A|R|SMR

Антон уже четвёртый час сидит за стойкой администратора, в основном занимая себя просмотром видео на ютубе, изредка отвечая на звонки и подзывая к себе остальных мастеров, отдавая клиентов в их руки-ножницы. Хотя он сам бы предпочёл постричь очередной расставшейся девушке карешку или даже запариться с ламинированием. За это ему хотя бы деньги постепенно капают, но вместо того он, как и все остальные в салоне, отрабатывает свою смену бытия администратором, пока Клава отлёживает свой последний день на больничном. Правда Шастун уверен, что она уже дня три как жива и здорова, так как ему с утра до ночи сыплются сообщения в лс, превращая телефон в подобие вибратора. Даже Арсений дома на него уже косо смотрит, не понимая, в какой момент Антона к экрану приклеили не очередные видео и игры, а переписки со знакомой. Тут, кажется, впору ревновать, да только Арс у него оказался самым лучшим человеком в мире и подобной хернёй не занимается. По крайней мере, за все те полгода их отношений замечен ни разу не был. У Антона на телефоне целая галерея с ним, отдельная папка с несколькими сотнями фотографий. Правда почти все из них на фоне логотипа их салона, и до сих пор порой тот альбом пополняется таковыми. Потому как познакомились они ещё год назад, когда Арсений ему в руки угодил и не только, как все остальные мужики, попросил ему виски подровнять, а биоламинирование заказал вместе с комплексом для укрепления волос. Тогда-то и прозвенели первые звоночки, что, может быть, его клиент в той же команде играет, что и половина их салона. Второй звонок прозвенел тогда, когда Шастун заметил, что Попов стал его постоянным клиентом, с которым регулярно переписывался не только по рабочим вопросам, тем самым однажды случайно узнав, что тот его даже чуть старше, в этом году аспирантуру заканчивает и на кафедре заодно подрабатывает. Честно сказать, было впору удивиться, что тот не какой-нибудь актёр или модель. Хотя если учесть, что именно его фотографиями наполнено портфолио Антона, моделью он в каком-то смысле стал прямо за пару недель до того, как предложил встречаться. Пока он листает ленту, наполненную видео, чьё содержимое варьируется от того как правильно стричь «андеркат» до «Вас всю жизнь обманывали, на самом деле великаны существуют!», телефон вновь вибрирует, и сообщение хочется на автомате смахнуть и ответить Клаве как-нибудь потом, однако имя отправителя заставляет тут же щёлкнуть на него и перейти в мессенджер. Арс: Привет, ты сегодня всё-таки задерживаешься? 20:37

Вы: Да, последним Клаву подменяю, так что только в девять заканчиваю. 20:38

Сперва обрадовавшись новому сообщению, Антон теперь ощущает неприятное чувство в груди, которое его достаёт уже далеко не первый месяц, да только парень не имеет понятия, как от него избавиться. Зато распознать его труда не составляет, не нужно даже тестиков на квизлете проходить, чтобы точно сказать — Шастун ревнует. Тихо и скромно, молча и не высовываясь, но ревнует, а самое главное — не ясно к кому или даже чему. Просто уж больно благодатной оказалась в нём почва для этого чувства. Всё дело в том, что Арсений едва ли не каждый день интересуется тем, когда тот вернётся домой. И если в первое время, как они съехались, это казалось поиском личного пространства, которого стало сильно меньше, потом переросло даже в приятное ощущение, что его с работы ждут, то вот спустя полгода благодаря науськиваниям Эда, Антон искренне не понимает, что происходит у них дома несколько раз в неделю по тем вечерам, когда Арс из него выпытывает информацию, через сколько тот будет, а иногда после просит ещё в магазин за чем-нибудь мелким зайти навроде шоколадки, которую Попов ночью всё равно не ест, потому как за фигурой следит. На пике Антон даже как-то решил нагло напиздеть и прийти раньше на целый час, но, зайдя в квартиру, обнаружил только лишь Арсения почему-то в полурасстёгнутой рубашке, сидящего за компьютером так, что его ни в чём подозрительном и не заподозришь. Тот, кажется, в худшем случае мог в Контру играть, потому как микрофон подключён был, а он сам всполошен чутка, словно бы его за просмотром порно спалили, но Попова подобным по опыту не смутить. В общем, никаких следов преступления ни разу замечено не было, но Шастун даже сейчас, томясь в ожидании окончания чужого рабочего дня, не может перестать заодно и париться на тему — что именно от него такого страшного скрывают и почему Арсений это делает. Так и хочется ему прямо сейчас написать: «чем занимаешься», — заранее догадываясь, что ответ будет: «тебя дома жду, приходи скорее!»,— но вместо этого у него телефон вновь дребезжит в руках на беззвучном, объявляя о новом сообщении в другом чате, название которого половину людей заставит неловко отвести взгляд, а той, что осмелится спросить, придётся объяснить, что это всего-то расшифровка его просьбы высшим силам: «Боже, дай сил мне». Клава БДСМ: Антон! 20:41

Вы: Если снова скинешь видео про маньяков, то я клянусь, к завтрашнему дню ты не найдёшь своей рабочей косметички. 20:42

Антон не имеет понятия, почему девушкам так нравится смотреть судебные расследования и документалки о серийных убийцах, но они его пугают достаточно, чтобы оставить диодную ленту под потолком гореть всю ночь, пока Арсений показательно тяжко вздыхает, ибо топят в квартире знатно, а Шастуна после такого нужно в объятиях самому зажимать, иначе тот вцепится мёртвой хваткой. Это всё, правда, только пару раз было, после чего парень себе поклялся никогда не вестись на провокации Клавы и не смотреть подозрительных роликов, на которые та кидает ссылки вперемешку с кулинарными рецептами и видео с котиками. Только вот среди того, от чего Антона коробит, есть ещё один жанр, совершенно противоположный некомфортным репортажам об убийствах, но идущих от него мурашек он терпеть не может совершенно. Клава БДСМ: Я тебе клянусь, вот ЭТО ты не можешь игнорировать! *ссылка* 20:43 Тут же появляется ссылка на твич, что кажется уже достаточно подозрительным. Клава зачастую что-либо с ютуба только кидает, так как на твиче её интересует только лишь два жанра видео и, судя по адресной строке, в которой виднеются четыре буквы, видимо из названия стрима, у Антона глаза закатываются, так как подсадить на эту гадость она пытается давно, но сдавать позиции Шастун ни в какую не собирается.

Вы: Очередной сраный АСМР? Ты серьёзно?! Что там, опять ролевые игры в визажиста или твои любимые обсасывания микрофона? Нет, я на это не поведусь. 20:45

Каждый раз стоит той подсунуть подобные ролики, как он тут же откидывает наушники в сторону заодно с телефоном. Все эти «расслабляющие» видео, главная суть которых обычно заключается в аудио-составляющей, заставляют его наоборот чувствовать себя жутко скованно. Будто длинные накладные ноготочки, томные голоса и влажные звуки с разбегу врываются в его личное пространство, в которое могут лезть лишь единицы, но точно не незнакомцы, чьих лиц в половине случаев он даже не видит. Шастун даже представить себе не может, как под подобное можно не просто даже расслабиться, а улечься спать, но Клава каким-то неведанным ему образом почти каждую ночь с такими аудио проводит, по крайней мере, так она ему говорит. Клава БДСМ: Ты сам себя придушишь, если я сперва тебе кину скрины. 20:46 Я сама офигела, как увидела, так что советую сперва сесть. 20:46 Сперва хочется ответить, что он её же стараниями уже почти четыре часа только и делает, что сидит не больно ровно на слишком ровной жопе, однако вместо этого он лишь с полминуты гипнотизирует ссылку, ожидая, что может быть девушка ему напишет что-нибудь ещё или же посчитает, что её проигнорировали в итоге, и закидает мемами с гифками, но вместо этого — тишина. Только где-то на фоне Эд включил фен и принялся за чью-то укладку. Однако даже так он сперва по сторонам оглядывается и на стуле глубже в угол заезжает, приближая телефон к себе так, чтобы никто происходящего на экране точно не увидел. Спалиться за прослушиванием и просмотром АСМР кажется хуже, чем за порно. В последнем случае всё и так ясно, а вот в первом вопросов может возникнуть слишком много, и ни на один Антон не нашёл бы ответа даже для себя. В итоге, заранее вынув наушники из ушей, чтобы случайно в порыве не разбить телефон броском об стену, он всё же выдыхает и решается нажать на ссылку, которая тут же переносит его в приложение. Грузится всё не мгновенно, скорость интернета у них далеко не идеальная, потому первое, что возникает, так это белый экран, сероватый квадрат не прогруженного видео и летящий чат, от которого отвлекает имя стримера «A|R|SMR», из-за чего вырывается тихий смешок. Кто-то явно хотел как-то скаламбурить, знает Антон таких людей, вот один, например, вроде как уже несколько часов дома должен быть и всё это время непонятно чем занимается… — Пиздец. Иначе не скажешь. Хотя подойдёт ещё слово «ебать», но, кажется, именно эта мысль проскальзывает у всех в чате, и никто её скрывать даже не собирается. И Шастун их прекрасно понимает. Точнее, понимал бы, если обращал внимание на что-либо, помимо наконец прогрузившегося стрима. Да, Клава не зря попросила сесть, тут и так есть чему встать. И волосам на голове, и мурашкам по всему телу, и не только им. В сути это, конечно, всего лишь один из тех стрёмных АСМР-стримов на грани порно, но всё равно легко пропускаемых цензурой твича, так как в них ничего особенного не происходит, если не подключать фантазию. Всего лишь мужчина сидит перед странного вида микрофоном, силиконовые насадки на который повторяют форму ушей, и всё, чем он занимается, так это лижет те, проводя языком по ушной раковине одной, а широкой ладонью массируя другую, одновременно и нежно, и слишком страстно. Всё время, не отрываясь, в камеру заглядывая, а вместе с тем и душу зрителя своими нереально синими глазами, которые в жизни всё же чуть более голубые, порой даже серые. Антон в них специалист, ибо сколько раз ими восхищался и не перечесть. — Арс… какого хрена, — слов в голове нет, те смешались в кашу, в которой на отдельные буквы разве что маты не рассыпались да имя виновника его враз поплавившегося мозга. У Арса идеально уложенные волосы, которые тот всё равно зачем-то поправляет: получается почти игриво, хотя он и старается просто выбивающуюся прядку обратно приладить. Но это длится всего пару секунд перед тем, как вернуть руку обратно на второе ухо, по которому тот проводит ладонью, после оставаясь лишь кончиками пальцев на мочке уха, которую сперва гладит, а после зажимает и проводит по той ногтями. Кажется, что это должен быть просто охуительный массаж, но куда больше внимания Антона захватывает то, что он творит с другим микрофоном с помощью своего языка, которым исследует все изгибы белого силикона. Розовый язык змеёй извивается так, что Антон невольно сглатывает, видя это зрелище, от которого оторваться невозможно. Голубые глаза к себе приковывают, а проскальзывающая улыбка в уголках рта выдаёт всё, чтобы понять — Арсений знает, насколько он сейчас хорош, знает, что те почти полтысячи человек, его смотрящих, хотят явно не только, чтобы он им ушки полизал. Работающий ртом Арс, который с тебя глаз не сводит, не может не вызвать единственное желание — трахнуть его в этот самый рот. Но, в отличие от всех остальных в чате, кидающих донаты с пошлыми фразами, на которые Попов лишь усмехается и продолжает дальше кусать и лизать микрофон, Антон прекрасно знает, как он сосёт, пропуская в горло. — Бля-ять, — тянет шёпотом Шастун, чувствуя, как у него закономерно начинает вставать, потому всё, что остаётся, так это откинуться на стул и прилипнуть к столу, чтобы какой-нибудь вдруг нагрянувший клиент перед самым закрытием не заметил. Выключать же он точно не намерен, более того, только стоит Арсению начать шевелить губами, зачитывая какое-то сообщение из чата, Антон наконец понимает, что оба его наушника одиноко лежат на столе, ожидающе смотря парочкой чернеющих динамиков. Игнорировать их больше невозможно, хотя и медлит перед тем, как надеть их. Кажется, как только он это сделает, то назад дороги не будет. Хотя её уже нет, так что остаётся только до конца идти. Активное шумоподавление приглушает работу фена где-то в отдалённой части зала, и ему на смену приходят звуки, от которых дыхание перехватывает и скручивает в узел трахею. Подобное просто противозаконно. — Да, я сегодня с тобой допоздна, — слышится арсеньевский шёпот в левом наушнике, пока тот аккуратно гладит другой, из-за чего мурашки, кажется, в самом мозге зарождаются, а оттуда по хребту скользят, расползаясь по всему телу. — Спи спокойно, — зевает тот, аккуратно, ладонью чуть прикрываясь, но вместе с тем так нежно, что Антон сам бы зевнул, если бы не одно большое «но», которое наверняка и многих других волнует, судя по постоянно обновляющемуся таймеру, под которым написано: «100₽ (2$) 30 секунд». «Охуеть у тебя расценки конечно, — мелькает в голове, но стоит Арсу влажно, с причмокиванием лизнуть микрофон, просовывая язык глубже, из-за чего звук становится более глубоким, погружающим в себя, точно Антон сейчас правда посреди прелюдий и ему томно на ухо дышат и разве что не скулят, член заинтересованно дёргается в штанах, вынуждая сжать одной рукой телефон покрепче, а другой вцепиться в ручку кресла. — Ладно, справедливо.» Дышать от происходящего на экране становится тяжело, но собственных шумных вдохов Шастун не слышит, отдаваясь целиком и полностью видео, с которого хочется убрать полностью весь чат, чёртовы донаты, один из которых просит подуть в микрофон, и Арсений, мило улыбнувшись на камеру, начинает нежно дуть сперва в одно ухо, а после и во второе. Аккуратно и тихо, так, что Антон на месте плавится, но это его так сильно не пробирает, как все те имитации поцелуев и отсосов, потому только сейчас он обращает внимание не только на передний план. Попов точно в их спальне — выдаёт фиолетовая диодная лента под потолком и кровать, которую Шастун утром точно не заправил, но теперь на ней лежат аккуратно подушки, и та выглядит почти девчачьей в таком свете. «Блять, ты же за компом, так вот зачем у тебя на микрофоне так чувствительность выкручена, — приходит осознание, от которого пробирает уже не мурашками, а томным чувством в груди от понимания — это всё сейчас происходит у них дома, там, где Антон только этим утром был, там, где они всего пару дней назад трахались на исходе выходного дня. Но кроме того... — Серьёзно, Арс, моя футболка?!» У Попова его аккуратные графские ключицы торчат едва прикрываемые вместе с прекрасной яремной ямкой, на которой каждый раз хочется алые засосы оставлять, а плечи же прикрыты розовой майкой, которая даже Антону на размер велика. От подобного зрелища невозможно не вздохнуть наконец во весь литраж лёгких, на мгновение проводя по лицу рукой, силясь прийти в себя, но вместо этого лишь свой дрожащий выдох выдавая. Антон чувствует, что на пределе, у него член колом стоит, и либо он минут через десять таким образом спустит, к себе даже не прикасаясь, либо взорвётся от напряжения и его кусочки придётся со стен соскребать, и это вполне вероятно, потому как ладонь чувствует весь жар налившихся краской щёк. В голове одни лишь звуки, от которых, не переставая, идут волны мурашек, а перед глазами картинка, из-за которой Шастун ощущает себя школьником, который в первый раз эротику увидел и теперь не может перестать додумывать, каково было бы на месте этого микрофона. Словно на какую звезду с телеэкрана недосягаемую смотрит и думает, каково было бы с ней переспать, но думать не надо, он и так знает, что его парень в постели просто невозможный. Таких охуительных людей в мире существовать не должно, а тот на деле более чем реальный и совсем не пустой образ с экрана. Арсений иногда мышкой что-то в настройках поправляет, за чатом сам следит, потому как изредка от камеры взгляд отводит, возникает даже мысль написать ему что-нибудь, но скорее всего посчитает очередным озабоченным фриком из числа своих подписчиков, а явных намёков, кто ему пишет, давать не хочется — ещё испугается, свернёт трансляцию, а дома обидится. Потому Антон лишь старается взять себя в руки, притом физически к себе не прикасаясь. Только вот задача непосильна. Арсений до невозможного прекрасен, буквально дьявольски, хотя и строит из себя ангела во плоти. Голубые глаза, в чьих суженных от лампы зрачках черти бегают, и они же в Шастуна прямо через экран перебираются, начиная всё тело крошечными вилами изводить. Язык, который влажными касаниями ползёт по белому силикону сперва осторожно и медленно, точно стараясь заполнить собою каждый миллиметр не только микрофона, но и мозга слушателя. Однако спустя несколько секунд тот начинает лизать быстро, коротко, по-кошачьи, так же шершаво, точно каждый раз целясь в чувствительные барабанные перепонки, внезапно ставшие эрогенной зоной. Антон, конечно, и раньше замечал, что обожает стоны Арсения, но не знал, что от подобного он ощущает не меньше удовольствия. Грохот. — Твою мать, Эд! — тут же снимает оба наушника, едва их не разбрасывая по всему салону, и опрокидывает телефон на стол Шастун, задним числом надеясь, что не разбил экран. — Мать — это святое, Шаст, так же, как для тебя — свободное время. Потому навязывается вопросик: с хера ль ты здесь всё ещё сидишь? Если меня ждёшь, то ты меня, конешн, звиняй, но не интересуешь. Даже если Сеня твой какую херню учудил, то всё равно мимо, — смеётся Выграновский, навалившись на стойку и рассматривая Антона. — Что такой испуганный, порнуху что ль смотрел? «Да если бы», — единственное, за что цепляется мозг, до которого лишь сейчас доходит, что с работы можно уходить, так как Эд с клиентом закончил, а он был последним из всех оставшихся до самого закрытия мастеров. — Да не, — тут же блокирует он экран, стоит тому попытаться изобразить, что сейчас из рук выхватит. Хотя он в принципе может. — Колись, чего у тебя там. — Арс обнажёнку прислал, всё, теперь кыш, — отмахивается от него Антон, вставая из-за стола, благословляя свою любовь к широким брюкам и майкам на несколько размеров больше, в которых он просто утопает. — Я в туалет, тоже можешь не ждать, — спешит он ретироваться в узкий коридорчик, откуда двери ведут и в массажный кабинет, и в солярий, и в остальные части салона красоты, включая уборную. — Удачно подрочить! — кидает за спиной Выграновский на прощанье, перед тем, как открыть дверь на выход, звенящую запутавшимися китайскими колокольчиками. Тому бы фак показать, но пожелание приходится очень кстати. Потому как стоит Антону самому запереться в туалете и быстро сполоснуть руки, как больше его ничего в мире не волнует, лишь наушники, которые тот надевает со скоростью света, да зажатый в руке телефон, который отпечатком пальца включает и перезагружает подвисшую страницу, упираясь спиной о холодный чёрный кафель стены, который остыть всё равно не помог бы. Тем более когда видео возобновляется. В отличие от Антона, зрители Арсения точно не отвлекались, продолжая накидывать просьбы и идеи, из которых учитывались только те, что приходили в сообщениях к донатам. По крайней мере, ему кажется, что именно по этой причине сейчас он слышит и видит то, что происходит: Арс тихо по-лисьи фырчит в микрофон, раз в несколько секунд выдавая вздохи с придыханием, почти точь-в-точь те, что доносятся от него, если его медленно трахать, когда им обоим больше хочется нежностей и кончить быстро в задачах не стоит. Только вот сопротивляться подобному невозможно, потому одной рукой Шастун спешно кое-как расстёгивает пуговицу на брюках, к шумному дыханию на мгновение прибавляется резкий звук расстёгнутой молнии, а после шорох стягиваемых не до конца штанов, за которым следует собственный стон, когда он наконец сплёвывает себе на руку и проводит ладонью по члену, продолжая глядеть на экран, но что самое главное — слушать каждый влажный звук, напоминающий долгий слюнявый засос, от которого потом губы всю ночь щипало, ведь Арсений иногда прерывается на то, чтобы покусать своими белыми ровными зубами силикон, а после засосать тот, вбирая кусочек ушной раковины в рот, и несколько раз сделать фрикции головой, которым вторит кулак Шастуна, чьи коленки дрожат от возбуждения. Ему хочется оказаться рядом с Арсом прямо сейчас, схватить того за майку, подтащить к себе, поцеловать также влажно, искусывая губы, вылизывая тому рот, до самого корня языка, пока руки будут лезть под одежду, щипать бока, спускаться ниже, пока не дойдут до прекрасных упругих бёдер, которые Попов, в отличие от него, специально качает. Хочется не то нагнуть его, чтобы сперва отлизать, иногда покусывая бёдра до розоватых следов, а после вновь возвращаясь к подрагивающему кольцу мышц, чтобы то расслабить перед растяжкой пальцами, не то оттрахать в рот грубо, по самые гланды. Но есть и третий вариант, тот, в котором Арсений вместо этих белых накладок на микрофоны кусал бы его уши, целовал и шептал всякие бредни, вот прямо как сейчас. — Если тебе хорошо, то и мне тоже, — шепчет тот в ответ на один из вопросов в чате, отчего Антон собственную губу закусывает, не желая задумываться над тем, кому это было сказано и почему, в конце концов представить, что всё происходящее на самом деле предназначено одному лишь ему, легче лёгкого, это ведь Арсений, который ещё сегодня утром, уходя в университет, его на прощанье сонного в кровати поцеловал одним лишь быстрым касанием нежных губ и о щёку лисьим носом потёрся. Наверняка почти как сейчас это проделывает, играясь с публикой тем, что краешком носа ведёт по белому силикону, внутри которого выведен микрофон, каждый его вздох ловящий и посылающий прямо в нутро Антона, начинающего тому вторить, хотя это и сложно. У Попова там сонное царство, пропитанное мокрыми снами, а у Шастуна разгорячённая плоть, требующая разрядки, которая, кажется, вот-вот наступит с каждой сменой триггера, но хочется этот момент оттягивать как только можно. Потому, почувствовав, как узел внизу живота вот-вот готов взорваться, а член начинает подрагивать, предвещая скорый оргазм, он перестаёт большим пальцем натирать головку с уздечкой, начиная лишь лениво поджавшиеся яйца перебирать, разглядывая экран замыленным взором. Чат летит, голова чуть кружится, а по телу продолжают идти волны мурашек, приятных и возбуждающих, пробирающих от загривка до горящих пяток, но, слыша то, как Арсений вновь переключается на высасывание его души, прямиком, кажется, в мозг своим языком проникая, в черепной коробке рождается абсурдная идея, подстёгнутая фразой какой-то из подписчиц, приславшей пару баксов с подписью, что тот забрал её «донатную девственность». Сперва, правда, Антон усмехается, потому как именно этому парню он всё же пару месяцев назад решился отдать свою анальную, но тут же хочется сделать глупость. Потому, руку от члена таки приходится убрать, все же вводить реквизиты карты, даже притом, что они все и так заполнены, одной не особо удобно, как и набирать сообщение со своей просьбой. Нет, Арсений, конечно, наверняка в итоге разочаруется, но пока его хочется подразнить, потому в строке суммы перевода он таки вводит четырёхзначное число перед тем, как нажать на заветное «отправить», и, вернув руку на член, ждать скорой реакции. Внизу экрана беззвучно загорается надпись «.ShampooonA.: 5000 ₽», из-за чего ник тут же поднимается в топ донатеров за сегодня, а у Арса глаза на лоб лезут, из-за чего тот на несколько секунд отвлекается от микрофона, чтобы проверить, не ошибка ли это. Определённо нет, по крайней мере не для Антона, который очень надеется, что отправленную им просьбу всё же исполнят. — Думаю, для тебя я сегодня сделаю исключение, — шепчет тот, напоследок целуя обе стороны микрофона, перед тем, как отвлечься на несколько секунд, выпав из кадра в сторону, и вернуться с влажной ладонью, которая ложится на одно «ухо», начиная то медленно массировать с такими липкими звуками, что те взрываются в голове крошечными щелчками, выключающими возможность думать о чём-либо или ком-либо другом помимо Арсения в этот момент. Однако заказ Антона исполняется в ту же секунду, когда Попов с другой стороны приближает микрофон настолько близко, что звук начинает захлёбываться, но на самом деле, это Шастун в нём тонет с головой, безвозвратно, чувствуя, как стремительно подступает оргазм. Всё потому, как в правом наушнике слышны короткие очаровательные стоны, такие, что понимаешь — театральные, но столь потрясающие, что хочется их навсегда запомнить. Когда он отправил сообщение с просьбой пошло застонать, то даже не предполагал, как Арсений может играть на его нервах так, что те утопают в блаженстве настолько, что Антон весь обращается в слух, ловя каждую ноту, спускающуюся волнами удовольствий вниз, к животу, заставляя яйца звенеть от перенапряжения. Девятый вал обрушивается, кажется, не из-за кулака, надрачивающего головку члена, а из-за будто бы ощущающегося на собственной коже тёплого дыхания, обволакивающего уши в промежутках между вздохами и стонами. Оргазм томный, долгий, от такого невозможно самому не сорваться с одного лишь тихого мычания на полноценный вскрик, чувствуя, как ноги перестают держать, отчего приходится практически грохнуться на крышку унитаза, продолжая выжимать из себя остатки спермы, попадающей на и так влажное нижнее бельё, а заодно и на чёрные плиты кафеля. На тех она остаётся подтёками, до которых Антону пока дела нет. В голове пустота и продолжающиеся звуки из наушников уже не кажутся такими же возбуждающими, хочется окунуться в покой до конца, потому той же рукой, в которой лежит всё ещё показывающий Арсения телефон, он их снимает, наконец слыша оглушающую тишину, и откидывается назад, не понимая — какого хрена простая дрочка оказалась такой охуенной. Вроде бы ничего особенного. Чем происходящее лучше даже тех же присылаемых иногда Арсом нюдсов он не понимает, но его так вздёрнуло, что сердце до сих пор бьётся в бешеном ритме, не желая успокаиваться, словно он только что с марафона. — Лучше бы сам рассказал, чем вечерами занимаешься, — хрипло вздыхает Шастун, поднимая перед собой телефон. Арсений всё там же, знает, что кто-то от происходящего кончил, может быть даже не раз, кто-то лишь наблюдает завороженно, ловя мурашки по телу, другие и вовсе вполне возможно спят, и видят седьмой сон, единственное, о чем он наверняка не догадывается, так это что его парень только что получил оргазм, надрачивая на стрим с тем в главной роли. «И сколько таких я уже пропустил? — задаётся он вопросом, начиная выходить из транса и сворачивая видео в угол, чтобы рассмотреть канал. — Бля, да я их в жизни все не пересмотрю», — листает тот будто бы бесконечную ленту вниз, где с каждого превью на него смотрит пара ярко-синих глаз, то на невинной мордашке с подрисованным кончиком носа, от которого можно словить приступ умиления, то на игривом лице, которое, вполне возможно, даже контурингом чуть подведено, так как скулы у Арса хотя и высокие, но не такие, что о них словно порезаться можно. Там же то расстёгнутые на три пуговицы рубашки, то чёрные водолазки, нагло спизженные из гардероба самого Антона, прямо как цепи, которые на себя, оказывается, примерял Попов, хотя в жизни зачастую отнекивается, говоря, что они ему не идут. Наглая ложь, которую Антон как-нибудь ещё развенчает, но пока что у него есть только две задачи: отлипнуть от унитаза и вызвать себе такси. Тащиться на метро он в таком состоянии точно не намерен, особенно притом, что не желает и дальше телефон выключать. Им и остальными зрителями уплачен нынче ещё целый час контента, а это значит, если поторопиться, то можно попытаться застать с поличным. Потому, ещё даже белья не натянув, Антон открывает карты и вызывает себе эконом, который обещает приехать через семь минут. Как раз есть время убрать начавшие подсыхать капли спермы со стен и пола.

***

Никогда ещё в своей жизни Антон не ездил на такси с таким диким ощущением неловкости от того факта, что с ним пытаются начать перетирать на все темы от того, как так парень ночью выходит из парикмахерской, будто бы даже если он там не работал, стричься в принципе дело не мужское, до жалоб на дороги, которые растворяются каждую весну в жиже из снега и химикатов, ведь параллельно с этим у него беззвучный стрим играет. На Арсения, конечно, обращать пристальное внимание было бы губительно, но в попытках уследить за временем на таймере его невозможно постоянно взглядом не цеплять. Хотя, если честно, в голове зарождаются внезапно беспокойные мысли: «а не устал ли тот?». Вот у Шастуна хотя рот сам по себе широченный, после минета челюсть потом ещё несколько часов ноет, жалуясь на истязания. А тот вот уже час сидит перед камерой, сделав вроде бы только пару перерывов, каждый не более минуты. А он ведь ещё после университета и работы там. Пока киа-рио подъезжает к дому, в Антоне и вовсе какое-то душещипательное сострадание к своему парню просыпается. Тот не только, получается, уходит на пару часов раньше утром, но и даже вернувшись не сразу начинает полноценно отдыхать. «Хотя теперь ясно, откуда у него столько денег на салоны», — вспоминает он и то, как они познакомились, и то, что до сих пор Арсений с мизерной университетской зарплатой, которую, конечно, не отягощают больше траты на стрижку, продолжает не только сам всевозможные процедуры в салонах посещать, но и Антону порой ни с того ни с сего дорогие подарки преподносит. В общем, сексуальная озабоченность по мере поднятия на этаж пропала вместе со связью на телефоне, но вот размышления о том, что он сам, может быть, нередко задерживается допоздна, Попов в это время не отдыхает. Вот как сейчас, например, хотя единственным способом удостовериться становится лишь только дверь наконец отпереть. Однако стоит нажать на ручку, а та, оказывается, не хочет поддаваться. «Неужели с прошлого подобного раза запираться научился? — вздыхает Антон, начиная искать безбожно звенящие ключи по карманам, чтобы те наконец в скважину вставить и попытаться провернуть, и в этот раз мимо. — Серьёзно, на задвижку? Это что-то новенькое», — усмехается тот про себя и всё же решает, что в этом раунде Арсений победил, потому на кнопку звонка жмёт, отчего за плотным листом стали с глазком посередине раздаётся пронзающая трель. Несколько секунд ничего не происходит, и впору задуматься, не позвонить ли Арсению, чтобы с места стащить, однако спустя полминуты можно услышать, как что-то грохается с тихой руганью, главное, чтобы не сам Попов, торопливые шаги, отдающиеся шлёпаньем домашних тапочек, и щёлканье внутри двери перед тем, как та наконец открывается, выпуская в подъезд белый свет и впуская Шастуна на порог квартиры, в которой его вроде бы ждали, а вроде бы и нет. — Не помешал? — тут же не может удержаться от подкола Антон, на который Арс, к сожалению, никак не обращает внимания, только лишь улыбается чуть устало в ответ. — Я ещё спать не ложился, хотя надо бы, — зевает тот во весь рот, который ладонью прикрывает, абсолютно натурально, от того с меньшим изяществом, чем на стриме, однако так кажется куда милее, но не так, что затискать хочется, а чтобы прям так завалиться и по-домашнему вместе время провести, скорее просто обжимаясь. — Ты сегодня даже позже вчерашнего. Что-то случилось? «Ты бы только знал, что именно случилось.» — Да не, Эд просто с клиенткой задержался, — отвечает он, опуская глаза на пол, однако стыд во взгляде прекрасно маскируется нуждой стянуть кеды пятка о пятку, на что Попов рядом как всегда смотрит осуждающе, хотя всё, что сейчас от него видно, так это домашние чёрные леггинсы, обтягивающие его ноги второй кожей, тапки-Пикачу, купленные вообще-то Антоном для себя, но очень быстро, но вместе с тем незаметно перекочевавшие в гардероб Арсения под предлогом: «они маломерят и на твоём сорок пятом скоро порвутся такими темпами», — и, похоже, что тот скоро и розовую футболку тоже к себе заграбастает. Самое удивительное, что гардероб общим делать не хочет, но его вещи всё время таскает. Даже зимнюю куртку как-то на себе в универ унёс, хотя именно этот пуховик он, кажется, сам готов в любой момент на лоскуты нарезать. Феноменальный человек, которого Шастун никогда не пожалеет, что встретил, влюбился и съехался. — А ты как, нормально пары сегодня провёл? — искренне интересуется Антон прошедшим днём своего парня, решившего большую часть своей жизни науке отдать, а это дело тяжкое, особенно поначалу, когда, ещё будучи молодым аспирантом, получаешь вести занятия у первокурсников, которые после школы пока всё ещё не понимают, как кто-то с виду не сильно старше них самих, хотя, казалось бы, в среднем шесть-семь лет разницы, будет им преподавать. Хотя любое неуважение к себе Арсений умеет пресекать скрывающейся в нём постоянно строгостью и вечно пышущей красотой. Арсений рассказывает обо всём, однако вполне воодушевлённо, ему отчего-то подобное совсем не в тяжесть, в отличие от самого Антона, которого из универа когда-то на втором курсе ещё турнули, а он после взял и нашёл себя в парикмахерском деле. А тот даже диссертацию пишет спокойно, хотя, как выяснилось, далеко не каждый раз, когда Антона дома нет. — Ты что, сразу в душ? — удивляется Попов, видя, как парень скидывает с себя толстовку на подходе в ванную, хотя зачастую его нужно ещё заставить переодеться в домашнее, которое на самом деле от уличного и рабочего отличается одной лишь степенью заношенности, не более. — Да, потный весь, сегодня как-то жарко было, — что правда, то правда. — Что, неужели ваши фены и плойки горячее меня? — шутит тот, облокачиваясь боком о дверной косяк, продолжая смотреть на то, как Антон стаскивает с себя сперва цепи с кольцами, кладя те на стиральную машину, а затем и брюки с трусами, которые уже в неё закидывает прямо ступнёй, не нагибаясь. Член слегка привставший, что не остаётся скрытым от Арсения, удивлённо выгибающим по этому поводу бровь, а после чуть усмехающимся от понимания, почему Шастун решил так сразу бежать в душ, вместо того, чтобы на кровати или диване пластушкой после рабочего дня лежать. — Или всё же это ты меня так рад видеть? Было время, когда Антон постеснялся бы наготы из-за простой причины — собственной неидеальности. В конце концов, не то чтобы у него был стопроцентно правильный образ жизни: и пива он любит выпить, и бургеров навернуть, а потом поотмахиваться на выходных от предложения Арсения вместе ходить на пробежку или в спортзал. Однако с отсутствием пресса и накаченных бёдер он смирился, хотя и пытается дома минимальные упражнения порой делать, пыжась, кряхтя и краснея под подбадривающие фразы Попова, который делает всё с неведанной грацией, однако никогда не приводит себя для сравнения, что, мол, это так легко. Тот никогда не жаловался на фигуру Шастуна, лишь только, хихикая, иногда щипается за тонкую жировую прослойку на боках и за мягкий, плоский живот. Потому стадия ужимок прошла, а после всех проведённых вместе ночей появилась шальная мысль: «а я, может быть, даже и неплох». — Плойки горячее, но тебя я рад видеть куда больше них, — подмигивает Антон, скрываясь за матовой дверью душевой кабины, оставляя размытое розовое пятно ещё несколько секунд стоять в дверях, пока Арсений всё же не решает выйти, продолжая шлёпать по полу огромными плюшевыми тапками в сторону спальни, не сказав больше ни слова. Расценивать это можно по-разному. И как «я не в настроении», и «лучше не заканчивай без меня и не начинай тоже». Некоторые парни утверждают, что у девушек своя женская логика задаёт настройки в их головах, но никто из них с Поповым никогда не сталкивался. Заниматься разгадыванием удивительной арсеньевской души тяжело. Всё равно, что играть в судоку, имея на руках только инструкцию к сканвордам. Однако Шастун горд за себя, ведь получается у него вроде как даже неплохо. Именно потому душ он принимает тёплый, обмыливаясь весь с ног до головы как можно быстрее, а уже после, с полотенцем на бёдрах, пытаясь безуспешно разглядеть себя в запотевшем зеркале, которое ни в коем случае просто так руками вытирать нельзя, иначе Попов его живьём закопает за разводы, проводит рукой по колючему подбородку, решая всё же побриться. Именно в попытках сделать это так, чтобы своей многострадальной одноразовой бритвой, которой уже второй месяц пользуется, не порезаться, он застревает надолго. Достаточно, чтобы возбуждение тела до конца спало, а игривое настроение Арсения переросло в ленивое листание интернет-страниц с научными статьями на английском языке. Именно в таком виде его Антон и застаёт, наконец выйдя из ванны почти голым, с даже успевшими подсохнуть волосами, ещё не начавшими пушиться, но пребывающими в стадии завитых сосулек, откинутых назад. «И никаких тебе фиолетовых вкладок», — вздыхает он, заглядывая издали в монитор. Из фиолетового в комнате только приглушённое LED-освещение, которое тот так и не поменял на ослепительный свет люстры. Ту они вообще редко включают, предпочитая более спокойную обстановку вечного полумрака, из которого спальня даже днём не выходит, благодаря плотным blackout шторам. Даже как-то грустно, что ухватиться в разговоре не за что, потому начинающий дребезжать сообщениями телефон в кармане принесённого худи крадёт его внимание, заставляя тот вытащить из одежды, плюхнуться прямо с голой жопой на кровать и открыть ожидаемую переписку. — Забыл уже, как ламели так однажды сломал? — оборачивается на него Арсений, который даже на кресле умудряется сидеть чуть ли не в позе лотоса, ногами своими длиннющими пола в итоге не касаясь, там только пустые плюшевые тапки стоят, уже больше не карманных монстров напоминая, а парочку подкроватных чудовищ, которые из-за переезда под стол сморщились до двух жёлтых чупакабр. — Ой, да ладно тебе, — отмахивается от умных слов парень, предпочитая каркас кровати просто «палками» называть. — И вообще, я уверен, виноват не только я. В стороне опять слышится фырканье, однако Антон предпочитает наконец открыть переписку, о которой напрочь забыл, пока всё его внимание сперва в салоне красоты, а после и салоне такси занимало видео. Клава БДСМ: Ну как, оценил? 22:12

Вы: Стоит ли мне задаваться вопросом, понравилось ли оно лично тебе? 22:13

Антон отвечает быстро, особо не раздумывая, ибо его голову одолевают весьма противоречивые мысли о том, что его подруга могла заниматься в принципе тем же самым, что и он сам, во время стрима. Единственный вывод, который можно сделать, что если да, то это как-то «фи», хотя устоять перед подобным зрелищем на самом деле невозможно. Однако, как известно, у хороших друзей зачастую одна клетка мозга на двоих. Клава БДСМ: Фу-фу-фу, Антон! Я, в отличие от тебя, не извращенка! 22:13 По крайней мере, не в случае парней своих друзей. 22:14 Он стрим оборвал, делая вид, что интернет у него завис. Но ты его лучше за микрофон верни, я спать хочу, а завтра первый рабочий день после больничного. 22:15 Антон почти слышит её наигранный зевок, однако в реальности вместо него в паре метров от кровати отодвигается стул, и монитор остаётся одиноко гореть белым светом в пустоту, ведь Арсений сам залезает на матрас, совсем рядом, однако в телефон не стремится заглянуть. Для него самого важно личное пространство, потому и чужое он старается уважать, хотя не спросить с шуткой в голосе он не может. — Опять Клава? Может, мне всё же пора начать ревновать? — щипается тот за бок, заставляя Антона тем стремительно телефон куда-то в сторону отбросить и перевернуться, чтобы в случае поползновений в щекотку умудриться отбить нападение, однако вместо этого Арсений на грудь щекой ложится и с искорками в голубых глазах так преданно смотрит, что в груди не может не щёлкнуть крошечный рычажок, заполняющий всё тело тёплой нежностью и шипящей пузырьками газировки игривостью, которую выплеснуть всё же хочется. — И зачем я только с тобой тогда начал встречаться, м? — фыркает Шастун перед тем, как дотянуться и чмокнуть лисий нос, отчего тот на мгновение жмурится и хитро улыбается, как умеет только он. — Потому что лучше меня в принципе кого-либо найти невозможно, — даже и не скажешь, что у Попова завышенная самооценка, Антон с этим высказыванием целиком и полностью согласен. — Вот именно, потому это мне должно быть впору ревновать, — снова откидывается на покрывало Антон, начиная рассматривать укрытую гипсокартоном подсветку под потолком, из-за которой и так розовая растянутая майка на плечах Арсения кажется местами лиловой. — Да я в каком-то смысле и ревновал, если честно, хотя в итоге ситуация тупая, конечно, вышла, — вздыхает он, чувствуя, как тёплая щека от него отлипает, тяжесть чужого тела пропадает, и озадаченный Попов оказывается сидящим рядом, глядя на него с крохой недовольства, но зато целым ломтём непонимания, которое, повернувшись на бок, удаётся тщательно рассмотреть в его чуть нахмуренных бровях и парочке появившихся на лбу морщинок. — А вот это я сейчас не понял. Я когда, по-твоему, к тому вообще поводы давал? Не говори только, что из-за Серёги, — с каждой секундой тот всё больше начинает походить на насупившегося воробушка, то есть из серии: «я, конечно, милый, но сейчас на куски порву». В этот момент Антон жалеет о формулировке и тут же садится, скрещивая длинные голые ноги, чтобы не мешались, а вместе с тем решает попытаться Арсовы ладони в свои взять. К счастью, тот даётся, значит, всё же не то чтобы обиделся на самом деле, а это уже хорошо. — Да не, не из-за Серёги, я же знаю, что вы просто друзья, тем более, — усмехается Антон тихо, по-доброму, — его горячая южная кровь с гейством не особо дружит, если оно не в виде человека, конечно. Но, понимаешь… как мы съехались, ты постоянно у меня спрашиваешь, во сколько я вернусь, точно ли задержусь, вечерами нередко после работы просил в магазин зайти за всякой хренью, — очень быстро непонимание в глазах Попова превращается в лёгкую панику, от которой тот явно предпочёл куда-угодно в другое место деться, только вот Шастун нежно за ладони того держит, скорее даже лёгкий массаж делает, растирая те своими пальцами, насколько это возможно. — А я ж, в отличие от тебя, не идеал, вот постоянно этим и грузился. — Антон, да я бы никогда… — смотрит тот огромными своими глазищами пораженными, воздух глотая, на что Антон лишь улыбается, а после начинает тому пальцы целовать, к губам ладони поднося, один за другим, и всё в голубые омуты смотря. — Да, знаю, что ты бы мне изменять не стал, если бы я тебе не нравился, ты бы просто ушёл, в конце концов, тебя ничто не держит, а у меня нет ничего такого, за что можно было бы держаться. Но знаешь, ревность, она может и к другим вещам проявляться, к тем, скажем так, на которые много времени и внимания уделяют, притом стараясь от тебя скрывать, — покончив выцеловывать подушечку каждого из пальцев, он прижимает с собственным бритым щекам такие приятные и мягкие Арсовы ладони, что сам чуть потирается о них, совсем по-кошачьи. Арсений молчит сконфуженно, явно пытаясь переварить полученную информацию, которая, кажется, оседает в нём стальной крошкой, с которой непонятно, что делать. Отнекиваться или же всё на духу выложить, хотя, по мнению Антона, изначально скрывать нужды не было, потому он решает сам того подтолкнуть. — Арс, знаешь, как я себя тупо чувствую сейчас, признаваясь, что ревновал тебя, оказывается, всё это время к твоим трансляциям на твиче? — старается он сделать так, чтобы Арсений неловкость и панику чувствовать перестал, кажется, это чуть помогает, хотя его ладони на мгновение дёргаются на лице Антона, явно желая спрятаться в пару кулаков, которые предпочли бы застенчиво края майки мять. — Чт… Когда ты узнал? — спрашивает тот, неловко взгляд в сторону отводя, и поймать его теперь гораздо сложнее. — Да ладно тебе, это ж не преступление, не надо так реагировать, мне даже понравилось, — произносит Антон с солнечной улыбкой, которая даже по голосу ощущается, для того, чтобы её тепло почувствовать, не нужно даже зрячим быть, одного лишь слуха достаточно будет, однако Арсений всё же косится, чтобы её яркие, успокаивающие лучи поймать. — Клава пока дома фигнёй страдает, на твой сегодняшний стрим наткнулась и мне ссылку кинула. Как раз в этот момент телефон вновь вибрирует где-то в подушках, оповещая о новом сообщении. Оба в ту сторону подбородки на мгновение дёргают, припоминая девушку, но тут же об устройстве забывают. Сейчас точно не до него. — И что теперь? — сглатывает парень, явно не будучи уверенным в том, что может быть дальше. В конце концов, каким бы уверенным в себе ни был Попов, на самом деле у того тоже есть свои проблемы и самотерзания, с которыми он борется не насмерть, а так, закапывая поглубже, надеясь, чтобы никто не достал наружу на всеобщее обозрение. Иногда он казался абсолютно развязным, готовым на любую немыслимую авантюру, придумывал вещи и занятия, про которые Антон никогда до того не слышал и выдумать никогда бы не смог, но притом всё тот же Арсений не мог позволить себе выглядеть на публике неидеально, не мог при родителях сматериться, а когда подобное случалось в компании друзей, потом сидел угрюмый и сам собой недовольный. И только при Антоне тот казался куда более открытым и простым, менее требовательным к самому себе. Но вот эта, казалось бы, крохотная тайна ощущается ему постыдной до невозможности. Словно второй камин-аут. Только вот человек перед ним сидит тот, который любые его заскоки с радостью готов принять, ведь все они, даже скрытые где-то глубоко внутри, Арсения Арсением делают. — Да ничего, — пожимает Антон плечами, видя, как Попов наконец вроде как расслабляется, никакой паники в глазах, только лишь лёгкое непонимание того, что говорить дальше. Любой исход диалога на эту тему им явно запланирован не был, как в принципе и весь этот разговор. — И что, даже ругаться не будем? — спрашивает тот, явно прощупывая почву, можно ли вернуться в момент до того, как Шастун прознал о его секрете. — И когда это я в последний раз, по-твоему, ругался? — выгибает он бровь, которая, живя своей удивительной жизнью, улетает далеко на лоб. — Да у всего этажа, наверное, сердечный приступ случился, когда ты в субботу орал на гречу за то, что она подгорела! Да, есть за ним такой грешок, как быть излишне громким, когда что-то идёт не так, но это он просто с Арсом два сапога — пара, хотя так сразу и не поймёшь. — Ага, пердечный сриступ у них в лучшем случае был, — ухмыляется Шастун, и Попов того невольно сам зеркалит. — Мне напомнить, кто доломал нашу кофеварку, потому что не мог нормально капсулу вынуть? — Ничего подобного! — толкает тот парня в грудь, и Антон сему действию с радостью поддаётся, вновь валясь на матрас и уже спустя пару мгновений чувствуя, как на него победоносно садятся сверху, чуть придавливая частью своего веса. — Она просто уже была сломана. — Ага, сама по себе, конечно, — улыбается он, проводя сперва по острым коленям, расположившимся по бокам и обтянутым мягкой тканью домашних леггинсов, а после поднимаясь выше по бёдрам, обхватывая те широкими ладонями и видя, как Арсений стихает, хотя в глазах продолжают играть черти, прямиком с девятого круга, так похожего на кольца радужек серо-голубых глаз. Похоже, что именно они фиолетовыми отблесками подсветки сверкают, ожидая, что будет дальше, и поощряя чужие пальцы, забирающиеся под плотно облегающую ткань, чтобы, пройдясь по пояснице, за мацательную задницу схватиться, которая изначально от этого вечера того и хотела. — Кстати, Арс, по поводу того, что мне понравилось, я серьёзно, в следующий раз заранее ссылку на трансляцию присылай, а то меня стояк застал врасплох, пришлось задержаться, чтобы решить проблему в одиночку. Уже было потянувшийся к нему за поцелуем Арсений вмиг замирает, обставив по бокам от его головы руки, начиная всматриваться в чужие глаза очень внимательно, ища подвоха, а там его и в помине нет, только Шастун с расширенными до невозможности зрачками, чей вставший член сзади упирается, как кажется в подтверждение всем тем словам. — Что, прям настолько? — шепчет он так близко, что парень на себе его тёплое дыхание, отдающее зубной пастой, чувствует, а вместе с тем по телу приятные мурашки разбегаются, каждая из которых напоминает о проведённом времени в наушниках. — Да, — тянет Антон перед тем, как губы Арсения, красные, припухшие после всех долгих манипуляций с ними, на секунду накрывают его собственные, давая почувствовать вкус вишнёвой гигиенички, не дающей тем пойти трещинками. Однако спустя лишь один короткий прикус те исчезают, чтобы в этот раз оказаться у самого уха. — Значит, предпочитаешь, чтобы я тебе на ухо шептал, прямо вот так? — мягкий и томный голос у самого уха заставляет толкнуться бёдрами в воздух, однако член встречает только лишь неприятные ощущения от соприкосновения головки с сухой тканью штанов, которые с Попова хотелось бы содрать, однако не в такой позиции, когда тот сам сверху нависает и шепчет так, что у Шастуна внутри морские узлы вьются нескончаемой чередой. — Арс, ты такой пиздец, как земля тебя вообще носит, — стонет Антон, чувствуя, как тот прикусывает мочку уха, чутка ту всасывая, обхватывая влажными губами, а после специально с чваканьем отпускает, чтобы повторить ещё раз, только ещё более плавно и липко. Дыхание у обоих спёртое, возбуждённое, рваное, однако если Шастун пытается больше воздуха в лёгкие набирать, чтобы успокоиться хотя бы немного, то Попов лисьими урывками фырчит на ухо, пока своим языком шершавым не проходит по ушной раковине, заставляя вздрогнуть и крепче схватиться за бархатистую кожу на боках. Арсений на ощупь всегда приятный: идеальное сочетание мягкости жирка там, где надо, и мышц, каждая из которых больше работу античного скульптора напоминает. Того всегда хочется трогать везде, смотреть на его реакции, на тонущее в экстазе от ласк лицо. Именно это и было всегда важно Антону во время секса — наблюдать за Арсом, трогать того, чувствовать каждой клеточкой, знать, что тому хорошо. В конце концов, он сам не особо чувствительный и ласки принимать никогда не умел, однако… … Сейчас Шастун сам тает, понимая, что, оказывается, его чувствительные точки и эрогенные зоны просто-напросто не на поверхности лежат, до них докопаться нужно. Влажными, громкими поцелуями в шею, каждый из которых разлетается по комнате, заполняя почти ощутимыми звуками, которые точно ножом резать можно, чтобы потом ими всего Антона обмазать. Хотя с этой задачей справляется и сам Арс, их издавая. — Так значит, тебе от подобных ласк тоже может быть приятно, — шепчет тот, прикусив краешек уха, отчего парень сам неожиданно для себя издаёт слабо подавляемый в груди стон, слыша который, Попов отстраняется, чтобы на раскрасневшегося Антона посмотреть, и улыбается, явно довольный результатом. В конце концов, обычно Шастуна ничего подобное никогда не пробирало. Тот лишь сам его с ног до головы целовать был готов, трогать, гладить, мять, сосать и вылизывать, редко поддаваясь на подобные порывы со стороны Арсения. Сейчас он точно его уязвимую точку обнаружил, которую невозможно не полюбить, не почувствовать восхищение при виде его парня, который под ним впервые лежит не потому, как Арс решил его оседлать, а потому, как кайфует от ласк. — Сам, если честно… не ожидал, — смотрит он поплывшим взглядом, однако руки с длинными аккуратными пальцами, с которых металл снимается лишь по ночам, продолжают по телу Попова блуждать, постепенно задирая розовую футболку всё выше и выше, явно намереваясь через пару минут до сосков дойти, чтобы те хотя бы так поласкать, чтобы не оставаться в стороне, тем более — привычка не лежать бревном, а быть во всех смыслах в активной позиции не может оставить даже разнеженное тело, впервые за долгое время готовое изменить своему принципу в постели страсть в основном исторгать, даря любовнику удовольствие. — Может быть, избавишься уже от них, а? — спрашивает Антон, соскальзывая ладонью к краю леггинсов, в которых самому Попову уже не может быть комфортно. Без прикрытия майки отчётливо видно, что у того тоже стоит. Антон бы на его месте уже выл от нетерпения, но у Арсения откуда-то есть прекрасный навык делать вид, что ему всё равно. Арс, видимо, и сам считает эту идею удачной, потому, в последний раз проведя влажную дорожку поцелуев по ключице к яремной ямке, на которой решает засос оставить, громко, с хлюпаньем кожу на пару секунд в себя втянув, он отстраняется, оставляя парня смотреть на то, как он с себя чуть нелепо узкие штаны стягивает, несвойственно для себя те просто на кресло откинув, а после вдруг и вовсе встаёт, чтобы в ящик стола быстро заглянуть и вытащить оттуда знакомый флакончик. — Я ещё понимаю, если бы она в тумбочке оказалась или под подушкой, но что там-то смазка делает? — спрашивает Антон, подползая к горе подушек, на которую можно полулечь, всё же полностью горизонтальное положение оказалось недостаточно удобным, чтобы пытаться не только слышать и лапать Попова, но и чтобы ловить взглядом каждый изгиб его потрясающего тела, к сожалению, до сих пор полуприкрытого разношенной длиннющей футболкой, прикрывающей вставший член. — Ты бы знал, как во время трансляций порой язык сушит, — произносит тот, возвращаясь на кровать с тюбиком, устраиваясь между ног, однако пока явно не собираясь переходить к сексу с проникновением. Только лишь вновь утягивает Антона в поцелуй, обнимая шею руками и чувствуя его ещё не до конца высохшие волосы, начинающие вновь потихоньку завиваться после душа. Сперва сам активность проявляет, вновь начиная чужие губы лизать, раскусывать и посасывать с влажными громкими звуками так, чтобы стали такими же малиновыми, как его собственные. В ответ руки Антона вновь по телу бегают. Сперва рёбра пересчитывают, ногтями кожу под футболкой чуть карябая, явно на той чуть розоватые полоски оставляя, которые, в отличие от засосов на его собственном теле, спустя пару часов окончательно пройдут. После рёбер наступает черёд пресса, где пальцы обводят впадину пупка, заставляя мышцы поджаться. И, казалось бы, сейчас черёд к члену прикоснуться, на дырочке уретры которого уже капля смазки выступила и тканью футболки смазалась, оставив на ней тёмный след, однако Антон вместо этого к наконец-то оголившимся ягодицам тянется, раздвигая две половинки, сжимая на них пальцы до белых следов. Касания приятные, как и следовало ожидать от Шастуна, без перегибов в жёсткость, как Арс и любит, потому охает тому в губы, упуская первенство в поцелуе. — Куда ты смазку кинул? — явно не хочет от Попова отлипать, а тот на этот вопрос лишь фыркает, окидывая взглядом кровать и замечая, что они оба почти сидят на несчастном тюбике, который в итоге сперва попадает в убранную с шеи руку Арсения, а после и к Антону, который не медлит с тем, чтобы вылить немного пахнущей виноградом почти желеобразной жидкости, которая начинает меж пальцев потихоньку таять, согреваясь. — А вот презервативы под подушкой, — добавляет Арс, чувствуя будоражащую прохладу, когда чужие пальцы проходятся сперва по ложбинке, а после достигают колечка мышц, не спеша с проникновением, лишь только кружат вокруг, дразня вход. — Нет, Арсе-ений, нам ведь спешить некуда, верно? — целует он того в плечо, в шею, подбородок, по-своему жадно, без театральности, не пытаясь выглядеть лучше, он скорее на ощущениях партнёра сосредоточен становится по привычке, отдаляясь от самозабвенного принятия ласк, что Попова не устраивает, однако как только в него наконец проникает первая фаланга, тот решает плыть по течению. В сексе главное, чтобы всем было хорошо, и ему сейчас всё определённо нравится. Разгорячённый Антон, его руки, одна из которых вход разрабатывает, а другая крепко, уверенно, но очень трепетно его за поясницу придерживает, точно боясь, что партнёр может вот-вот без сил упасть, хотя для подобного ещё слишком рано. Арс в достаточно здравом уме, чтобы не распластаться по подушкам без единой светлой мысли в голове, а отвечать по мере возможности. Потому, ещё помня Антоновы пристрастия, вновь к его ушам возвращается, начиная по-кошачьи сперва шею вылизывать, почти даже слюны не оставляя на той, так, лишь еле заметную влагу, смешивающуюся с проступающей на коже испариной. Антон ему в плечо тяжко дышит, иногда поцелуи короткие оставляет, чувствуя, как на пальцах кольцо мышц иногда, сопротивляясь новым входящим фалангам, сжимается. Арсений у него страстный, нежный, невозможный, но, что самое главное — любимый до потери пульса, который в висках бешено стучит. Тот выключить уже хочется каким-нибудь мудрёным переключателем, чтобы не мешал слушать его фырчанье в ухо, тихие-тихие стоны, когда Шастун третий палец добавляет к двум имеющимся, а тот входит с трудом. Хочется может быть даже вновь к двум вернуться, однако, почувствовав подобное отступление, Попов упёрто сам назад поддаётся, настаивая на том, чтобы Антон продолжал. И тот продолжает, на себе чувствуя стаи поцелуев, смешивающихся с мурашками, когда пальцами он наконец нормально может до простаты дотягиваться, начиная из Попова уже сладкие, тихие стоны вытрахивать, которые, звуча у самого уха, всё тело пробирают. Тот целоваться перестаёт, вновь руки ему на шею складывает и тихонечко на ухо скулит, телом на пальцы насаживаясь. От подобного Антон не может сам иногда бёдрами не толкаться меж их разгорячённых тел, только вот майка всё портит, возбуждение не сбивая, но заставляя из-за неприятных касаний о шершавую ткань каждый раз из транса выходить. — Арс, — уже он сам шепчет тому на ухо, пока Попов кайфует от распирающих его пальцев, с хлюпаньем каждый раз почти до конца выходящих, а после вновь на своё законное место возвращающихся, чтобы удовольствие подарить, потому он сам уже смотрит мутным взглядом, чуть отстраняясь, отчего меж тел неприятная прохлада начинает скользить. — Арс, высунь язык, — просит Шастун с придыханием, голосом возбуждённым, но почти умоляющим, отчего яйца поджимаются, а член возбуждён так, что почти к прессу прилегает, с каждым толчком о тот шлёпаясь, дополняя симфонию липких, грязных звуков, переполняющих комнату, ещё одним, к ним идеально подходящим. Арс не сразу понимает, что к чему, но просьбу выполняет, хотя и лишь на крохотную её часть, ту, которая разве что краешек нижней губы прикрывает. Но этого вполне достаточно, чтобы Антон розовый кончик сам сперва лизнул, прошелся по нему крохотным поцелуем, а после, преследуемый недовольным мычанием из-за убранной с поясницы руки, чужой идеальный, почти кукольный подбородок ладонью огладил, а большим пальцем припухшую губу чуть наружу прижал, оглядывая бесконечно прекрасного и пошлого Попова, не замечая даже, что пальцы замерли, о чём ему напоминают очередным толчком и говорящим взглядом синих, но практически полностью утопленных в чёрном зрачке глаз. Вот оно. То, чего на стриме не хватало. Взгляда, утопающего именно в Антоне, а не в ком-либо другом. Желание терзает до невозможности, как и Арсовы стоны, тут же становящиеся тише, стоит Шастуну обхватить чужой язык губами, а после начать его посасывать, ощущая его мягкость и шершавость, слыша, как слюна хлюпает, как и смазка. Сегодняшний секс кажется каким-то особенным, почти на уровне их первого раза и того, когда он попытался быть снизу. Те были волнительными, отчасти даже неумелыми, так как не знали, как именно надо, как и за что схватить, приласкать и дотронуться, чтобы партнёру было максимально приятно. Сегодня же раскрылась и Антонова чувствительная сторона, требующая не так много тактильных ощущений, как остальных четырёх чувств. — Антон… подожди, — тому требуется дважды лёгкие воздухом наполнить, чтобы слова вымолвить, которые может быть и не хотел бы, но этот поцелуй ему напомнил о том, для чего он вообще-то в кровать принёс именно эту смазку, разносящую по комнате лёгкий сладковатый запах винограда. Арс руки с чужой шеи убирает, чтобы чуток оттолкнуть, и с положения почти сидя на Антоне, расставив по бокам от него ноги с покрытыми испариной бёдрами, тот переползает ниже, наконец избавляется от надоевшей футболки, уже неприятно липнущей к телу, подбирает лежащую рядом смазку и выдавливает той весьма немало на руку, так, что пара капель на покрывало капает. Антон на него сперва смотрит удивлённо, он явно не ожидал, что Арсений решит в процессе внезапно отстраниться, однако уже через пару секунд стонет приглушённо, чуть в спине выгибаясь, когда прохладная желеобразная субстанция каплями по стволу спускается, пока нежная ладонь Арсения, накрыв головку, круговыми движениями массирует её, пока другая рука по внутренней стороне бёдер скользит, щупая поджарые ноги ради собственного удовольствия. — Я так понял, тебе куда больше нравится, когда влажно и липко, так что… — не договаривает он, решив, что показать, что имеет в виду, будет гораздо приятнее. Потому сперва язык высовывает, проходясь по головке, а после подбирая им ускользнувшие капли, спускаясь ниже, доходя до мошонки, которую с громким хлюпаньем в себя засасывает. От этих ощущений, вида и звуков Антон протяжно стонет, не скрывая того факта, как ему нравится происходящее. Лицо Арсения, алеющее, с томным взглядом слишком прекрасно сочетается с его членом, однако существует картинка ещё лучше, та, которую можно к шедеврам мирового искусства приравнять, однако Шастун не хотел бы, чтобы кто-то ещё её когда-либо увидел. Вот это только его, ему предназначенное, личное и приятное до одури. Арс, у которого во рту уже месиво из слюны и смазки, наконец переходит к главному, когда накрывает своим тёплым, мягким и скользким ртом алеющую головку, для начала ту лишь за щеку засовывая, показывая, как та топорщится, а розовые губы с удовольствием обхватывают поблёскивающий в фиолетовом свете ствол. Антону хочется воплотить то самое своё желание сегодняшнего вечера — жестко выебать того, вколачиваясь тому в горло, только вот на Шастуна в этот вечер будто бы снизошло желание быть медленным и тягучим, прямо как сам Арсений сейчас. Без резких движений, без животной страсти. Будто бы в сапёра играет, не желая делать лишних необдуманных шагов. Потому то, как Арс не спешит, а лишь с головкой играет, сперва обводя ту языком внутри, а после высовывая, чтобы осторожно в щёлочку уретры подуть, пока одна ладонь уверенно по стволу проходит, а вторая подвздошные косточки исследует и иногда на низ живота давит, его полностью устраивает. Как и тот момент, когда Арсений сплёвывает собравшуюся во рту жидкость на головку и, потерев под уздечкой и лизнув сочащуюся естественной смазкой уретру, начинает распределять слюну и лубрикант размашистыми движениями, дроча с характерными хлюпающими звуками. Кажется, что минимум половина удовольствия исходит именно от них, а вторая от того момента, когда Попов решает начать не просто член обсасывать, а вбирать его глубже, потому свободная ладонь перестаёт по телу блуждать, а крепко за бедро хватается, точно таким способом можно больше контроля над ситуацией получить, хотя Антон и так, кажется, весь в его руках, ногах, глазах и, конечно, рту, и всё, что может делать, так это искать, за что бы ухватиться. Потому как ему до Арсения дотрагиваться опасно — боится что-либо испортить неверным грубым движением, пока тот амплитуду потихоньку наращивает, а между тем в глаза заглядывает, точно у них связь таким образом своя прокинута, невидимый провод, по которому обоюдные фразы друг к другу перекатываются, которые Арсений сказать сейчас не может. Всё, что из его горла льётся, так это чваканье слюней и смазки, стекающих по подбородку на грудь и покрывало, редкие хрипы, идущие вместе с сокращениями горла, после которых тот тут же рефлекторно отстраняется, явно недовольный собой. В этом весь Арсений — даже во время секса старается быть идеальным, самым лучшим, точно они на негласном конкурсе, однако Антону доказательств не нужно. Он и так видит, знает и чувствует — Попов тот, с кем он хочет быть всегда и неважно, заниматься сексом, ездить на отдых, валяться у телевизора или объезжать город в поисках подходящей съёмной квартиры. Однако сейчас первый случай, и у Арса в голове явно одна мысль — заставить Шастуна откровенно стонать от удовольствия, потому спустя ещё несколько неудачных фрикций тот отстраняется. Слюна течёт по раскрасневшимся губам, чёлка взъерошена, дыхание сбито, но он выглядит от того самым прекрасным существом на свете, о котором можно баллады слагать, однако всё равно те никогда его до конца описать не смогут. — Помоги мне, — голос чуть хриплый, дыхание загнанное, однако тон уверенный, почти приказной, по горящим глазам кажется, что тот куда больше понимает происходящее, нежели умудривший разнежиться Антон, до которого доходит, что нужно делать, только когда его руку отдирают от простыней, чтобы переместить её на чёрную макушку, на которой та лежит идеально. Теперь же, опускаясь на ствол, расслабляя горло, как только может, Арсений получает лёгкое подталкивание, от которого не сбежишь, если только сильно не захочешь, а он только этого и добивался, чтобы ощущать, как горячая плоть проникает глубже, мешая дышать размером и затопляющими горло жидкостями. Сперва сопит, хрипит, пытаясь воздух в себя последний разок вогнать, но в итоге может разве что удовлетворённо мычать в унисон с Шастуном, когда нос наконец утыкается в лобок с короткими волосками, не имея возможности продохнуть. Только чувствовать, как лёгкие потихоньку начинают гореть, а горло саднить. — Арс, ты такой молодец, — почти шипит Антон, потирая тому затылок, всё ещё удерживая млеющего от похвалы Арсения, который лишь через ещё несколько нескончаемо долгих секунд сильнее сжимает его бедро и настойчиво пытается оттолкнуться, явно не имея больше сил терпеть. И Шастун убирает какой-либо нажим, всё ещё ладонь в волосах оставляя. Попов дёргается резко, заходится кашлем, от члена к его рту нить слюны тянется, всё не желая обрываться, и исчезает лишь тогда, когда он на второй заход идёт, чувствуя, что сейчас сможет осилить принять член куда быстрее, хотя и с той же присущей ему уверенностью. — Ты просто охуительный, — не знает, про вид или ощущения говорит, но факт остаётся фактом: Арсений — синоним ко всему самому потрясающему в мире. Он насаживается каждый раз сам, но последние сантиметры доводит сам Антон, чувствующий, как Арсений решает двигаться, сам себя трахая в рот его членом. Не быстро, зато каждый раз одинаково глубоко, с мычанием, разносящимся по всему телу, точно вибрации по музыкальному инструменту, с хлюпаньем, липким, цепким, специально для которого Арс и вылил столько смазки из тюбика тому на член — чтобы во рту и горле был океан влаги и каждое движение было слышно, точно на выкрученной на максимум громкости, и, конечно же, захлёбывающимися вдохами в перерывах и редким кашлем, который тот старается в себе тут же давить, чтобы вновь набрать амплитуду, растирая горло алой плотью до того состояния, когда завтра его будет саднить. Но ему плевать, что придётся разговаривать, ведя семинар со студентами, главное, что сейчас ему хорошо и Антону явно тоже. И даже слишком, потому как его вздохи становятся куда более поверхностными, частыми, рука на затылке волосы сильнее сжимает, а член чуть дёргается, предвещая скорый оргазм. Потому, в очередной раз отстранившись для передышки, он лишь стирает появившиеся в уголках глаз слёзы и тянется вперёд, собираясь найти под подушками пачку презервативов, однако крепкие руки перехватывают его талию, усаживая на свои бёдра, а пухлые губы впиваются в его собственные, скользкие, влажные, пахнущие уже не вишней, а виноградом. Всё для того, чтобы властно вторгнуть свой длинный язык в чужой рот, начав тот вылизывать, словно бы пытаясь запомнить в нём каждую впадинку, форму зубов и ощущение переплетающихся языков. Арсений мычит, не собираясь сдерживать рвущиеся стоны удовольствия, которые ускальзывают вместе с шумным выдохом через нос и рваными вдохами, на нормальные сил и выдержки не хватает как у него, так и у самого Антона. — Как я говорил, — шепчет он, прикасаясь к возбуждённому члену партнёра с одним лишь намёком, — презервативы под подушкой. Антон всё ещё придерживает его одной рукой, под подушками шурудя, проклиная то, что их больше двух, а другой за талию, прижимая к себе как можно ближе, от того Арс чувствует его попытки потереться возбуждённой плотью о него, однако не хотелось бы, чтобы тот кончал раньше времени, потому сам прикасается лишь только к его плечам, покрытым потом, стоит того шею поцеловать, аккуратно, чтобы слишком высоко засосов не оставлять, то на языке чувствуется вкус соли. Наконец блестящая фольгой лента, в которой всего четыре квадратика осталось, находится, и Антон уж было хочет крайний зубами отодрать, однако Попов у него её недовольно отбирает. — Ага, выпендрёжник, — произносит он и собственными скользкими, но всё ещё такими же, как и всегда, ловкими пальцами освобождает пропитанный лубрикантом латекс. — Ой, да ладно тебе, — пытается сделать вид, что правда не пытался снова повторить порнушное клише. — Не «ладно», а хватит их рвать, на тебя презервативов не напасёшься, — ворчит тот, одновременно с тем, что по чужому члену средство защиты раскатывает, слыша тихий вздох перед тем, как Антон вновь его талию обеими руками обхватывает и к себе ближе подтаскивает, упираясь членом между бёдер, на которые, будь у него ещё пара рук, он бы их тоже положил, потому как сидящего на нём Арса хочется целовать, трогать, лапать и, конечно же, трахать, только вот всё от него и зависит. Потому, вернув руки на самое удобное для них место — Антоновы плечи и шею — так, будто бы они уже друг к другу приклеились, приподнимает бёдра, давая возможность парню спустить руку с его талии, чтобы направить свой член в уже подготовленное кольцо мышц, с лёгкостью его принимающее, как и весь Арсений, начинающий уверенно, но медленно опускаться, пока весь ствол по самые яйца не оказывается в нём. — Блять… — шепчет Антон, который от перевозбуждения, кажется, уже начинает мелкой дрожью идти, которая не только его, но и Попова с ума сводит, однако тот пока может только бёдрами крутить в попытке найти подходящий угол. Громкий шумный полустон-полувздох тут же оповещает о нём, давая Антону карт-бланш на то, чтобы толкаться Арсу навстречу, когда тот наконец начинает сам двигаться, каждым толчком разнося по комнате шлепки потной кожи, готовой вот-вот сцепиться друг с другом так, чтобы никогда не отпускать. Только вот вместо этого Попов опускается на член, чувствуя, как тот приятно заполняет нутро и каждый раз проходит по простате, выбивая из него стоны, тихие и сладкие, льющиеся в Антоновы уши возбуждающей мелодией, от которой тот не может не позволить себе разок распустить руки и шлёпнуть Арсения по ягодицам, чувствуя, как тот вмиг сжимается и в момент вскрикивает от неожиданности. — Шастун! — чуть рычит тот на ухо, а после заглядывает в чужие потемневшие почти до полной черноты глаза, чтобы выдать свой предупреждающий взгляд. — Нельзя? И снова у Антона тон почти расстроенно-умоляющий, а на лице щенячье выражение, которому невозможно не поддаться. На такого посмотришь и сразу даже не поймёшь, что он на грани оргазма и трахает Попова до судорог в мышцах. — Только не сильнее, — выдыхает он, чувствуя, как широкие руки любовно обводят ягодицы и периодически сжимают те, явно надеясь, что парочку звонких, но безболезненных, скорее смущающих шлепков им разрешат отвесить. Так и происходит, стоит им начать двигаться снова, но Антон даже мягче чем в первый раз это делает, будто бы пытаясь обозначить своё присутствие ещё сильнее, хотя его и так много всюду, кожа к коже, дыхание к дыханию, один замутнённый взор к другому. Арсения распаляет, стоны становятся громче, а ноги больше не могут помогать ему опускаться навстречу менее глубоким фрикциям Шастуна. И в тот момент, когда всё, что он может делать, так это висеть на чужой шее, надеясь не рухнуть здесь и сейчас, мир переворачивается, а если точнее, то его валят спиной на матрас, подхватывают идеальные, но ослабленные ноги, которые, кажется, на любой угол, точно у балерины, гнутся, на плечи, и начинают входить резкими, глубокими толчками. У Антона вьющиеся волосы на лицо лезут, и тот постоянно их пытается назад откинуть, чтобы не мешали смотреть на выгибающегося под ним Арсения, чей возбуждённый, оставленный без внимания член истекает смазкой, но тот к нему всё равно не прикасается, протягивая руки к Шастуну, словно бы именно его касаться в этот момент куда важнее. Потому он, продолжая вбиваться, предчувствуя собственный скорый оргазм, начинает тому надрачивать. Стоит в первый раз коснуться, как Арс в его кулак толкается, явно сходя с ума от диссонанса, не зная, поддаваться ли назад или вперёд, хотя у него сил нет больше ни на что, кроме как скулить, порой жмуря глаза до алых искр, что мешают рассматривать любимое лицо над собой, чувствуя, как постепенно Шастун ускоряется, амплитуду толчков уменьшая, больше не входя так резко и с силой, так, что шлепки, кажется, в соседних квартирах можно было услышать. Тот кончает, на мгновение замирая, припадая на локти, пока Арсовы ослабшие ноги спускаются на бедра, из последних сил того к себе прижимая, но уже через пару секунд отпуская, чувствуя, как тот ещё не опавшим членом начинает двигаться внутри, уже ему на ухо каждый раз тихонечко постанывая и приговаривая «люблю тебя», пока его рука скользит меж их телами, уверенно приближая Попова к оргазму. Тот не заставляет долго ждать, так, в лучшем случае несколько секунд, обрушиваясь на него, топя в нежном, искристом удовольствии, скручивающем всё тело, вытягивающем наружу громкий полувскрик, как только Антон в его волосы одной, упирающейся локтем о матрас, рукой зарылся и в губы страстно, но нежно вцепился. Тёплая сперма оседает на животе, размазываясь по тому меж двумя потными, запыхавшимися телами, но Шастун, перестав двигаться внутри, всё ещё несколько секунд продолжает водить кулаком по чужому члену, стараясь выжать из него не сколько последние капли семени, сколько каждую возможную крупицу удовольствия для выгибающегося Арсения, цепляющегося за него пальцами до синяков и то поддающегося вперёд, то пытающегося ускользнуть бёдрами. Тот извивается ужом, красиво и грациозно, но стоит на лице вместе с экстазом проскользнуть морщинкам боли, как Шастун того тут же отпускает, вместе с тем выходя, чтобы избавиться от наполненного спермой презерватива, который, стоит неуклюже завязать, в секунды летит на пол. Арсений не сразу в себя приходит, чувствуя, как по всем мышцам разливается блаженное тепло, которое их напрочь обездвиживает, и лишь только когда его прохладными салфетками, спрятанными под кроватью, начинают вытирать, заодно орошая тело лёгкими поцелуями, он наконец открывает глаза, чтобы увидеть всё тот же подсвеченный потолок и мельтешащего вокруг него Шастуна, который после секса каждый раз чувствует себя обязанным поухаживать, убрать всё, что только можно и нельзя, только разве что Арсения на руках в душ не несёт, потому как они оба в таком случае звезданутся. — Антон, — голос низкий, чуть хриплый, но по-приятному уставший, зовёт парня, который только что явно утопал на кухню выкидывать салфетки и презерватив, но стоит тому прозвучать, как по квартире раздаются достойный кота ночью «тыгы-дыг», и тот уже рядом стоит, оглаживая чёрные локоны с фиолетовым отблеском. — Да, ты как? — тут же спрашивает он, словно бы он мог что-то упустить в процессе и Арсению в итоге не понравилось, хотя это чистый абсурд для Попова, которому до сих пор чертовски хорошо, и даже не будучи ничем прикрытым, разгорячённому телу так тепло, что этим теплом жутко как хочется поделиться. — Иди сюда, — вместо ответа раскрывает он объятия, надеясь, что парень к нему присоединится. Конечно же Шастун отказать не может, тем более быть с Арсом рядом, когда тот ощущается таким трепетно нежным, невозможно мягким и прекрасным, одно из лучших удовольствий в мире. Наравне с сексом и чем-либо ещё, проделываемым вместе с ним. Потому как это — любовь, которая выражается во взглядах, деяниях, словах и, конечно же, прикосновениях. Потому обхватывающие его плечи руки Попова, несмотря на то, что им обоим жутко жарко и не мешало бы сходить в душ, заодно закинув покрывало в стиральную машину, ощущаются самыми правильными вещами в мире из всех существующих. — Знаешь, а я ведь ещё вот так могу, — прислоняется тот ближе к Антонову уху, перекидывая через его руку, и внезапно решает сделать то, что Шастуну казалось для людей невозможным. Арсений буквально мурчит. Совсем по-кошачьи, так, что спутать можно, потому Антон замирает, точно боясь спугнуть этот удивительный момент, от которого у него сердце в груди начинает ворочаться, не понимая, куда ему деться и что делать. Замереть от восхищения и умиления или же из груди навстречу Попову выпрыгнуть, чтобы тот его в своих ладонях прекрасных сжал. Шастун смотрит на прикрывшего глаза и мурчащего Арса, как на восьмое чудо света, которое уродилось человеком и почему-то решило, что его место под боком именно у него, у парня, который разве что подстричь того может идеально, а заодно всю любовь ему свою отдать, которой всё равно мало. Однако в один момент тот внезапно чуть закашливается, пряча лицо на груди Антона, который тут же волнительно того обнимает за плечи, к себе чуть прижимая и смотря едва ли не с ужасом, который Арс через пару секунд обнаруживает, как только взгляд наверх поднимает. — Так, кажется, не всё хорошо, Арс, ты не перетрудился, а? — спрашивает он, явно чувствуя каплю вины, которую тут же хочется смыть. — Нормально, — отмахивается он, однако чуть хрипловатый голос доверия не внушает, — потому на трансляциях так и не делаю, ненадёжная система. Однако даже так Антон в его словах не уверен и, пролежав несколько минут с парнем, который всё же отправляется по-быстрому в душ, начинает уборку, радуясь, что испачкали смазкой и спермой они лишь покрывало без подушек, а стоит шуму воды стихнуть, как он тут же бежит греть молоко с мёдом, уверяя удивлённого Попова, что после него горло должно по идее меньше саднить, при болезнях же успокаивает. И тот устраивается вместе с кружкой в кровати, вновь одетый в одну из Антоновых маек. В конце концов, именно они его самые любимые. А тот и не против, только лишь сам идёт сполоснуться, чтобы после присоединиться, ложась в кровать в одних трусах. Нет, собственных, гардероб Арса священен и из него только очки с бейсболками можно летом таскать. — Кстати, — уже укладываясь спать, Шастун проверяет оповещения телефона, среди которых только лишь предупреждение о малом заряде да куча непрочитанных от подруги, которые он решает оставить до утра. — Ты больше так трансляцию не обрывай, а то задонатившим зрителям так-то не комильфо. Арс лежит рядом, поглядывая на него сонным взглядом. Горячее молоко не только для связок полезно, но и от бессонницы тоже, хотя велик шанс, что дело в другом. — Не буду, — жмётся тот ближе под одеялом, — особенно раз ты уже знаешь. Просто в кадр не лезь, и всё хорошо будет, — произносит тот в темноте, и Антону кажется, что они оба вот-вот уснут после столь активного вечера, однако… — Антон, — вдруг поднимается тот, хотя кругом черно, по голосу можно услышать всю серьёзность его тона. — Ты ведь смотрел трансляцию сегодня, да? Шастуну хочется ответить, что «очевидно», в конце концов, он об этом рассказывал, однако вместо этого только лишь скомканное и непонимающее претензии «да» выдаёт, ожидая реакции, которой так сразу и не следует. — Блять, это же ты Шампунь, да? — разочарованно стонет тот, и Антон наконец понимает, в чём дело. — Арс, ну прости, обидно? Знаю, что ступил с тем донатом, но я на эмоциях, — как известно, пока дрочишь, в голову не самые лучшие идеи лезут. — Да это полбеды, — валится вновь тот обратно на своё законное место под его боком, однако теперь лишь вздыхает в потолок, явно раздумывая уже о более сложных материях, — там же комиссия при выводе. — Прости? — неуверенно произносит Антон, не зная, что в таких случаях делать, когда вроде бы провинился, а вроде и нет. — Ты лучше в следующий раз СМС-кой свои желания отправляй, — поворачивается на бок Попов, чтобы вновь обнять, начав дышать Шастуну на ухо. Только в этот раз сей звук и впрямь успокаивает, прямо как надо, без возбуждения и даже волн мурашек по телу. Просто дарит ощущение комфорта и уюта. Чувства, что рядом с ним самый лучший и нужный человек в мире, который не просто как антистресс существует, а как настоящая опора, как партнёр, по жизни и по любви.