В миг утерянный момент

Траекторию кулака я предсказал не сразу, поэтому не успел увернуться и почти в замедленном режиме видел, как он летит мне в челюсть. В глазах потемнело от резкой пронизывающей боли. Но прежде, чем упасть, я успел шагнуть на ватных косящихся ногах и сделал замах. Сквозь шум в ушах я услышал, как Кирилл ахнул и повёл плечом, отшатнувшись назад. Во рту проступил металлический вкус, и пол под ногами стал стремительно утекать. Сознание притупилось, и чувствуя, как горячие потоки стекают по подбородку и шее, сквозь окровавленные зубы я прошипел: - Ты... Ублюд... **** Я потерял счёт времени: возможно прошла минута, а возможно несколько дней. Кажется, сознание начало проясняться только сейчас, и я очнулся в самый разгар ссоры с матерью. Ну, если, конечно, её можно таковой назвать. Я вздрогнул, когда мама несколько раз щёлкнула пальцами перед моим лицом. - Ты меня слушаешь?! Я рассеянно кивнул и начал усердно пытаться вспомнить, о чём идёт речь. - Повтори, что я сейчас сказала? - с нажимом произнесла она. Её выражение лица в этот момент заставило меня содрогнуться. Хотелось крепко зажмурить глаза и снова погрузиться в сладостную пучину сновидений. Окончательно мозг пробудился в тот момент, когда боковое зрение уловило движение, и я услышал режущий треск стекла. Я отказывался осознавать, что разбилось, но в глубине души я уже понял. Тело сковало липкое чувство беспокойства, прежде чем я нехотя повернул голову. Устремив взгляд в пол, я увидел мой телефон. Вдребезги разбитый телефон. Обида нахлынула на меня бушующей волной, а обжегающая ярость разлилось по коже. Именно она дала замах предплечью. Не помня себя, я устремилил локоть в полёт. Мной двигали разные чувства, но злость перебивала все. За считанные сантиметр до лица матери, я заметил её ошарашенные глаза, и кажется, именно это смогло вразумить меня. Но, как оказалось, тормозной путь моего кулака был почти как у поезда. Мой разум обуяла паника и тревога - всё это за доли секунды. Я успел отшагнуть назад, и не попал по лицу, но всё же мать отпрянула и попятилась к стене. В её глазах стоял страх и разочарование, однако мне было её не жаль. Можно считать меня бездушной сволочью, но знаете, каждый день после смерти отца, мне так хотелось сделать это - ударить её. Став вдовой, у матери совсем снесло крышу, и всю свою душевную боль она вымещала - впрочем, и вымещает по сей день - на мне. Перед глазами встали многочисленные побои, синяки и ссадины, которые она мне доставляла все эти годы, но один кадр так резко всплыл в моей памяти, что забытое горькое чувство ударило пульсацией в висках. **** Мне было пятнадцать. На тот момент прошло всего полгода с момента смерти отца, и я никак не мог его отпустить. Он являлся ко мне во снах, мерещился в прохожих, повсюду слышался его голос. Но когда в очередной раз с утра я проходил мимо его кабинета, и видел закрытую дверь, которая раньше всегда была открыта настежь, на мои детские плечи снова и снова обрушивался груз отчаяния и боли. С момента его смерти, я ни разу не был в его кабинете. При его жизни, я тоже там был нечасто, но потом мать и вовсе стала закрывать дверь на ключ. Самое странное - она ничем это не обосновывала: просто нельзя и всё. Меня это злило. Это был пасмурный ноябрьский день, и я как обычно возвращался домой из школы. Проворачивая ключ в замочной скважине, я понял, что сегодня в доме было громче обычного. Кроме голоса матери слышался ещё один, незнакомый. Брови сами двинулись к переносице в злобной гримасе, когда в коридоре я увидел незнакомую пару огромных мужских туфель. Я уже тогда был знаком с этой маминой чертой - "когда не можешь отпустить людей из прошлого, просто найди других". Но найти замену любимому человеку так скоро - это выводило меня из себя. Почему-то хотелось плакать. Будучи щуплым подростком, я собрал всё мужество в кулак и пошёл на кухню. Перед моими глазами предстала такая картина: мама, натянув улыбку до ушей, сидит за столом и в открытую кокетничает с широкоплечим мужчиной в рубашке и галстуке. Я сразу понял, что он моложе её. От него пахло шипрово-цитрусовым парфюмом, как сейчас помню. Аккуратная стрижка, бритое лицо, одет с иголки и хорошо пахнет - ужасная замена моему папе. В нём было что-то ненастоящее, фальшивое. Я подумал, что он только хочет выглядеть таким образцово-примерным мужчиной, хотя точно им не является. Я возненавидел его сразу, как только увидел. Он же, напротив, принял моё появление очень дружелюбно. Завидев меня на пороге кухни, он тепло улыбнулся и подождал, пока я подойду ближе, чтобы пожать мне руку. - Я - Игорь, - он хотел пояснить, но замялся: -.. Друг... Твоей мамы. Наверное он ждал, что я представлюсь в ответ, но я упорно молчал. Чтобы заполнить неловкую тишину, он, улыбаясь, продолжил: - А ты, Паша, верно? Твоя мама про тебя рассказывала. Я смерил его хмурым взглядом, и его ухмылка слегка померкла. Разжав мою руку, он попытался перевести тему, но я перебил его на полуслове: - Убирайтесь. Последовала пауза. Он или всерьёз не расслышал или только сделал вид - не важно, но прошло достаточно времени, чтобы я смог с нажимом повторить: - Повторяю: убирайтесь отсюда. В тот момент я не видел маму, кажется я вообще забыл о её существовании и зациклился только на этом появившемся мужчине, но кое-что заставило мне о ней вспомнить. Она буквально влетела в меня всем весом, будто пошла на таран, и повалила меня с ног. Я ощутимо ударился головой о стену, но не успел даже почувствовать боль, как на моё тело обрушился град новых ударов. Кровь с лица текла по лбу и глазам, и я почти не заметил, как в ход пошли удары ногами. Помню лишь то, что после нескольких ударов в живот я свернулся клубком, и попытался обнять руками колени, но мама взяла мою руку, и выкрутила её так сильно, что я услышал хруст собственной кости. ... В тот день у меня был перелом ребра и руки, а также средняя черепно-мозговая травма. Это, конечно, если не считать десятки синяков, ссадин и кровоподтёков. Для врачей стандартная отговорка: упал. Конечно, сейчас я понимаю, что тот мужчина совсем не заслужил всего этого. Что заставило его связаться с такой неуравновешенной женщиной? В любом случае, я с самого начала знал, что после этой выходки мать меня изобъёт, но почему-то был уверен, что она не станет делать этого при постороннем. Хотя, может он и не был для неё посторонним. Остаётся только предполагать, ведь того мужчину в тот день я увидел в последний раз. Думаю, мама тоже. **** Я никак не мог выбросить тот случай из памяти, а всё потому, что это был самый сильный раз из всех, когда мама причиняла мне боль. И кажется, наконец появилось что-то, что сможет его переплюнуть. Пусть боль и не телесная, но этот телефон значил для меня слишком много. Я бы предпочёл снова получить физические травмы, только чтобы сохранить его. Он был для меня всем - очень ценной вещью. Самой важной - ведь это был последний подарок моего отца. Последний подарок единственного человека, которого я любил и ценил, и получал это взамен. Это последнее, что напоминало мне о нём, ведь мать давно выбросила большинство его вещей, сняла фотографии, перестала говорить о нём и пускать в его кабинет. Последнюю нить, за которую я мог цепляться, она сожгла. Я хотел было собрать всё, что осталась от телефона, но присев на корточки, понял, что это бессмысленно. Мама молчала. Она была потрясена и потеряна, ведь до этого я никогда не поднимал на неё руку. Первое, о чём я подумал, было то, что надо выметаться отсюда, и желательно как можно скорее. Хотя наверное эта мысль возникла уже после того, как ноги поволокли меня к выходу. Я метнулся к двери в свою комнату. Даже не собирал вещи: с собой взял лишь документы, накопленные за долгие годы деньги, скетчбук, и главное - ингалятор. Шагая в прихожую, я не видел мать, но и не хотел её видеть. Сейчас я точно знал: это мой последний день в этой квартире, а если я и вернусь, то только ради того, чтобы забрать вещи и осмотреть папин кабинет. Я не знаю, о чём я думал в тот момент. Эмоции как по щелчку пальца куда-то пропали. Будто я копил и сдерживал их всю жизнь для чего-то, как раз для такого случая. Но сейчас почему-то не хотелось ни плакать, ни злиться, ни обижаться - ни-че-го. По привычке сунул руку в карман, и не обнаружив там телефон, раздосадовался. Хотелось отвлечься, но теперь нет другого выбора, как поддаться напору собственных мыслей. Если подумать - я хотел этого. Весь год, который я отучился в этом унивеситете я жаждал отчисления. С первого сентября я стал мишенью для насмешек однокурсников. Вообще у меня и в школе были проблемы в межличностных отношениях, но наиболее ярко я ощутил их именно в универе. Главным поводом издевательств надо мной стала моя болезнь - бронхиальная астма. У меня постоянно пытались отобрать ингалятор, и был даже один случай, когда я едва не умер из-за этого. Сверстники окружили меня, и воспользовавшись числовым преимуществом, смогли избить меня, а я даже не заметил, как они достали ингалятор из кармана. Как назло, вскоре у меня случился приступ. Я стал задыхаться, а они с насмешками смотрели на меня, снимали и фотографировали. Мне повезло, что в тот момент в аудиторию вошёл наш куратор. Понимаете, я был не из тех, кто отмалчивался и плакал. Я всегда давал отпор, и зачастую в порыве гнева переходил границы самообороны. А позже, когда все уже не церемонились и в открытую обзывали меня, я не выдерживал и встревал в драки сам. Второй проблемой стала специальность, на которую я учился. Мать заставила меня идти по своим стопам - учиться на инженера. Но мне до тошноты не нравилась эта проффессия. Меня с самого детства тянуло к творчеству: я обожал рисовать.Таскал с собой скетчбук всегда: когда гулял и ходил на учёбу. В детстве я мечтал стать художником, но мне пришлось забыть об этой мечте тогда, когда я стал старше и мне хватило ума понять, что мать точно не разрешит. Меня поддерживал папа - он был архитектором, и именно он научил меня рисовать. Когда его не стало, огонёк в моих глазах оканчательно погас, и желание стать художником стало ещё более непостижимым. Точные науки никак не хотели мне даваться. Я до сих пор удивляюсь, как я смог так хорошо сдать экзамены. В универе я ничего не понимал, и моя успеваемость была просто ужасной. Я не видел себя инженером, я знал, что рано или поздно брошу его. Огорчало лишь то, что я трачу на это драгоценную молодость. Мне грозили отчеслением и за многочисленные драки, и за неуспеваемость. Каждый раз, когда моей матери звонил куратор, она избивала меня до потери сознания. Как и ожидалось, наконец "последнее" предупреждение стало действительно последним. Мы подрались с моим одногруппником - Кириллом. Когда я отошёл в туалет на паре, он начал копаться в моих вещах, нашёл в рюкзаке ингалятор, и выкинул его в мусорное ведро. Я вернулся уже во время перемены, и он даже не стал дожидаться, пока ингалятор мне понадобится. Он просто указал на ведро. Не успел я опомниться, как услышал несколько едко-оскорбительных фраз Кирилла в спину. Я и не помню дословно, что именно он сказал, но это меня так сильно рассердило, что я первым набросился с кулаками. Драка зашла дальше, чем обычно: помимо простых ударов в лицо, я толкнул его, но не рассчитал силу, и Кирилл сильно ударился головой о стену. Но перед отключкой он сильно вдарил кулаком мне в челюсть. Я думал, что потерял сознание, но на самом деле я просто забылся - то ли от боли, то ли от наплыва эмоций. Кирилла увезли на скорой: он разбил голову и, как позже оказалось, получил сотрясение мозга. Одногруппник отвёз меня домой. В тот момент мать уже получила звонок от директора. Он говорил об отчсилении. К счастью, Кирилл осознавал, что виноваты мы оба, и он не стал писать на меня заявление в полицию. Я знал, что мать меня изобьёт. Однако, в этот раз она решила действовать по-другому. Прекрасно понимая, как для меня важен тефефон, и что он для меня значит, она решила разбить его. И, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы она как обычно меня избила. И сейчас я остался совсем один. Абсолютно один. Вместе с телефоном я потерял связь с единственным человеком, который все эти годы был рядом, всегда поддерживал меня, буквально собирал меня по кусочкам в самые сложные периоды, понимал и принимал таким, какой я есть. Мой интернет-друг - Слава. К сожалению, мы никогда не виделись, но я верил, что если бы я узнал этого человека лично, нисколько бы не разочаровался. Сколько было откровенных разговоров по ночам, сколько моих истерик он выслушал. Он знал все мои состояния, и понимал, что нужно делать чтобы вывести меня из них. Наверное, я бы давным-давно сошёл с ума, если бы не был с ним знаком. Но сейчас его нет рядом. Никто не выслушает меня, и не подскажет, какой путь будет лучше. Вся ответственность на моих плечах. Я предоставлен сам себе, и как пойдёт моя жизнь дальше - зависит только от меня. Я и понятия не имею, что мне делать. Но точно знаю одно: мне предстоит пережить всё самостоятельно. ... Ноги сами ведут меня к университету. Я решил, что не буду дожидаться, пока ректор подпишет указ, а сразу заберу документы. Ведь я не планирую оставаться в этом городе надолго. Если и выживать, то в мегаполисе. На дорогу и первое время проживания мне хватит накопленных денег, а потом уже нужно будет найти работу. Но об этом подумаю позже. Сейчас передо мной возвышается красивое здание университета, и мне предстоит попрощаться с ним, ведь я зайду в его двери в последний раз. Я его ненавидел, но я провёл целый учебный год здесь, так что не мог не преобрести для меня никакого значения. ... Войдя через широкие двери университета, я стремительно направился к кабинету директора, который находился в самом дальнем корпусе. Я надеялся, что больше никогда не увижу проклятые коридоры, забитые людьми и, кажется, каждый из них желал мне взаимной кары. В то время, как я шёл, раздумывая о предстоящей жизни - как ни хотелось, навязчивые мысли сами лезли мне в голову - заканчивалась третья пара, а это значит, что я вновь пересекусь взглядами с отвратными, но, к счастью, уже бывшими одногруппниками. Мне ужасно не хотелось этого - во время учебного года я успел насмотреться на их мерзкие рожи. Стараясь избежать контакта, я пошел через другой, старый проход, который почему-то избежал ремонта в свое время. Выглядел он мягко говоря не очень: лестница в этой части была грязного плесневого цвета, стены тоже были покрыты черной плесенью и странными коричнево-жёлтыми разводами. Вот-вот прозвучит звонок, в то время как до кабинета директора оставалось от силы десять метров. Я ускорил шаг, опасливо оглядываясь по сторонам. Когда я дошел до цели, я почему-то остановился. Встал как вкопанный. По моему телу пробежали холодные колющие мурашки, лицо приобрело хмурую гримасу, а ноги, словно парализованные, отказались шагать дальше. Мою невесомость между страхом и неприязнью рассеял резкий звонок. Хоть он был и ожидаемый, мое тело непроизвольно вздрогнуло от резкого звука. Тогда я понял, что с момента остановки перед дверью с табличкой «Директор» прошло две, а то и более, минуты. Встряхнув плечами и глубоко вдохнув, я сделал три коротких стука в деревянную дверь. Почти моментально послышался пожилой, но строгий голос: - Входите. ... Разговора у нас почти не было: лишь пару коротких фраз по инициативе Юрия Сергеевича. Я был не в настроении вести светские беседы, тем более с таким собеседником, поэтому наспех забрал документы и пострался выйти из здания как можно быстрее. Мои знания планировки университета резко вылетели из головы, и я неожиданно потерялся в пространстве. Я нервно искал глазами коридор, из которого пришёл, меня охватила резкая паника, и вполне ожидаемо нагрянул приступ астмы. Грудную клетку неумолимо сковало, вдохи стали тяжёлыми, но я старался дышать как можно глубже и сохранять самообладание. Я стремительно начал ерзать в кармане флисовой толстовки. Как вдруг я запаниковал куда сильнее, чем минуту назад - ингалятора не было на месте. За долю секунды я успел ощутить весь спектр эмоций - от удивления до самого настоящего животного ужаса. Глаза пробежались по всему окружающему меня месту, и остановились прямо у входа в мою бывшую аудиторию, находящаюся не более, чем в пятнадцати метрах от меня. Я обронил ингалятор именно там. Вдруг в моей голове щёлкнуло осознание - прямо оттуда сейчас выйдет толпа студентов. Я прекрасно понимал их отношение ко мне, поэтому если они меня узнают, то мне можно будет попрощаться с жизнью. На размякших ногах я рванул в сторону кабинета. Мое дыхание стало все чаще прерываться, я начал хватать воздух максимально быстро, как только мог, открывая рот как рыба. И наконец добрался до назначенной цели. Я пытался устоять на ногах, но, увы, не смог. Упал на колени, и с великим облегчением ухватил свое спасение. Но не успел сделать облегчающий выдох, дверная ручка опустилась под давлением чьей-то руки, и дверь кабинета начала открываться. Тревога нахлынула безжалостной волной, которая так и грозилась накрыть меня с головой и навеки отправить с свою бездонную пучину. Пытаясь собрать остатки спокойствия, я немедленно отскочил назад. Я остался сидеть на коленях и устремил взгляд наверх. Каково же было мое облегчение, когда я увидел лишь уборщицу. Следующей мою голову посетила мысль, которая заставила меня совершенно неуместно рассмеяться: я вспомнил, что сейчас вечер и учёба давно закончилась. Мой рассеянный мозг совсем позабыл, что я высчитал, во сколько заканчиваются последние пары и специально ждал этого времени, чтобы ни в коем случае не встретить знакомых. Наконец, я встал, отряхнулся и пошел к выходу из этого заведения. Надеюсь, мне больше не доведется сюда вернуться. **** Я принял решение. Документы у меня, и больше в этом городе меня ничего не держит. Я не могу здесь оставаться - слишком уж много плохих воспоминаний. Хочется теперь жить по-другому, как говорится, начать жизнь с чистого листа. Хотя фразеологизм и звучит оптимистично, в моём случае он может означать буквально всё, что угодно. Вероятно, что уже в скором времени лист станет ещё грязнее, чем раньше. Но так или иначе, мне надо уезжать. Долго размышлять не пришлось, и мой выбор пал на Москву. Я всегда хотел там жить, к тому же, от моей родной Твери до неё совсем недалеко, а значит и билеты будут дешевле. Теперь я держу путь на автовокзал. Погода на улице была по-майски тёплой и безветреной, в воздухе витал запах приближающегося лета. И казалось, все вокруг ждали этого с нетерпением, будто когда оно придёт, все проблемы разрешатся сами собой. И как бы тошно мне не становилось с милых парочек на улице, счастливых семей с детьми, и просто радостных друзей, на лицах которых играли беспечные улыбки - мне так хочется на минуту стать таким же сентиментальным и хотя бы в глубине души поверить, что это лето изменит мою жизнь к лучшему. Ведь теперь я свободен. Солнце клонилось к закату, озяряя город розово-корраловым светом. Я иду, а оно безжалостно светит мне в глаза. Но я не жмурюсь, я хочу видеть всё, что находится за сомкнутыми веками. Хочу видеть солнце со всех сторон: везде ли оно такое ободряюще яркое? Но как бы не старался, я не могу этого разглядеть. И меня чертовски пугает эта неизвестность. Неизвестность - отличное слово, чтобы описать всё, что будет происходить дальше в моей жизни. Хуже неё не бывает ничего. Я не могу даже представить, что будет со мной буквально через пару месяцев. Где я буду жить, кем работать, на кого учиться? А буду ли я учиться? А буду ли я вообще жив? Везде стоят сплошные вопросительные знаки. Продолжаю шагать. Усмехаюсь с того, как быстро всё может обернуться с ног на голову: ещё утром я сидел на невыносимо долгих лекциях, писал конспекты, разрисовывал поля в тетрадке. А сейчас я иду, едва ли зная, куда, за спиной мой родной город, в коротый я не планирую возвращаться. До автовокзала решил добираться пешком, несмотря на то, что он находится в другом районе. Уже поздно, и общественный транспорт я точно не поймаю, а на такси тратится нет смысла. К тому же, длительная прогулка - хороший способ разгрузить навалившиеся мысли и хоть немного привести в порядок эмоции. **** Автовокзал порадовал своей пустынной тишиной. В зале ожидания помимо меня находился лишь сидящий в конце мужчина и девушка, которая что-то искала в сумке. До этого я был здесь лишь однажды, когда с мамой встречал какую-то приезжую родственницу. Однако при покупке билета проблем не возникло. Мне повезло: ближайший рейс был всего через полчаса. Хоть время и небольшое, но его необходимо как-то скоротать. Телефона больше нет, с собой только минимум необходимых вещей. Я решил пройтись по помещению. В просторном холе в центре кругом стояли лавочки, а на стенах висело табло с предстоящими рейсами. Лестница с ажурными перилами вела на второй этаж - там находилась бухгалтерия, кабинет директора, помещения для персонала и уборная. Наконец, мой взгляд пал на круглосуточные ларьки, стоящие вдоль дальней стены. В одном из них продавали еду - выпечку, напитки, чипсы, лапшу быстрого приготовления... Но есть совсем не хотелось. В другом ларьке продавали товары первой необходимости. Ассортимент весьма скудный, но в крайнем случае найти можно всё: канцтовары, бытовую химию, игрушки, посуду. Вдруг в голову пришла отличная идея, и я даже удивился, почему не подумал об этом раньше. Я подошёл ко второму ларьку и попросил продать мне карандаш, ластик и ручку. Я настолько наспех собирался, что даже не успел подумать об этом. Оставшиеся двадцать пять минут я провёл за рисованием, и они пролетели довольно быстро. Когда подъехал автобус, на платформе крутились всего несколько человек, однако уже через пару минут люди стали стремительно подходить, а свободных мест становилось всё меньше. Стоянка длилась десять минут, пока автобус наконец не тронулся. ... В начале пути всё шло вполне гладко. Я сам себя удивлял своим спокойствием и равнодушным отношением к ситуации. В любом случае, отлично, что у меня получается держать контроль над эмоциями - сейчас точно не время расклеиваться и жалеть о том, чего уже не вернуть. Я раз за разом рисовал небрежные круги, потом линии, затем вырисовывал черты лица. У меня не было цели нарисовать что-то потрясающее, я работал не на результат, а просто пытался занять себя чем-то. Но, как бы я не пытался, мозг не расслаблялся. У меня никогда не получалось рисовать лица, меня всегда тянуло к пейзажам, красивым постройкам, помещениям... И почему я решил потренироваться в рисовании лиц именно сейчас? Уже через сорок минут мне наскучило это, и я решил перейти к рисованию привычного и того, что хорошо получается. Парой резких движений я набросил геометрическую фигуру, затем расчертил детали: окна, крыши, подъезды. Во дворе добавил пару машин и одинокие пустые качели. Нарисовал бордюры, деревья, лавочки. Закончив с наброском, перешёл к прорабатыванию мелочей, потом затенил и высветлил некоторые участки, увеличил объём. Я посмотрел на готовый результат. Он заставил меня горько усмехнуться: получился точь в точь мой дом в Твери. Те же панели, те же заплесневелые крыши, те же маленькие окошки, в каждом из которых своя история, свои проблемы, свои тайны. А ведь я даже не пытался нарисовать его, это как-то само получилось... Вот тут-то меня и накрыло. Напоминание о доме пришлось ударом по ещё не затянувшейся ране. Я вспомнил всё, что случалось со мной в этом месте. Вспомнил убийтвенный вгзяд матери, полный разочарования. Вспомнилось и то, как я поднял на неё руку. Я совру, если скажу, что испытывал чувство вины. Нет. Однозначно нет. По ощущениям я скучал не по матери, а по месту, в котором прошло моё детство, о она там была всего лишь предметом интерьера. Я уверен, что после всего, что она делала со мной, я не смогу её простить. Никогда. К сожалению, не получится сделать так, как в фильмах: поплакать, обняться и забыть все обиды. Ведь каждое оскорбление, каждый запрет, каждый побой лёг на моём сердце несгладимым шрамом. Она превратила моё детство в ад, а за это простить просто невозможно. Перед глазами встали эпизоды из разных моментов в жизни. Каждый из них был ужасен. Я помню себя в страхе, гневе, слезах. Можно, конечно, подумать, что я помню только плохое, но это невозможно, ведь хорошего просто не было. Я никогда не был счастлив. Ну разве что некоторые мгновения, проведённые с отцом, когда мать оставляла нас наедине. Но, честно говоря, я бы предпочёл, чтобы этого не было. Если бы я так сильно не привязался к нему, было бы не так тяжело пережить боль утраты. Я дал себе обещание больше никогда не привязываться к людям, раз от этого одна лишь боль. Отчего-то стало невыносимо горько и мучительно. Кожу покрыла липкая тоска по всему былому, пусть и ужасному, но стабильному. Ехать в неизвестность - вот, что страшно. По щеке непроизвольно скатилась горячая слеза. Продолжая сдерживать плачь, я уставился в окно, но не выдержал и заплакал навзрыд. Дыхание участилось, и я закрыл ладонями мокрые глаза. В горле встал тяжёлый ком, а грудную клетку будто заперли в деревянный ящик. Вдруг я зашёлся в приступе раздирающего горло хриплого кашля, который почти сразу перерос в приступ астмы. Я не успел начать паниковать, ведь ингалятор сразу нащупался в кармане. Однако после его применения восстановить умеренное дыхание получилось далеко не сразу. Пустые, безэмоциональные слёзы ещё долго текли без моей воли. Я уставился в окно, чтобы спрятать глаза от двух девушек, сидящих на соседних креслях и удивлённо поглядывающих на меня. Хоть за окном было темно, и пейзажи мелькали настолько быстро, что ничего не разглядеть, я всё равно стал пытаться всмотреться, зацепиться за что-то взглядом, только чтобы отвлечься от мыслей. Автобус остановился в близи населённого пункта Шорново. Как и ожидалось, в него зашли несколько человек, однако они тут же сели на места, скрывшись в передней части салона. Я снова стал смотреть в окно, как вдруг боковым зрением уловил движение на соседнем кресле. Я повернул голову: рядом со мной сел пожилой мужчина, который сейчас пытался облокотить о подлокотник свою трость, чтобы та не упала. У мужчины были редкие седые волосы, прикрытые потёртой текстильной кепкой. На ногах были резиновые сапоги и заметно изношенные тёмно-синие джинсы, подпоясанные широким коричневым ремнём. В них была заправлена клетчатая рубашка, а поверх надет бежевый пиджак. Наверное, дачник - догадался я, посмотрев на его ногти, под которыми была заметна земля, и полузакрытую хозяйствунную сумку, стоявшую в его ногах. Там лежали яблоки. Я отвернулся. Вдруг он окликлул меня хриплым тихим голосом: -Эй, сынок, - когда я удостоил его взглядом, он широко улыбнулся. - Чего это ты такой унылый? Что стряслось? -Всё в порядке, - буркнул я. Не было ни сил, ни желания разговаривать. Вдруг старичок громко усмехнулся. Я удивлённо посмотрел на него, вскинув брови. Этот смех был настолько неуместен, что я напрягся. Разве я сказал что-то не то? - Мне можешь не врать, - немного поразмыслив, он добавил: - Отчаявшуюся душу видно сразу. Я непонимающе моргнул. Меня смутило то, что он так быстро понял мои чувства, хотя я всеми силами создавал невозмутимую маску. Неужели я плохо справляюсь?... Дедушка начал копаться в своей сумке. Он достал оттуда спелое яблоко и протянул его мне. - Расскажи, что тебя беспокоит. Он произнёс это с такой теплотой и заботой, что мне стало грустно. Моя мать - самый близкий человек, никогда не проявляла такой заботы даже близко. Она всегда была холодной и безразличной, но постоянно срывалась и била меня по пустякам. А сколько было словесных оскорблений... Никто, кроме Славы не интересовался моей жизнью и моими переживаниями. А здесь, случайный мужчина, которому не всё равно, спрашивает, что меня беспокоит. Он точно хочет это слышать? Я не сдержался и заплакал. По-детски шмыгая носом, я рассказал ему про всё. Про мать, про побои, про университет, про мечту и уход из дома... Он внимательно слушал каждое моё слово, хотя, наверное, из-за слёз я говорил не очень внятно. Когда я закончил рассказ, мне стало невыносимо стыдно. Ну что за слабак? Открыл душу первому встречному человеку, нагрузил его своими проблемами, да ещё и расплакался как ребёнок. Чёрт, какой же я жалкий. Я замолчал, и старик молчал тоже. Он смотрел вдаль, будто раздумывал над услышанным и размышлял, что на это ответить. Наконец, он произнёс: - Знаешь, сынок, - он закашлялся. - Тяжело однозначно сказать про то, что ты рассказал. Но я дам тебе один совет. Запомни его. Дедушка взял паузу. Я с интересом слушал его. Сделав голос таинственнее, он сказал: - В первую очередь всегда думай о себе. Я промолчал. Попросту не знал, что на это ответить. Потом дедушка дал мне ещё несколько яблок в дорогу. Это было кстати: желудок молил хоть о крошке еды. Я распихал их по карманам и коротко поблагодарил своего попутчика. Потом прикрыл глаза, раздумывая над его словами. Я не планировал спать, но уставший организм решил этот вопрос за меня. Мне даже что-то приснилось. Но эта была какая-то неразбериха, и я ничего не запомнил. Проснулся из-за сильной тряски - видимо автобус перееезжал трамвайные пути. Скользул глазами наа соседнее кресло, а дедушки рядом уже не было. ... Остаток пути я провёл за бесмымленными набросками. Уже скоро за окном показалось много светящихся вывесок, высоких многоквартирных домов, красивых стеклянных фасадов - я ни разу не был здесь, но сразу понял: вот она, Москва.