так сильно он не хотел отпускать тебя, — омега повернулся к мужу и увидел, как он улыбается, смотря на них с сыном. — Я боялся тебя уронить. Ты был таким крошечным, почти ничего не весил… Но потом быстро набрал. Тэхён тихо засмеялся. — Да, мы только и успевали тебе бутылочки со смесью приносить. Ты хорошо кушал и был похож на игрушечного пупса. Когда дверь тихо приоткрылась, пара, посвятившая всё своё внимание сыну, не обратила на это внимания. Лишь когда к противоположной стороне койки подошёл медбрат, они чуть отодвинулись, давая омеге возможность всё проверить. — Всё без изменений, — сказала он едва слышно, словно боясь разрушить их хрупкий покой. — Вы хотели бы что-нибудь? — Нет, спасибо, — кивнул ему Хосок, вновь повернувшись к сыну. — Если что-то потребуется, жмите на кнопку, — напомнил он им и скрылся за дверью. Тэхён вновь взял сына за маленькую ручку, что всё это время пытался согреть в своих. Взгляд его был направлен на маленькое личико, обтянутое бледной кожей. Сэхён выглядел спящим – с умиротворённым выражением лица и слабым движением грудиной клетки, поднимавшейся и опускавшейся в ритме аппарата искусственной вентиляции лёгких. — Спой ему колыбельную, — попросил омега мужа, положив голову на его плечо. — Ему так сладко под неё спалось. Хосок, конечно же, исполнил его просьбу, тихо запев, взяв их с Сэхёном руки в свою. Прикрыв глаза, Тэхён впервые за день смог выдохнуть с лёгкостью. Пусть и ненадолго, но у них было это драгоценное время, проведённое вместе.

***

Когда аппараты стали подавать тревожные сигналы, медперсонал стал заходить чаще, когда мирная тишина палаты наполнилась шуршанием больничных халатов и шёпотом, Тэхён понял, что приближается худшее. — Вот ваша вода, — медбрат протянул ему, отошедшему к окну, стаканчик. — Спасибо, — он взял стаканчик дрожащей рукой и осилил лишь четверть. Его начало тошнить, нужно было попить, но в глотку ничего не лезло. — Вы понимаете в аппаратах… Скажите, что они сейчас показывают? Они стали пищать намного чаще. Медбрат, молоденький совсем, не спешил с ответом. Обернулся на приборы, будто бы что-то понял с такого расстояния. У Кима сложилось впечатление, что тот не хотел ему говорить. — Скажите, как есть. Я его папа, я имею право знать. — Мы увеличили дозы вазопрессоров, но давление не реагирует, — заговорил медбрат тихо-тихо. — Аппарат вентиляции лёгких пищит, как вы сказали, потому что работает на пределе, а насыщение кислородом всё равно падает. Тэхён посмотрел на своего ребёнка. Бледного и беспомощного. Глаза защипало. — Ему же не больно? — шёпотом. — Нет, нет конечно, — медбрат несмело протянул к нему руку и положил её ему на плечо. — Не волнуйтесь об этом. — Я понимаю, что надежды уже никакой, но… — Тэхён наскоро вытер слёзы, вновь посмотрев на омегу. — Пожалуйста, сделайте всё, что в ваших силах. — Конечно, господин Ким. — Ещё раз спасибо. Отдав стаканчик медбрату, Тэхён вернулся к сыну и мужу, встав рядом с последним. Взгляд его скользнул по маленькой фигуре ребёнка, чья кожа сейчас казалась совсем белой, с едва заметным темноватым рисунком, похожим на мрамор. Плохой знак. Это Тэхён уяснил ещё получасом ранее, когда ненароком вслушался в шёпот доктора Кима. — Что сказал медбрат? — спросил Хосок, когда он сел на соседний стул. — Ничего нового, — Тэхён положил свою руку на его, чуть сжав. — Как ты умудрился ему сюда Тигрулю протащить? — Тэхён взял игрушку, что лежала в ногах ребёнка. — Договорился. — Сэхён, ты слышал? Твой отец и тут свои бизнес-схемы проворачивает. Какой кошмар! Хосок улыбнулся чуть живее прежнего. — Помнишь, как Сэхён-и смотрел этот мультик, а потом целыми днями пел песню тигрули, едва выговаривая её? — Да, он тогда совсем малышом был. — Такое ощущение, что если его первым словом было «дада», то вторым сразу текст этой песенки. — Он очень любит эту песню, правда. — Как там поётся? Hoo-hoo-hoo…? Ким протянул мужу игрушку. — The lovely thing about tigers is tigers are lovely things, — произнёс тихо альфа, смотря на Тигрулю. — Tigers ears are made out of rubber. And their tails are made out of springs. They're stripy, chirpy, happy, floppy, — проговаривая строчку из детской песенки, он мягко прикасался игрушкой к ручке сына, имитируя прыжки. — Hop, hop, hop, hop, ho-o-op! But the most lovely thing about tigers is… — мягкая лапка игрушки почти невесомо коснулась кончика носа Сэхёна. — I'm the only one. Тэхён пару раз тихо хлопнул в ладоши и аккуратно прилёг на койку, прижавшись лбом к ручке сына. — Жаль, что сюда нельзя принести Чипа и Дейла, — сказал он, смотря на альфу. — Сэхён был бы так счастлив. Альфа устало ему улыбнулся и погладил по щеке. Тэхёну захотелось бы остаться в этом по-своему тёплом моменте подольше, но вот открылась дверь, в палату вошло больше врачей, чем за всё это время, и ему пришлось выпрямиться на стуле. Рука его тут же нашла руку Хосока. Врачи попросили их ненадолго отойти в сторону, после чего буквально окружили Сэхёна, начав проводить нужные процедуры. Кто-то занимался оборудованием, кто-то менял капельницы, делал инъекции через катетеры. Они шептались между собой, Тэхён пытался разобрать, о чём они говорят, но ничего не получалось. На этот раз голосов было слишком много. — Всё нормально, — сказал ему Хосок на ухо, обняв за талию. Тэхён кивнул, прижавшись к нему ближе. Как бы он не готовил себя морально, становилось всё страшнее и страшнее. Особенно в такие моменты. В конце концов, когда в палате осталось всего три медика, к ним подошёл доктор Ким и начал что-то долго объяснять. Тэхён пытался его слушать, но всё его внимание сейчас было на сыне, и все мысли о нём же. Сэхён снова выглядел одиноким и беспомощным. Хотелось вновь к нему подойти, взять за руку и сказать, что папа рядом. — …Мы сделали всё, что могли, — услышав, омега резко повернул голову. — Сейчас возможна остановка сердца. Если это произойдёт, команда будет здесь сразу. Мы начнём реанимацию, — доктор Ким перевёл дыхание и внимательно на них посмотрел. — Вы можете остаться с ним или выйти – как решите. Если останетесь, с вами будет медбрат, он всё объяснит и поможет. — Мы останемся, — не задумываясь ни на секунду, ответил ему Тэхён. Доктор Ким кивнул. — Хорошо. Мы рядом. Если что-то изменится, я сразу скажу. Когда медперсонал покинул палату, они вновь сели у кровати сына. Хосок взял его за ручку, пока Тэхён мягко гладил его волосы. Никто из них более ничего не говорил. Чуть позже один из аппаратов издал особенно длинный звук. Тэхён зажмурился от испуга, и подумал, что Сэхён тоже мог испугаться. Омега тогда поцеловал сына в лоб, прошептав, что он рядом, и напел ему мотив колыбельной, под которую укладывал его, ещё совсем маленького. — Не бойся, я здесь, — прошептал ему на ушко в тот момент, когда в палату вошёл медбрат и принялся молча изучать показания прибора, что ранее издал продолжительный писк. Спустя пару минут медик достал лист наблюдения и похоже зафиксировал там показатели аппарата, перед этим сказав, что всё нормально и волноваться не стоит. Тэхёну же показалось, что воздух в палате будто становился гуще. Чувствовалось нарастающее напряжение, с которым нарастал и страх.

***

Следующий час к ним регулярно заходил медперсонал, который что-то проверял, записывал, регулировал аппараты… У Сэхёна падало давление, усиливалась аритмия. И все они пытались сделать хоть что-то, за что Тэхён был искренне благодарен. Возможно, что без этих людей, таких внимательных и заботливых, его мальчик не протянул бы столько дней, и у Тэхёна не было бы возможности с ним нормально попрощаться. Но у него эта возможность была, за что он был благодарен. — Мой маленький, всё хорошо, папа рядом, — прошептал он сыну на ухо, когда один из приборов надрывался писком и в палату вошёл доктор Ким. — Отец рядом. Мы очень тебя любим. Тэхён перевел взгляд на мужа, после чего на прибор, на который смотрел альфа. Тот прибор снова запищал, и экран его загорелся другим цветом, когда линия пульса на нём начала становиться ровнее с каждым ударом. — Хосок, — едва успел проговорить он, как в палату вбежал медбрат, за которым вошли доктор Ким, анестезиолог и реаниматолог. — Пожалуйста, отойдите немного от кровати, — сдержанно произнес медбрат, в чьём голосе не было призыва к панике – скорее просьба ради пространства для работы. — Если хотите, можете остаться рядом: я буду с вами. Тэхён хотел запротестовать. Сказать, что не отпустит своего ребёнка, но разум говорил, что нужно подчиниться. Омега поцеловал сына в висок, ещё раз сказал, как любит его, и нехотя отошёл, спустя мгновение оказавшись в объятиях мужа. И хорошо, что Хосок сразу прижал его к себе, ведь в ином случае Тэхён бы упал на пол, ведь собственных ног он уже не чувствовал. И дышать с каждой минутой становилось всё тяжелее. Паника нарастала. В ушах стоял шум, а зрение сузилось до одной точки, в которой было видно лишь любимое детское личико. — Мы начинаем реанимацию, — лицо медбрата появилось перед глазами и закрыло Сэхёна. — Если хотите, оставайтесь здесь. Я буду рядом. Если станет слишком тяжело – скажите, и я выведу вас в коридор, там стоит психолог. Медбрат снова отошёл в сторону, и омега увидел своего сына. Своего маленького и беззащитного малыша в окружении медиков, что нависли над ним высокими тенями, давая друг другу короткие команды: «лекарство», «ещё 30 компрессий», «проверка линии», «адреналин» после которых с шумом разрывались упаковки новых шприцов, а старые со звоном падали в стальной лоток. А на фоне бесконечный писк оборудования, что с каждой секундой звучал всё более и более ужасающе. Кто-то из медперсонала отошел в сторону, и омега увидел, как Сэхёну делали компрессии, как вталкивали воздух через мешок Амбу, подключённый к трахеостоме… Тэхёну не нравилось, как они обращаются с его малышом. Движения были грубыми, сильными. Омеге казалось, что рёбра его ребёнка вот-вот сломаются под тем весом, с которым на них ритмично давили. Тэхёну захотелось, чтобы всё это закончилось. И снова кто-то отчеканил: «адреналин». Тэхён зажмурился. Ему показалось, что рёбра всё же сломали. — Сэхён, — простонал он болезненно и отчаянно. Бедный, бедный его зайка… Хотелось растолкать их всех, закрыть Сэхёна своим телом и отдать ему свою жизнь. То, что он сейчас видел – не должно существовать. Это неправильно. Это страшно. У Тэхёна закружилась голова. — Сэхён! — ещё раз позвал, будто сын мог слышать. — Тише, — Хосок сильнее прижал его к себе. Тэхён чувствовал, как тряслись его руки. Ким уткнулся лицом в рубашку мужа, и взревел сквозь стиснутые зубы. Да, он осознавал, что это возможно, а с сегодняшнего утра – неизбежно, он готовил себя к этому, даже успел поверить, что готов… Но это оказалось иллюзией. Как можно быть готовым к такому? Никак нельзя. Это кошмар. Самый настоящий. Конечно же никто к такому не готов. Никто не готов смотреть, как твой ребёнок умирает на больничной койке, а все попытки тех, кто до этого спасал тысячи жизней, оказываются тщетными именно сейчас. В какой-то момент стало тише обычного. Тэхён обернулся, не скрывая ужаса во взгляде. Над Сэхёном ещё стояла та куча врачей, правда в их движениях более не было той резкости, будто теперь всё на автомате… Перед ним вновь встал медбрат. В его глазах Тэхён без труда разглядел сочувствие. — Мы сделали всё, что могли. Сейчас мы делаем последний цикл реанимации. Хосок прижал, нет, буквально вдавил Тэхёна в себя. Омега закрыл глаза, не в силах увидеть неизбежное. Но он слышал. Слышал звуки вентиляции, тихие реплики, писк оборудования, а потом – молчание, что было громче всего на свете. Тэхён зажмурился сильнее, прижался головой к груди альфы так, что услышал стук его сердца, что никогда не стучало так быстро, как сейчас… — Сердечная деятельность не восстановлена. Время смерти – ноль часов ноль минут.