Обряд Сати

Кавех с благоговением смотрит на центральную статую Дэви. Фигура Малой властительницы Кусанали возвышается над ним безмерной тенью, тягостно давит, сотворяя такую картину, что колени подкашивались. Именно здесь, в присутствии этой безмерной толпы таких же служителей и верующих Кавех ощущал себя так, будто попал в давно утерянный, навеки преображенный, но все-таки дом. Дом, где пахнет розами, лилиями, еще какими-то неизведанными растениями. Запах благовоний уже так крепко застрял в его волосах, праздничной одежде, что каждый раз украшала тело его при служении. Он действительно дома. Дома, где ему всегда рады. Рады по-настоящему. Кавех видит, как мимо него проходят служители храма, кто-то из совета, выходя из антаралы, с прищуром улыбаются, складывая ладони в примирительном, до автоматизма отработанном жесте. Кавех отвечает тем же, мягко растягивая почти идеальную улыбку. По крайней мере, ему так нравилось думать. Большинство направляются в центральную мандапу. Он садится в позе лотоса, прогибая под себя ноги и выпрямляя спину, оказываясь где-то в первых рядах. Кавех закрывает глаза, перед этим наблюдая приятную улыбку гуру напротив. Глубокий вдох. Мантра разливается по всему залу. И он затылком ощущает, как огромная статуя, а также другие мурти сосредоточили на нем свои взгляды, наполняя собственным образом. Его узнали. Как же не узнать человека, что за последние несколько лет вкладывался в данную постройку материально и морально. Как не узнать приглашенного на все важные праздники главного гостя. Человека, что так безмерно отдавал все, лишь бы данное место было в чистоте. Лишь бы благовония всегда горели, а статуи чистили по всем положенным правилам. Кавех любил ощущать себя частью чего-то. Любил ощущать, что утопает в какой-то безмерной любви. И так слепо верил, что даже не всегда замечал, как нагло из него высасывали все силы. Он отдавался с открытой душой. Не думал. Наверное, одно из его любимых занятий, когда он сюда входил. Отключать разум. А учитывая, что круг его интересов в последнее время здесь и кончался, думать Кавех прекращал на постоянной основе. И все же, это не мешало рукам, по началу, зеленого обывателя погружаться в эти самые молитвы, в несовершенные стены. Окунать свой ум в, как любили это называть невежды, благотворительность и меценатство. Теряя грань между материальным и моральным. Между мантрами и сбором средств на сотворение очередной статуи или лингама. Для него это было частью одной монеты, под общим наименованием — любовное служение своей Дэви и этому храму. По-местному, где-то в три часа ночи, все прекратилось. Последние звоны бубенчиков и шуршание ткани сари танцовщиц прекратилось. Благовония больше не так ярко творили ароматический метаморфоз сознания. Он поднялся, по уже отработанной привычке попрощался, бережно прикрывая двери. Грохот раздался, и он последний раз уставился на статую. На лучшее, что он увидел за всю жизнь, на лучшее, что собрало вокруг него столько людей. Предмет, который стал его спасением, который прикрыл почти все его ошибки. Словно он сам не замечал, как усмехаются те, что видят Кавеха выходящего под ночь. Уставший, готовый огрызаться на любого, кто скажет ему хоть фразу, и также - счастливый. Хоть слово против его благородного служения, что вызывало у нерелигиозного, а значит, не имеющего вес человека, лишь жалость. Жалость по отношению к, казалось, такому оторванному по началу от всего такого человеку. И все же, его волновало, иногда до жуткой паники и бессонницы по ночам.

***

Двери оказываются открытыми, и все спокойствие растворяется к чертям. Срывает отчётливым запахом табака, что наполнил дом. Кавех почти срывается, оставляя свой благородный образ за дверью. Он был готов вгрызться зубами в тело человека, которого остальные называли его благодетелем. Тем самым благодетелем, что лежал сейчас диване, почти никак не реагируя на чужое присутствие, несмотря на отчетливые шаги. Он всегда старался сделать свое нахождение здесь более значимым, словно он собирался отобрать жилое место у хозяина. А хозяину, в целом, было почти плевать на это. И почти плевать на то, что не спит уже сутки. Хайтам сделал очередную затяжку, смахивая с биди все остатки пепла и погружаясь дальше в чтение. Кажется, опять смахнул все мимо подобия пепельницы. Та и вовсе была в другом конце стола. Хайтам лениво перелистнул страницу, стараясь поменять положение книги так, чтобы закрыть ею чужой шум, и вообще, желательно, не смотреть на Кавеха, мысленно посылая его драматизм куда подальше. — Я же столько раз просил тебя не курить при мне. — Кавех как на зло подходит к нему, и не замечая горку пепла, упирается бедрами прямо в тот самый стол. — Фактически, я начал курить несколько часов назад. Тот факт, что ты решил задержаться навел меня на вполне оправданные когниции, что вернешься ты под утро. Именно в тот момент Кавех поворачивается к зеркалу рядом. Замечает перепачканную одежду, и возвращается к Хайтаму, что продолжает свое занятие, медленно переходя к новой главе. Он кривится, тут же отскакивает и жестикулирует по привычке, ярко, смотрит испепеляющим взором, будто это как-то повлияет на Хайтама. Хайтаму без разницы. — Ох, Дэви. Пепельница в нескольких сантиметрах от тебя. Неужели так сложно придвинуть поближе? — Если честно, присутствие этого предмета меня сейчас волнует в последнюю очередь. Уборка в любом случае произошла бы, рано или поздно. — То есть то, что все это нагромождение убираю за тобой я, тебя ни на йоту не волнует? Когда ты уже перестанешь вести себя как… Нет, он этого не скажет. Он почти отучил себя так говорить, и ему было хорошо. Хорошо от того, что мог быть таким благородным человеком. Но какое к черту благородство, если существуют такие, как Хайтам. Такие люди достойны лишь самых грязных ругательств. — Продолжай. — В тебе ничего святого нет. — Такие рамки возвел лишь ты. У себя в голове, соотнеся собственные проекции со мной. Думаешь, поможешь мне встать на «путь истинный», наработав мне условный рефлекс повторением того же из раза в раз? — Ты даже книги свои не убрал. Сколько можно. Я в храме столько не разгребаю, как… — Это твои личные желания. Ровно как и то, что почти все свободное время ты уделяешь храму. — Чокнутый. Слова все же срываются с языка, Кави пытается отряхнуться, уходя на кухню. И в такие моменты сильнее всего хотелось молиться. Даже не столько из-за триады про храм, что невероятно задевало. А из-за Хайтама. Хайтама что не спит, которому нет дела до своего тела и разума. Хотя нет, разум — это, наверное, единственное, что он не отключал круглосуточно. Правда Кавеху казалось иначе. В ином случае, он бы следил за тем, чтобы хоть как-то обезопасить себя, а не лежать в этой грязи всегда. И Кавех действительно молится, зажигает благовония, идет к себе, опускаясь в привычную позу. До утра еще есть время, но подобное никому не помешает. Он утопает в аромате лаванды, мысленно обращаясь к своей богине, массируя виски и промазав маслом, чтобы создать галлюцинацию того, что табак не ощущается. Кавех раскрывает глаза, ощущая, что ему тревожно. Или по крайней мере, так кажется. Дым размеренно поднимается, вокруг темно, тихо. Кавех не решает шевелиться, не решается на новый вдох. Какой-то внутренний страх начинает кружить. Словно сзади него разгневанный бог. Целый пантеон. Его сейчас покарают, непонятно за что, но покарают, если он не вернется к Хайтаму. Точно, точно покарают. А Хайтаму плевать, поэтому Кавех не двигается, пока ароматные палочки не догорают, и как в тумане, идет на кухню. Накладывает еды себе. Себе и Хайтаму. Несет тарелки в комнату, прекрасно зная, что мужчина не собирается менять своё положение ради него. — Эй, Хайтам. Дым больше не наполняет комнату, Хайтам перестал курить, однако от чтива не отвлекся. — Сколько ты не ел? — Понятия не имею. — Сколько не спал. — звучит больше как утверждение. — Ты прекрасно знаешь ответ. — Меня это волнует. Правда, нельзя же так. Я просто, это, поешь. Я серьезно. Хватит уже. Перед ним возникает ложка, однако Хайтам продолжает игнорировать Кавеха. — Позже. — Знаю я твое позже. — Это не твое дело. Займись соб… Кавех не выдерживает, забирает книгу, довольно неприятно захлопывая и пережимая страницами чужие пальцы. Хайтам дергается. Однако Кавех лишь продолжает, тянет со всей силы вверх чужой корпус. Цепляется за одежду и усаживает в вертикальное положение. — Ты сейчас сожрешь это. Если ты такой бытовой инвалид, дай мне хоть… Он не дает Хайтаму что-то договорить, хватает за челюсть и погружает в чужой рот еду. Смотрит в глаза напротив. Неужто это — замешательство? Хотя, справедливости ради, Кавех так никогда до этого не делал. Он вновь раскрывает чужую „пасть”, ждет, пока Хайтам закончить жевать, и без промедления погружает новую порцию в чужой рот. Тот мотает головой, пытаясь вырваться из чужого захвата. Ложка упирается куда-то, мимо, пачкая его щеку, проливаясь на одежду. Кавех недовольно смотрит, поворачивает его обратно так, что хрустит шея. Он не заботится о том, чтобы вытереть Хайтама, надавливает, почти насильно скармливает все, замечая лишь под конец трапезы, как слюна стекает по подбородку. Кавех вздыхает, все еще держа в своих руках чужую челюсть. Хайтам дергается вновь, но уже не так сильно, старается прервать визуальный и физический контакт, в чужое тело словно что-то поселилось. Хватка на подбородке становится сильнее. Кавех себя не контролирует, грубо стирает слюну, скорее размазывая ее. И тут же перемещает ладонь на чужую шею. — Буду делать это снова, если ты не позаботишься о себе в следующий раз. Любезно предложу свою помощь, думаю, тебе это еще понадобится. — Ты так помешан. Помешан на общественное одобрение, и ведомо, на мое тоже, раз занимаешься таким. Если ты закончил, отпусти и не мешай. Мне не нужна твоя забота. — Что ты только что сказал? Хайтам скептически поднимает брови, пытается сделать вдох, но шею пережимают. Пережимают так сильно, что сейчас его гортань может треснуть под чужими руками. Ловит момент, когда Кавех пытается отдышаться. — Все, что ты делаешь направленно лишь на то, чтобы показать самому себе, какой ты хороший. Чтобы люди смотрели лишь на тебя, и не знали, как страшны для тебя любые намеки на то, что такой метафорический вид не сочетается с реальностью. Не из-за этого ли ты так рьяно молишься? Не поэтому ли не покидаешь тот храм сутками, чтобы убедить себя самого, что такая деятельность в угоду всем, и все должны тебя почему-то любить. Как бы ты не ратовал за свободу выбора, сам же сковал себя определенной иррациональной мыслью о том, как все должно быть. — Ты только что назвал дерьмом то, во что я верю, а потом назвал дерьмом и меня. — Я лишь перечислил очевидные факты. — Хайтам. Кавех лишь сильнее вцепился в чужое тело. Переместился в миг на бедра и придавил к месту, не прекращая с упором душить. Теперь действительно душить. Хайтам поерзал, попытался двинуть конечностями, цепляясь за чужое тело, руки, ноги, грудь. Асфиксия продолжалась. Кавех отступать не думал. И не до конца понимал, что творит. Почему сам Хайтам так ерзает под ним, насколько сильно фаланги впились в нежную кожу, уже раздирая ногтями. Застыл. В какой-то момент картинка перед глазами; нависающий сверху; ощутимый миазм благовоний вместе с табаком слились в одно. Вторая рука потянула за серые пряди, словно пытаясь управиться и усмирить естественные в таком случае движения. Хайтам плывет. Он старается хоть как-то понять, что с ним, кто над ним. Жмурится, ловит драгоценный кислород жадно. Если отпустить, точно будет гипервентиляция. Жмурится, жмурится, но ничего не меняется. Перед глазами все плывет. В определённый момент приходит понимание того, что он почему-то здесь. Здесь и в то же время, если повернуться, он уже там. Смотрит на себя, видит фигуру, собственную. И одновременно тень над собой, и руку на горле. Хочется кричать. Возможно, даже получается. Ощущается странный жар, словно в пустыне, формы плывут, приобретают новые цвета. Почему-то вдруг, лицо… Кавеха, кажется, становится непривычно угловатой формы. Почему диван растянут, а потолок так высоко? Он уменьшился, потерялся в подобие того самого храма? Грязные болотные силуэты предметов. Стопка книг, если он правильно понимает. Наконец кашель. Ощущает, как все застыло. Такого же не бывает. Логически этого не может произойти в принципе. Нет. Нет. Нет. Неужто он не дышал? А может орал. Это бы объяснило то, что от него отстали. Кавех мягко откинулся назад. — Ты совсем больной? Хайтам не понимает в чем дело, пока не смотрит вниз. Что? Единственное, что проносится в его разуме. Теперь более понятно. Кавех присел прямо на его пах. У него стояло, да так, что мокрое пятно было видно отсюда, даже сквозь головокружение и растерянное понимание действительности. — Все в порядке. Просто уходи. — Ну уж нет, это слишком занимательно. Куда пропал твой интерес? Ах, да, как я мог забыть. Тебе безразлично собственное тело. Кавех как в тумане провел по чужому члену, и недолго думая, высвободил его. — Видят боги, именно это и должно было случится. Неужто поэтому Дэви так отчаянно гоняла меня к тебе? Да, теперь я понял. — Что за бред? На лице почти возникает нервная улыбка. Хайтам хотел продолжить, однако рука, что медленно прошлась по члену невольно заставило его дернуться. Дернуться так, словно его телом сейчас управлял кукольник. Все вновь начало плыть. Кончики пальцев кружили над головкой, обхватывали, оттягивали крайнюю плоть и стимулировали уздечку. Отрезвил его шлепок по бедру. — Я должен этого сделать. Ты не понимаешь. Это веление Дэви. Он ощущал себя… хорошо. Нет, это невозможно. Все было так, будто его чувствительность поднялась с нуля до отметки в бесконечность. — Ты такой… Боги, почему только сейчас? Почему ты так чувствителен. — Хватит. Нет, остановись. Не трогай. Я не знаю, не знаю, перестань. Хайтам кричал, но его не слышали. Не хотели слышать. Кавех сжал чужие яички. Вторая рука внезапно оказалась на груди. Хайтам действительно орал. Вскрикивал так, будто убивали. Будто рука сейчас не мнет его большую грудь, а разрывает и издевательски потрошит сердце, вместе с остальными органами. Он мотался, крутил головой, что шея уже болела. Хайтама разбирали по кускам, разбирали и вскрывали, вытаскивая все. И зашивать все бережно обратно не собирались. Кавех сверху проник в него, небрежно вставляя палец. Дрянь. — Тихо, тихо. Все хорошо. Ты начинаешь все понимать, я так рад. Утешение, подобие чего-то такого. Нет. Не утешение. Страх, разочарование, что испытывать было сродни какой-то дикости. Ведь ему не было никакого дела до Кавеха. Он был настолько безразличен, что лишь хотелось. А чего хотелось? Поплакаться рядом и поддаваться. Заткнуть хоть как-то. Нет, не то. Или то. — Пожалуйста, Кавех. Кавех, убери! Однако Кавех не слушал, лишь сильнее вбиваясь внутрь, кажется, пальцев стало еще больше. Он начал дрожать. Что-то стекало по щекам, но это было не так важно. Хайтам вцепился в чужие руки. Крепко, так, что его, кажется, наконец заметили. Неужели стало понятно, что он не трахает труп? Так и застыл, удерживая Кавеха. Картинка замедлилась. Между бедер было липко. Наконец Хайтам начал ощущать, как собственный анус сжимается после растяжки. Принося за собой тошноту от реакции на Кавеха. — Хайтам, сердце мое, что ты творишь? Неужто еще непонятно? Почему ты до сих пор ничего не понял? А я уже обрадовался. Этого не избежать. Лежи, замри, играй чёртового покойника дальше. Или продолжай кричать. Это не важно. Тебе лишь нужно понять, что я все делаю как надо. Кавех приподнял чужие бедра. Вынул собственный член. Хайтам хотел сбежать, однако, тело никак не откликалось на порывы разума. — Смотри мне в глаза. Фраза дошла до него. И самое ужасное, что он все понял. Что действительно посмотрел. И увидел перед собой нечто нечеловеческое. Становилось трудно дышать. Он умирал. Умирал. Ощущал сквозь пелену толчки. Чувствовал, как трахают его внутренности. Как вновь держат за горло. Опять видел все со стороны. — Да, да, вот так. Нечего ведь бояться. — Пожалуйста! Непонятно, когда вскрики заменились стонами. Когда внутри стало так горячо и хорошо, что было уже все равно. Спина болела, его насаживали. Хайтам бесконтрольно подмахивал бедрами. Ощущал каждый сантиметр члена Кавеха. Тот уложил руки Хайтама на его же грудь. — Тяни. И он потянул, скрутил собственные соски, сжимаясь еще сильнее, и кажется, слышал, как рычит Кавех, возвращая руки на горло. — Умница. А теперь будь добр. Перестань дышать, кричать, хоть на секунду. Это красиво, но начинает бесить, Хайтам. Над ним навалились всем телом. Руки уже были куда-то далеко, прямо внутри гортани. Треск. Треск что не отрезвил Кавеха. Он продолжал трахать Хайтама, пока с громким всхлипом сам не закончил внутрь, падая назад, пытаясь отдышаться. Кавех потер глаза, однако чужих движений не заметил. — Милый, совсем замучал тебя. Я посплю рядышком. Ты не против? Обняв, Кавех уткнулся тому в грудь. — Таков замысел. Ты отлично постарался. Проснулся он через пару часов. Мог бы поспать дольше, однако внутренние часы тянули к утренней службе. Кавех приподнялся, смотря с улыбкой на Хайтама. — Милый, просыпайся. Как ты? Кавех еще раз провел по чужой груди, сжимая. Что-то было не так. Неужели чужие мышцы настолько тверды. — Ты так напряжен. Провел ещё раз, надавливая сильнее и замечал, как следы напора фаланг поразительно медленно рассасываются. — Тебе было холодно, и даже не решил укрыться. Ну как так можно. Хайтам был холодным. Слишком. Кавех приподнялся. И вновь положил голову на чужую грудь. Слушая сердце. Ничего. Он встряхнул головой, и повторил движения еще несколько раз, пытаясь прислушаться к ритму. Все застыло в утреннем морозе. И Хайтам, кажется, еще раньше. Кавех мягко погладил чужую шею, заметил синие места. Следы собственных ногтей и лунообразные пометки на шее. Темные пятна. — Перестарался. Хайтам, хватит, просыпайся сейчас же. Ну. Хайтам. Прости. Вставай, прошу тебя. Пожалуйста. Кавех тряс его за холодные плечи. Неужто Хайтам всегда был таким бледным? Он постарался переплести пальцы. Мышцы не поддавались. Вновь провел по горлу. И на этот раз ясно ощутил, вспоминая знания с курса анатомии. Гортань, подъязычная кость. Кавех шлепнул пару раз по чужому лицу. — Хайтам! Хайтам, ну же. — Так вот почему меня так вчера тянуло к тебе. Созидание и разрушение. Неужто воля богов была такова? Они решили разрушить все ненужное. Но я не понимаю. Ты мне нужен. Нужен же. Хайтам. Ты мне нужен. Почему она решила так. Дэви! Кавех начал покрывать тело поцелуями. — Нет, нет, все хорошо. Отлично. Они так решили. Прости, это их воля. Я не мог ничего поделать. Они наконец увидели меня и решили действовать. Прости, прости, пожалуйста. Но так надо было. Ты же понимаешь. Ты же понимаешь, что это не я? Служба. Кавех сидит на полу. Вновь благовония. Вновь статуя. Статуя смягчила взгляд, улыбалась. Кавех тоже улыбнулся. — Спасибо, что заметила меня, Дэви. Я понял, что ты хотела мне сказать. Я все подготовлю. Спасибо, богиня, спасибо, что отобрала. Спасибо, что воспользовалась моими руками. Кавех стоял с факелом. Хайтам был прекрасен. Бледен, что только выделяло красную помаду. Все его лицо — искусство. Боги счастливы. Он был усыпан цветами. Самым дорогим золотом. Длинное сари украшало тело. Красный шелк, золотая вышивка с древесными мотивами. Хна запачкала собственные пальцы. Словно убил, изрезал, а не наносил ее на чужое, почти бессмертное тело, покрывая фаланги руки и ног. Оставляя заветную точку на лбу и линию на проборе. Кавех хотел его поцеловать. Однако, несмотря на всю красочность, теперь Хайтам был грязным. Грязным и отвратительным. Мужчина не мог оторвать взгляд от него. Он был благодарен, и разрушен одновременно. Яркий огонь начал окутывать сари, волосы. Запаха не было. Кавех смотрел широко раскрытыми глазами, плакал, и улыбался. Словно видел, как наверху радуются, празднуют появление или возрождение Бога. — Какой ты красивый. Прекрасный. Огонь возвышался. Он поглядывал на реку. И был совсем один. — Как хорошо, что это сделал не я. Как хорошо, что разрушили они, а потом снова создали прекрасное, спокойное пламя. Мы… Кавех застыл, и наконец, сделал последний глубокий вдох, схватил чужую руку, и вступил в огонь. Теперь они вместе, и все правильно.