Мой солнечный мальчик

В одиннадцатом классе к нам перевели нового ученика, Ли Фéликса. Раньше они с матерью жили в глухой деревне, но переехали в город чтобы вылечить Феликса. Болезнь его неизлечима, у него был «врождённый порок сердца», и он умер от нее на следующий год, в конце мая. Одни круглые пятерки стояли в дневнике Феликса, только по физкультуре был прочерк. И даже если он пропускал по несколько недель, он знал весь материал лучше нашего. Мы подружились. Все дни что мы учились сидели вместе. Хороший, красивый голос достаточно был редкостью, он был первым, был тем, кто зачаровал меня своим голосом.Начинал петь осторожно, но при этом нежно. Брал свой личный дневник, писал свои песни, и одну такую песню он посвятил мне… Это был одним из лучших подарков для меня. — Знаешь, Феликс, мне всегда было интересно узнать, как называется твоя болезнь? — Осторожно спросил я. Он дал тихий ответ «порок сердца» и я сразу понял, что ему не очень приятно говорить на эту тему. Пришла весна. Мы начали ходить вместе на танцы. Танцы — это что-то особенное в исполнение Феликса, он танцевал так изящно, казалось, он живёт танцами. Как-то раз я позвал Феликса. Он обрадовался. Матери его дома не было, и Феликс, глядя на меня, пошелчуть быстрым шагом. Зал уже нагрелся, и нам показалось хорошей идеей открыть окно, но ветер и воздух был сильно холодный, ветер дул со стороны небольших гор, и мы, вооружившись одними сменными кроссовками, потому что я как, не в первый раз забыл их дома, пошли танцевать. Чтобы выхвалиться перед Феликсом своей ловкостью, я решил начать первым. Нужно было большое терпение, чтобы подойти, не ошибившись. Как на зло, у меня ничего не получалось, мешала дурацкая торопливость. Ликс зашел вперед, выследил ритм музыки и начал танцевать, так плавно и аккуратно. А я сел на пол и немного размялся, чтоб разогреть суставы. У Ликса получалось гораздо лучше, он все перебирал и перебирал ногами по ледяному от окна полу, осторожно и неторопясь двигаясь. Жар становился сильнее. Солнце снизилось, стало темно. Я даже на полу замерз, а каково было ему, шедшему прямо около открытого настиж окна. Наконец, и он вылез присел на пол. — Ты побегай, — посоветовал я. — Раслабишься. Но как же он мог побегать — с больным-то сердцем? Мне бы ему ноги растереть. Да в конце концов хотя бы матери его сказать, что он чуть замерз, но он не велел говорить, где мы были. Дрожал от холода, но был очень доволен, что не отстал от меня, даже лучше. Его снова положили в больницу. Так как он часто там лежал, то я и не подумал, что на этот раз из-за наших танцев на морозе... Мы бежали в магазин за различными фруктами и по дороге забежали в больницу. Феликс стоял в окне, мы кричали, принести ли ему чего-нибудь. Он написал на бумажке и приложил к стеклу: «Спасибо. У меня все есть». — Концерты уже начались! — кричали мы. — в центре города Он улыбался и кивал головой. Мы отвалились от подоконника и помчались. От ворот я оглянулся — он стоял в окне в белой рубахе и смотрел вслед. Раз нельзя, то мы и не принесли ему фруктов. На другой день ходили в танцевальный зал, еще через день на уроки вокала, потом снова бегали по магазинам. На четвертый день, на первой перемене, учительница вошла в класс и сказала: — Одевайтесь, уроков не будет. Ли умер. И все посмотрели на мою парту. Собрали деньги. Немного, но добавила учительница. Без очереди купили в школьном буфете булок, сложили в два портфеля и пошли. Пусть все пошли из-за уважения, то я пошел с разбитой душой. В доме, в передней, стоял гроб. Ликсова мать, увидев нас, запричитала. Другие женщины, как оказалось, сестры Ликса, стали объяснять учительнице, что вскрытия не делали — и так ясно, что отмучился. Ослепленные переходом от солнечного дня к темноте, да еще и окна были завешены, мы столпились у гроба. — Побудьте, милые, — говорила мать, — я вас никого не знаю кроме Хёнджина, все Феликс о вас рассказывал, побудьте с ним, милые. Не бойтесь… Не помню его лица. Только белую пелену и бумажные цветы. Цветы эти сестры его укладывали вдоль доски. Это теперь я понимаю, Феликс был красивый. Темные волосы, высокий лоб, тонкие пальцы на руках и ногах, покрасневшие тогда на «тренировке». Голос у него был тихим, привыкшим к боли, но при этом очень красивым. Мать говорила: — Вот эту книжечку он читал, да не дочитал, положу с ним. И она положила в гроб книгу, но какую, не помню, хотя мы и старались прочесть название. Когда мы засобирались уходить, мать Феликса достала из его портфеля дневник с песнями, в дневнике была песня про каждого из них. — Пойду в церковь Феликса моего поминать. Живите, милые, за моего малыша Феликса. Хоронили Ли Феликса назавтра. Снова было солнце. Ближе к кладбищу пошли лужи, но все равно мы не ставили гроб на телегу, несли на руках, на длинных расшитых полотенцах. Менялись на ходу и старались не останавливаться — за этим следили сестры Феликса, — остановка с покойником была плохой приметой. Наша учительница и еще одна вели под руки мать Ликса. А когда на этих же полотенцах стали опускать гроб, то я, Хёнджин, который один из всех мальчишек плакал, — я был старше всех, вечный второгодник, и Феликс занимался с ним, — мы с Джисоном спрыгнули в могилу и приняли гроб: Джисон в изголовье, я — в ногах. Потом все подходили и бросали по горсти мокрой земли. И, уже вернувшись с кладбища, никто не стал расходиться. Мы пришли к школе и немного постояв перед ней стали расходиться. Я решил дойти еще раз до кладбища. Придя туда я подошел к могильной плите с надписью

«Ли Феликс. 20 мая 2001 года»

Встав на колени я говорил: — Прости меня Феликс, прости за всё… Я шёл и плакал, ведь Феликс, красивый парень с ангельским голосом, плавными танцами и просто мягким и легким характером, был тем единственным человеком, в которого я влюбился… — Я не успел признаться тебе, мой солнечный мальчик Феликс, я люблю тебя, мягких тебе облачков. Это было Написанно Хёнджином за день до смерти. Хёнджин покончил жизнь самоубийством 15 сентября 2001 года не справившись с потерей. Теперь рядом с могилой Феликса, стояла могила Хёнджина с надписью на ней.

«Хван Хёнджин. 15 сентября 2001 года» «Я люблю тебя, мой солнечный мальчик»