whatever you do it’s okay

🥛 Bloo — Understand Me Rini — Butterflies 11:11 — Listen Jon Vinyl — Told You Summer Walker — Karma 🐰

      Он плакал. Чонгук снова расчувствовался и не сдержал слёз в прямом эфире перед многомиллионной аудиторией. Чимин мог бы быть в неведении: все мемберы знали, что младшенький начинает смущаться, когда они заваливаются на его трансляции, поэтому заходили не более чем на десять минут, писали забавные, немного подначивающие его комментарии, а после выходили и оставляли парня наедине с собой и фанатами. Но вообще-то дело в том, что Чимин всегда знал. Стоило приложению оповестить его уведомлением о прямом эфире пользователя JK, как Пак тут же открывал Twitter и ежеминутно обновлял ленту фанатских постов с «репортажем прямо с места событий». Он просматривал все попадающиеся ему скрины, видеозаписи и цитирования. Не то чтобы Чимин следил, может, просто приглядывал. И обязательно постоянно хихикал над выходками младшего, прикрывая рот ладонью. Тот, будто бы жить спокойно не мог, то и дело что-то вытворял, напивался, устраивал караоке на дому, врывался в Instagram с Тэхеном на пару, даже засыпал и похрапывал. Все его эфиры обладали какой-то своей непередаваемой энергетикой, которой никому не удавалось достичь. Его энергетикой. Неугомонной, взрывной, импульсивной, но при этом максимально комфортной и тёплой. Поэтому да, Чимин его эфиры старался не пропускать, разве что засыпал иногда после тяжелых рабочих дней и уж никак не мог «присутствовать» на них в реальном ночном времени. Но продвижение и подготовка к выпуску первого сольного альбома нагло переворачивали его дни с ног на голову и тисками тащили из его тела все возможные силы, отчего айдол приходил домой и тут же заваливался в глубокий сон, иногда даже не доходя до кровати и выбирая в качестве альтернативы диван. Организм должного сна не получал, процесс больше походил на резкое погружение в давящую на сознание толщу воды, падение на самую глубину, где темно, неспокойно, страшно. Чимин просыпался уже через несколько часов, когда на улице темнело и нормальные люди только отходили ко сну, тяжелая голова безбожно гудела, во рту до тянущей боли пересыхало, а на спине и плечах выступали неприятные холодные капли пота. Парень обещал себе — закончится продвижение альбома, и он обязательно отдохнет. Может, возьмет Тэхена и Чонгука, если те будут свободны, и рванёт с ними на какой-нибудь курорт, обязательно с программой релакса и детокса. Чтобы и тело отдохнуло, и разум, и, может, даже у наивного сердца получится, и оно, наконец, отпустит все тяжести и забудет о том, как постоянно заходится рядом с тем самым человеком.       Но пока оно не забыло. И вот Чимин проснулся, прошлёпал босыми ногами к кухне и налил стакан воды, около половины которого заполнили кубики льда. Это уже стало неким ритуалом — прохладная вода помогала очнуться и выбраться из пограничного состояния сна и реальности, облегчить давление на уставший мозг и просто отвлечься. Поставив стакан к мойке и пообещав себе, что обязательно помоет его на следующий день, Пак всё так же лениво, вымученно вернулся к дивану, рядом с которым валялся телефон. Видимо, парень в очередной раз неосмотрительно бросил его куда-то под маленькую подушку, которую во время сна обхватывал рукой и тем самым подталкивал несчастный гаджет к падению. Он нажал на кнопку разблокировки и тут же зажмурился — выкрученная на всю яркость экрана ослепила и без того горящие от сухости и воспаленные глаза. Чимин тут же поспешил опустить бегунок на минимум и свайпнул по центру уведомлений, разглядывая, что, кто и где успел написать или выложить. Пара каких-то пересланных Reels от Хосока, постоянно пользовавшегося личным аккаунтом, с кучей смеющихся эмодзи, сообщения в общей беседе, расписание от менеджера, присланное еще с вечера, но так искусно проигнорированное, и два уведомления о том, что пользователь JK запустил прямой эфир на Weverse. Перед тем, как вырубиться, Чимин успел зайти на то, что младший назвал «второй частью», значит, после его ухода были еще третья и четвертая? Он открыл Weverse, но с профиля их группы не происходило никакой активности, хотя Чонгук запускал последний эфир не так давно. Задаваясь вопросом, почему макнэ так быстро завершил трансляцию, айдол пошёл к «достоверным источникам» и обновил ленту в Twitter. Тут же его телефон одолело просто нереальное количество постов с Чоном, который уже успел опять переодеться и который… плакал? Нахмурившись, Чимин принялся активно пролистывать ленту, читать все посты и вспоминать, где оставил ключи от машины. Он не должен был. Ему следовало, как и всегда, зажмуриться, отпустить и с неспокойными, терзающими его мыслями остаться дома. Но его душа, подобно телу, была ослаблена многочисленными нагрузками и потрясениями, поэтому проявить должной эмоциональной сдержанности не получилось. Чимину просто необходимо было оказаться рядом с Чонгуком. Чимин проиграл сам себе и в этот раз просто не смог остановить рвущееся к расстроившемуся младшему сердце. Он читал все эти посты, где Чон прощался, просил фанатов всегда быть счастливыми, обещал любить их и надломленно шмыгал носом. В один миг вся сила воли, которой обладал вечно стойкий и терпеливый Чимин, испарилась, растворилась в воздухе, исчезла без единого следа. Он в секунду подорвался, подхватил джинсы, которые успел кинуть на спинку дивана и спешно натянул их. Ключи от машины нашлись на своем привычном месте, и, подхватив легкую толстовку с крючка, Чимин чуть ли не вылетел из квартиры.       Дорогая машина рассекала ночные дорожные границы, а ее взволнованный водитель все сильнее обхватывал черную кожу на руле, так, что побледневшие пальцы резко контрастировали и казались болезненно-белыми. Слабое сердце так и норовило пропустить удар от осознания, что ему поддались, что вручили, наконец, поводок и дали управлять. Что скоро оно почувствует рядом того самого, про которого холодный разум и думать запретил, посадил все грязные, «неправильные» мысли за решетку и бил по рукам каждый раз, когда так хотелось потянуться, придвинуться, оказаться еще ближе. Чимин знал — начнёт анализировать, и сможет вновь взять себя в руки. Только вот он уже не хотел. Быть привычно рациональным и рассудительным осточертело до сжатой челюсти, возможность отпустить и «плыть по течению» своих скрываемых желаний казалась куда привлекательнее. Пак даже не знал, когда именно это началось, в какой роковой момент он взглянул на младшего участника своей группы иначе, коснулся его с новыми чувствами, ощутил прежде для них двоих неизвестное. Но Чонгук был именно таким: внезапным, как снегопад в конце апреля, врывающимся в чужие жизни и завоевывающим сердце каждого, кто с ним знакомился. Первое время Чимин едва ли не вопил от страха, ни в коем случае даже самому себе не признавался. «Чонгук просто очень приятный по общению, а я быстро привязываюсь ко всем, кто обращает на меня внимание», «Мне просто нравится его тело, потому что кому бы такое не понравилось?» и прочие мысли, как нерушимый закон, вырезались на подкорке и то и дело загорались перед глазами красными, предупредительными сигналами. Ну какие могут быть чувства к другу, с которым вы с подросткового возраста вместе? С которым самые безумные идеи в реальность воплощали: то Юнги заперли в гардеробе и не выпускали, пока тот не согласился в угоду младшеньким натянуть женскую пижаму с короткими шортиками и мордой котёнка на еле прикрывающей тело маечке и провести так весь вечер, то любимый соус Намджуна (ему почему-то по правам лидера доставалось больше всего) меняли на какую-то бурду из шампуней и валились со смеху, когда на мясо выливалась пузырящаяся субстанция? Чимин изнурял себя тренировками и многочисленными занятиями, лишь бы не думать, не понимать, что с ним происходит на самом деле. И по возможности меньше взаимодействовать с Чонгуком. Но тот, словно чувствовал, только ближе подкрадывался и на постоянной основе ластился к всегда принимающему его излишнюю тактильность хёну. Паку понадобилось много времени, чтобы в один ужасный, как он сначала думал, для себя вечер рухнуть на холодный пол в ванной и захлебнуться в слезах, едва ли не царапая кожу короткими ногтями и вырывая волосы на голове. Он рыдал так, что должны были слышать все жители общежития, но, благо, в тот день он сослался на плохое самочувствие и остался дома один, когда остальные уехали на тренировку. За истерикой последовало очищение и принятие — он влюблён в Чон Чонгука. Так, что дар речи при взгляде на него пропадает и руки предательски трясутся. Так, что хочется узнавать каждую мелочь про него, запоминать каждое его слово, впитывать его личность, словно огромная губка. Так, что сексуальное желание от возникающих в голове фантазий доходит до болезненного и вынуждает на постоянной основе его сбрасывать. Пак любит своего младшенького до судорог под рёбрами.       Именно поэтому Чимин не думал, не разбирался, насколько неправильно он поступает в этот самый роковой момент, а лишь плавно опускал педаль газа и вёл машину по знакомому маршруту. Телефон в «кармашке» панели загорелся светом: пришло новое уведомление. С мыслями, что это Чонгук вновь запустил эфир, парень тут же схватил гаджет. хоба-саншайн я вижу куда ты направляешься чим не делай этого пожалуйста Чимин тяжело вздохнул и сильнее сжал держащую руль ладонь. Хосок был настолько близок к Паку, что выявить зорким глазом пробивающиеся на свет чувства не составило ему особого труда. Они разговаривали об этом. Много разговаривали, когда Чимин был готов и сам пришел к пообещавшему в любой момент выслушать его Хо. Старший Чон видел, как сильно и бесповоротно влюблен его друг, как чисты и совершенно не эгоистичны его чувства. Оттого и пытался всеми силами отгородить его от раздирающей сердце на части боли и последующей пустоты внутри. Чонгук не был плохим, он действительно выделялся своими добротой и нежным отношением ко всем окружающим от мала до велика. Но он так же был вездесущим, гиперактивным парнем, который хотел всего и сразу. Младшенький жить не мог без непрекращающейся череды побед, стремился к познанию нового и интересного, а потом быстро потухал. «Добиться и забыть» — такая черта четко прослеживалась в поведении Чона. Хосок не хотел, чтобы мягкий в романтическом плане Чимин стал очередным «достижением». Чонгук невольно, сам того не осознавая, мог принять игру старшего, заинтересоваться им, а после, искусив все прелести, охладеть и забить. Так он поступал со многими вещами и занятиями в своей жизни, и не было никакой гарантии, что не мог сделать этого и с Паком. Хосок часто буквально оттаскивал Чимина, переключал на себя всё его внимание и отвлекал от яркого увлечения Чонгуком. Зачастую хён вваливался к Паку с бутылкой чего покрепче или увозил его за границы города, чтобы тот мог как следует разрыдаться и сбросить с себя груз невзаимности. Хосок всегда был рядом, поддерживал и выслушивал, только вот сделать по сути ничего не мог и знал, что однажды настанет тот день, когда Чимин решит шагнуть в пропасть. Он обещал себе не трогать младших и, если Пак все же решится, не вставать у него на пути. Но стоило приложению отслеживания геолокации показать, что телефон друга сдвинулся с места в знакомом направлении, как тут же сработал инстинкт защитить и уберечь. Но разве можно было уберечь того, кто уже со всей скорости летел в эту самую пропасть, еще и с радостью расставив руки в стороны и подставив ветру лицо? чимини не могу больше хо я так сильно хочу к нему хоба-саншайн чимина пожалуйста это ошибка ты же знаешь это вернись домой ты просто устал чимини нет в этот раз я еду к нему. хоба-саншайн хорошо позвони если что ладно? я сразу же приеду и заберу тебя и не отвлекайся за рулем!!! чимини ладно но ты сам написал мне! я люблю тебя, хён 💛 хоба-саншайн да да я знаю и я тебя бро 🐣 Чимин кинул телефон обратно и вновь обратил всё свое внимание на дорогу. Конечно, в такое время можно было встретить не так много машин, да и Чонгук жил далеко от центра, но всё же сильно отвлекаться действительно не стоило. Хосок был таким поддерживающим и заботливым другом, что сердце Пака таяло, стоило тому в очередной раз проявить участие в его жизни. Какой-то особой магией старший Чон всегда успокаивал и притуплял чувство переживания, поэтому Чимин с облегченным выдохом откинулся в сиденье и доехал до точки назначения уже без былой тревоги.       Чонгук открыл не сразу. Чимин стоял у подъездной двери добрых семь минут и даже успел заново себя накрутить, пока знакомый, хрипловатый от долгих разговоров в эфире и слез голос не отозвался в динамике. — Х-хён? Ты чего здесь так поздно? Не успел Чимин собраться с силами и ответить, как дверь издала характерный звук и открылась. Когда старший поднялся на нужный этаж, Чон уже стоял в двери и полными неприкрытого удивления, слегка выпученными глазами смотрел на неожиданного гостя. Чимин окинул того взглядом: одет был в ту же одежду, что и на последнем эфире, на щеках блестели мокрые дорожки, ладони, придерживающие дверь, нервно сжимались и разжимались. — Привет, кроха-оленёнок, — сказал он и, отодвинув чуть зависшего младшего и скинув кроссовки, прошёл в квартиру. Та встретила его извечным бардаком, который, казалось, был неизменной частью любого места проживания Чонгука, а также приглушенным освещением, вызываемым одинокой потрескивающей свечкой и любимым светильником «под космос». Чон часто рассказывал старшему, как он ходил в походы в самом-самом детстве и засыпал под бескрайней россыпью многочисленных звезд, названия которых он и не запоминал никогда. Это выглядело так волшебно и успокаивающе. Чонгук до сих пор помнил, как у того маленького мальчика, которым он был, захватывало дух от глобальности Вселенной и их, как он говорил, «маленькости» по сравнению с ней. Подобные светильники тоже успокаивали Чонгука и помогали разгрузиться от ненужных размышлений, хотя те всё же продолжали лезть в юную голову. — Чимин-хён, я же просил тебя больше не называть меня так. — А я тебя просил больше не напиваться в прямых эфирах, что ты демонстративно проигнорировал. — Не то чтобы ты просил. Скорее рекомендовал, — младший криво улыбнулся и прошагал к окну, чтобы его открыть. Всё же, он до сих пор был одет в достаточно плотную кофту и почему-то даже шапку не догадывался стянуть, что немного позабавило Чимина. Чонгук часто был таким — настолько сильно взволнованным, что забывал обо всём на свете. Только сейчас, к сожалению, взволнован он был в негативном ключе. И Пак видел, как тот усердно старается скрыть это, не показать проявления слабости старшему. Будто это не он постоянно приходил хныкаться к нему, когда они были помладше, будто не он просил сходить с ним на первую татуировку, потому что боялся до потери сознания. Но стоило им вырасти, как Чонгук отдалился, начал строить из себя большого и сильного дядю, которого никакие эмоции и чувства не трогают. Чимин и вспомнить не мог, когда Чон приходил к нему со слезами на глазах в последний раз, а не закрывался и старался поскорее остаться один на один с самим собой. В попытках найти нужную полочку с воспоминаниями в голове старший и не заметил, как уже неприлично долгое время смотрит на Чонгука с некоторой печалью и неприкрытым волнением в глазах. — Кхм… Почему ты приехал? Разве у тебя не было тренировки? — М? А, ну да. Она уже давненько закончилась, я же писал тебе на эфире, что только проснулся, как раз вот после неё уснул. А потом вновь вырубился. — О. Так ты не смотрел другие части эфира? — Нет-нет. Не смотрел. — Отлично, — с облегченным воздухом сказал он, после чего понял, как это звучит, и тут же подобрался, вновь выпрямился и расправил плечи. — Ну то есть… Хорошо, что ты отдыхал, хён. — Ага. А там было что-то важное? Или что-то из разряда «легендарного»? — Не, не думаю. Всё было слишком обычно. Чимин проследил за взглядом младшего, который скользнул по столу. Там лежали заблокированный телефон, с которого Чон вёл эфиры, и неаккуратно открытая упаковка бумажных платков. Пак не смог сдержаться и слабо улыбнулся, предавшись воспоминаниям: малыш Гук-и всегда это делал. Он всегда брал целую коробку платков, усаживался так, что походил на печальный комочек, и вырёвывался, то и дело вытирая слёзы с щёк. А Чимин гладил его по спине и ждал, пока первоначальный приступ грусти пройдет, и Чонгук сможет хотя бы объяснить, что случилось. Старший, уже успевший расположиться на диване, пододвинулся ближе к подлокотнику и, развернувшись на нём боком, похлопал ладонью перед собой. В глазах Чонгука читалось сомнение. Когда-то они делали это так часто, но что сейчас? Сейчас Чонгук плачет в одиночестве и запивает всё это с ним тоже. И из-за него. Одиночество буквально поглощало Чона, не оставляя ему и малейшего шанса на спасение и возвращение к предыдущему себе. И ему бы выговориться, найти в ком-то поддержку, но только вот все близкие люди вдруг исчезли. Все его хёны нашли себя в других направлениях, отличных от его, каждый пошёл по той дороге, которую ему предоставляла жизнь. По своей личной дороге. Впервые это ощутимо ударило по нему, когда Джин действительно ушел в армию. До последнего все эти разговоры казались игрой, чем-то нереальным, шуточным. Чонгук и правда верил, что их ничто не способно разъединить и отправить по одиночке справляться с жизненными препятствиями. Но вот, Джин на его глазах ушёл вместе с другими молодыми людьми навстречу долгосрочной службе, а после и все остальные отделились и занялись своими делами. Модные показы, туры, альбомы, шоу — у них было всё это. А у Чонгука лишь накатывающее уныние, незнание, что делать дальше и постоянно повторяющиеся «мы решили дать тебе отдохнуть» от менеджеров. Ему ничего не предлагали, с него ничего не спрашивали. «Не до тебя» — так и читалось в каждом их ответе. Но вот вдруг к нему пришёл Чимин. Тот самый, что вешался от ежедневных нагрузок и еле передвигался, когда Чон пересекался с ним в коридорах здания компании. Хён вечно был занят подготовкой к выпуску своего первого сольного альбома и отказывался от всех предлагаемых ему младшим встреч (и, конечно, Чонгук пытался не чувствовать обиду, когда тот объявился на эфире по случаю дня рождения Хосока). Он даже не всегда отвечал на его сообщения, мог читать их по прохождении нескольких часов. А Чон никогда бы не признался, как нуждается именно в Чимине. Он всегда влиял на его внутреннее состояние, как целая пачка успокоительных. Стоило хёну появиться и сказать пару слов своим мягким голосом, как бушующие океаны переходили в состояние абсолютного штиля, как напуганный зверь находил покой и останавливал свою бесконечную ходьбу из угла в угол, как все мышцы освобождались от оков и судорог и окутывались приятной дымкой наслаждения. Чимин был его «ромашкой», что оказывала расслабляющий, прогоняющий все заботы и переживания эффект. И вот, он вдруг заявился к нему в столь позднее время и с лёгкой улыбкой на лице хлопал ладошкой перед собой, призывая сесть и высказаться. О, Чонгук был абсолютно уверен, что старший ожидает от него именно этого, чтобы он открыл рот и сказал, наконец, что его так волнует. Чимина обмануть сложно — это он понял еще в самом начале их общения. И кто он такой, чтобы отказываться от хоть какой-то крупицы внимания, которого ему так не хватало? Чон неловко уселся так же боком на диван, вытянул одну руку вдоль по спинке и, положив голову на неё, поднял чёрные глаза, тут же столкнувшиеся с необычайными чиминовыми. — Почему ты здесь, Чимин-хён? — Думаю я сейчас там, где и должен быть. — Ты должен отдыхать дома. Тебе ведь завтра стопроцентно куда-нибудь там надо, — в голосе проскользнули нотки печали, и Чон тут же отвёл глаза и по-детски надул губы. Он частенько говорил, что не особо это контролирует и оно происходит само собой. А Чимин каждый раз чувствовал, как всё его нутро рвётся прижать к себе, окутать своим теплом и подарить поцелуй каждой крошечной детальке, которые он уже успел рассмотреть по миллиону раз. И раз уж он решил в этот вечер поддаваться всем ярким порывам, Пак аккуратным прикосновением накрыл большую ладонь, что лежала возле его головы на спинке. Чонгук ощутимо напрягся, на его щеках проступили носогубные складки, а на лбу едва заметные морщинки. — Отдохну как-нибудь потом. Так как прошёл твой эфир? — Обычно. Ничего такого. Просто… просто пел, как всегда, и пил. — Много пил? — Не особо. Несколько коктейлей, пару шотов и всё такое. — О, так пара шотов и несколько коктейлей уже не берут нашего крошку-оленёнка? — тихо хихикнул Чимин, проводя пальцами до выступающей на запястье косточки, бережно очерчивая её и возвращаясь к костяшкам. — Хё-ё-ё-ён! Перестань так говорить. — Прости-прости. Ладно, Чон Чонгук, так что? Остался полностью трезвым? — Угу. — И даже ничего не натворил? — Угу. — А чего так быстро закончил тогда? Чонгук резко приподнял голову и вновь взглянул в глаза напротив. Чимин всегда знал. — Просто надоело. — М-м-м, — пальцы медленно продолжили свой путь, ненавязчиво забрались уже под ладонь, приподнимая её, и коснулись истёртых, жестких мозолей. Неизменный атрибут Чонгука, который тот ковырял каждый раз, когда волновался. Вот и сейчас под подушечками почувствовались мелкие зарубки на высохшей коже, а Чон заметно поморщился, но тут же притих, стоило Паку начать поглаживать их круговыми движениями, стараясь не задевать при этом цепляющиеся области. Чимин видел, как от его касаний и тихих разговоров младший оседает на диване, его плечи поникают, а дыхание возвращается к норме. — Гук-и, поговоришь со мной? — Мы говорим. — Ты знаешь, о чём я. — Нет. — Да. Чонгук на него не смотрел, лишь изредка прикрывал глаза, полностью погружаясь в ощущения от монотонных поглаживаний. У хёна руки всегда были такими теплыми, приятно мягкими. И Чон бы соврал, если бы сказал, что ему не хотелось получать такого внимания больше, чаще. Только ему и для него. Но Чимин всегда был занят и всё чаще ошивался рядом с Хосоком, а Чонгук оставался один. Это сраное «один» уже порядком осточертело макнэ, сидело непробиваемым комом в самом горле.       — Эй, победитель, — на грани шёпота донеслось от старшего, который всеми усилиями пытался заглянуть в чёрные большие глаза. Те, что любимые. Что в невесомость без снаряжения отправляли и не давали и шанса позвать на помощь. Чонгук медленно, чуть ли не со скрипом вернул пытливый взгляд. Тем, что описать никакими словами невозможно, потому что ни у кого таких не видел. Тем, что с такой заботой всегда смотрели и укутывали лучами тепла при любой погоде. — М? — Расскажи мне. Я же всё вижу, — Чимин легко поднял другую руку и, подтянувшись, провёл большим пальцем по всё еще не высохшей щеке. Значит, успокаивался в последний момент, когда раздался дверной звонок, чтобы открыть хёну и не выглядеть разбитым. Чон взгляда не отводил, и старший позволил себе пройтись подушечкой по щеке вверх к нижнему веку, собирая с него лишнюю влагу и ощущая подрагивание чужих коротких ресничек. — Хён… — Я тут, — Чимин пододвинулся ближе и, отвлекаясь от болезненных мозолей, сцепил свои пальцы с теми, что на его фоне выглядели особо длинными, узловатыми, с четко проглядывающимися фалангами. — Ты можешь сказать мне всё, что у тебя там, внутри накопилось. — Я… Хён… — на глазах вновь выступили предательские слёзы, которые в этот раз тут же были подхвачены нежными прикосновениями, которые в этот раз не успели как следует прожечь кожу до того, чтобы щипало, чтобы ощущалось тянущей болью, чтобы показывало собственную слабость. Чимин никогда не сторонился слёз младшего, не считал их чем-то неправильным. Да и как он мог? Из-за особенностей социального контакта между младшими и старшими, принятых в их стране, Чонгук всегда считался маленьким ребёнком, насколько бы сильно он не вырос. Хёны должны были его оберегать, воспитывать и всячески баловать, как младшего брата, что они с особым усердием и делали. Малыш Чонгук-и всегда рос в заботе и беготне вокруг своей персоны. И, конечно, это всегда отражалось на макнэ любой группы. Отразилось и на Чонгуке. Несмотря на то, что он был уже взрослым мужчиной со своими взглядами на жизнь и стремлениями, Чон никак не отделался от «детских» черт. Он часто плакал, правда, всё чаще старался это скрыть ото всех, обижался на старших и всё ещё нуждался в постоянном внимании. Маленький крольчонок, который никогда не вырастет. И это Чимин в нём тоже любил — каким бы крепким он ни был, как бы ни вырос настолько, что превосходил хёна в размерах, Гук-и все равно мог быть хрупким и нежным созданием, так и тянущим свои ладошки навстречу ласкам. — Говори, ценный, говори всё, что накопилось и что так сильно тебя тревожит всё это время. А я обещаю, что буду слушать и запоминать, под кожей оставлять каждое твоё словечко, ни одного не пропущу, — Чимин мог бы попытаться не говорить всё, что на душе лежит. Мог бы, но не хотел. Зачем что-то скрывать от того, кто жить и улыбаться заставляет одним своим существованием? Он и без того занимался этим глупейшим делом на протяжении вот уже стольких лет. Обманывал себя, его, всех окружающих, лишь бы сохранить, не потерять, остаться. Но всё это было таким мнимым — неужели Чонгук действительно отвернулся и ушёл, если бы он стал откровеннее и подарил ему чуть больше своей любви? И никакого алкоголя не нужно, чтобы язык развязать, никаких случайных раскрытий. Лишь чужая слабость и рвущееся к ней на наиболее возможных на этой маленькой планете скоростях сердце. — Хён, я так… Так боялся остаться один, потерять всех вас, — он громко всхлипнул, попытавшись отвести взгляд, но маленькая ладонь на его щеке держала твёрдо. — И вот, что случилось. У меня никого больше рядом нет. — Ох, кроха… — видя, как тяжело выговориться младшему, Чимин одним движением оказался совсем рядом, так, что коленки соприкасались, и обхватил широкие плечи руками, наклонил в свою сторону, позволяя тому самому решить, нужно ли ему это. И конечно же Чонгуку нужно, он плотнее прижался, лбом печально уткнулся в худое плечо и освободившуюся ладонь опустил на колено Пака. Разница в размерах всегда была настолько ощутимой, но именно в этот момент, похожий на те, которые они когда-то упустили и больше не нашли, в этот самый момент Чонгук действительно был маленькой сжавшейся крошкой, так усердно вжимающейся в необходимое тепло чужого тела. Долго ждать не пришлось — младшего «прорвало» почти сразу, ведь он так долго держал всё только в своем небольшом сердечке.       — Я совершенно один, хён. Всегда. Я просыпаюсь и понимаю, что никто меня не ждет, никто не хочет увидеть, никому я не нужен. Я… Я действительно думал, что всё обойдется, что мы навсегда останемся группой, даже если выступать перестанем. Будем видеться, ходить куда-то и всё прочее. Но потом… Потом… Чимин-хён… — Тихо, подыши хорошенько, — шепотом успокаивал его Чимин, принявшись ласково гладить то и дело вздрагивающую от всхлипываний спину. Чонгук захлебывался в слезах и рвущихся на свободу словах, и ему нужна была помощь, чтобы справиться с этим навалившимся на него давлением. — Давай, наполни свои легкие долгим вдохом, ладно? Чонгук слушался, Чонгук повторял за старшим и вскоре вернул способность говорить. А Чимин готов был слушать внимательнее, чем когда-либо, не перебивать и впитывать, впитывать, впитывать. — Потом Джин-хён, он… Он развернулся и шагнул в обратную от нас сторону. От меня в тот момент словно кусок оторвали, по всему телу ощутимо эта пустота прошлась. Я понял, что это всё правда. И что никто из вас не останется навсегда, как бы мне того ни хотелось. И скоро вы все подтвердили эту догадку. Намджун-хён, Тэхён-хён и даже… ты. Вы все так же, как и Джин-хён, развернулись и шагнули в разные стороны. От меня. А я остался там же. Стою, как верный пёс, на перекрестке и жду, пока хоть кто-нибудь вернется, подберет, успокоит. Скажет, что всё будет как прежде. Что все вернутся, и мы снова будем семьей. Да только вот не возвращался никто, наоборот — всё дальше и дальше уходили. И я правда рад за вас… Рад. Но только вот что мне то теперь делать, хён? У меня всегда вся энергия уходила в бесконечное расписание: тренировки, занятия, выступления, концерты, премии, интервью, фотосессии, записи… Сейчас то мне куда всё это девать? Оно разрывает меня изнутри, понимаешь? Я шатаюсь по дому, всё пытаюсь занятие себе придумать, а эта огромная доля сил всё равно во мне, некуда её тратить, что бы я ни делал. Поэтому я выпивать начал, хён, оно хоть как-то отпускает немного. Не так больно вот здесь. — Это нормально, дорогой. Мы должны были понять, как тебе будет сложно. Мы должны были помнить о тебе, а не нестись скорее строить свои жизни и надеяться, что у всех будет так же. Все эти эфиры? Они ведь для того, чтобы не чувствовать себя настолько одиноко в этой большой квартире, м? — Чонгук коротко кивнул и сильнее вжался, чуть ли не залезая на коленки к Паку. — Прости. Прости нас, кролик. Хёны оказались такими тупицами. Мы все такие эгоисты, что думали только о своих успехах и делах. Но ты ведь ждал, ждал хоть кого-то из нас, а мы всё забывали про тебя. Думали, что ты сам можешь повеселиться, что ты только рад этому отдыху. Я тоже чувствовал тревогу и страх, я тоже думал, что меня забыли позади. Но смотрел на наших братьев и находил силы не в себе — в них. Они все развиваются дальше, и, конечно же, я просто не могу не вдохновляться ими, мотивироваться для собственных свершений. Мы все разошлись в личные приключения, в которых наберемся нового опыта и достижений, пока не встретимся снова. И я точно должен был подумать о твоих чувствах тоже. О том, что ты хочешь видеться со мной, а я, придурок, от всех личных встреч отказываюсь, устаю сильно.       Чон ощутимо сжал ладонь на колене и потёрся об уже влажное от его слёз плечо. Чимин же провёл пальчиками по выступавшим позвонкам и ярко почувствовал, как они в момент вновь напряглись. Старший обхватил чужое лицо ладонями и попытался приподнять его, заглянуть в глаза, но Чонгук только сильнее вжался в него и покачал головой в немой просьбе не делать этого. Чимин сразу отпустил, вернул руки на спину и слегка почесывал короткими ногтями от лопаток до самой поясницы. — Что такое? Я что-то не так сказал? — Нет. — Чонгуки-и, — куда-то в макушку, не сдержав мягкое касание потрескавшимися после сна губами до кожи головы. — М-м-м… — Скажи хёну правду. — Я не могу. — Почему? — Ты будешь злиться. — Это почему же? — Потому что я глупый. — Кроха… Ну и что это такое? Кто тебя научил так про себя говорить? Разве хён не учил тебя обожать себя во всех отношениях и взглядах? — Учил. — Ну так? — Это не так важно, просто… Ты встречался с Хоби-хёном, — пробормотал он на грани слышимости в ткань кофты. — Та-а-ак… И что? — Ну… Ты отказывался от моих предложений встретиться из-за усталости и не отвечал на сообщения. А потом я увидел тебя, такого веселого и беззаботного, у него на эфире. Тебе было хорошо с ним. И я подумал… Что я просто не нужен тебе. Что со мной ты бы уставал еще сильнее, что утруждаю тебя своим присутствием. — Чонгук-и… Не мог же он сказать, что боялся встретиться с ним и, не сдержавшись, попросить хоть раз его любви и заботы в ответ на ту, что он всё это время так безвозмездно отдавал? Не мог же признаться, что хотел от усталости упасть в его крепкие руки и уснуть в его объятиях, обрести покой и хоть раз нормально поспать? — Я тоже хотел тебя видеть, хён. Мне хотелось проводить своё время с тобой, а не с бутылкой виски, понимаешь? — Конечно, понимаю. Теперь понимаю, оленёнок. И тысячи моих «прости» не хватит, чтобы загладить эту глупость. — Чимин-хён?.. — М? — Он тебе нравится, да? — Что? — Я имею ввиду… Ты влюблён в Хосок-хёна, не так ли? Ты всё время хочешь проводить время с ним, и вы уже давно очень многое делаете вместе. Так что я подумал, что… — Посмотри на меня. — Что? Я не… — Чонгук, посмотри на меня. Голос старшего звучал твердо, не оставлял ни одного шанса отказаться. И Чонгук послушался, поднял голову и встретился с ним взглядом. Глаза Пака словно смотрели в самую глубину, туда, куда еще никто до него не пробирался. — Чонгук, я не влюблён в Хосока. — Да? Но как же… — Я не влюблён. В Хосока. Моё сердце принадлежит не ему. Чонгук ощущал мурашки от того, как чужая небольшая ладонь сжимала его плечи, от того, как звенел уверенностью мягкий голос. Ощущал он и то, что называется «притяжением», его глаза невольно дёрнулись на пухлую верхнюю. Ровно секунда, которую тут же поймал внимательный Чимин. Он видел, он не отшатнулся. — К-кому? — Ох, Чонгук-и… — Хён?..       Чонгук едва заметно подался вперёд, пошатнулся так, что весь дальнейший выбор пал на плечи старшего: хочешь ли этого ты так же сильно, как и я? Примешь ли ты меня и то, что разгорается внутри меня, когда ты и только ты рядом? Чимин принимал. Он провёл рукой по спине, поднимаясь выше, потянул вниз эту добавляющую ситуации нелепости шапку и, когда та упала на диван, запустил пальчики в мягкие пряди. Чон не отодвигался, не просил остановиться, лишь дышал чаще и всё больше бросал однозначные взгляды, следил за тем, как язык облизывает сухие губы и исчезает во рту. Ему тоже хотелось исчезнуть в нём, но он не мог просить о большем. Не смел. Несмотря на обиду на старших за их игнорирование, он никак не мог долго винить Чимина и просить его о чём-то. Только ждать, вдруг когда-нибудь повезёт. И неожиданно для него самого повезло: хён приехал посреди ночи и собирал с его щёк следы неукротимой печали. Чимина повело. Он снова не успел собраться с силами, снова не успел и его накрыло порывом. Бросив последний предупредительный взгляд глаза в глаза, он прикрыл веки и, наклонившись, подхватил чужую нижнюю. Пока до Чонгука доходило, пока он принимал решение, Чимин пробовал его, проминал мягкую, но ощутимо покусанную губу, после уделил внимание и небольшой верхней и, еле распробовав её, отодвинулся. Создал безопасное расстояние, дал личного пространства младшему, чтобы тому не казалось, что его поймали в ловушку. Губы горели и требовали ещё, ещё этой неповторимой, ни с чем не сравнимой сладости. Такой, которую ещё ни одна кондитерская и шоколадная фабрики не создали, такой, которой в сахаре не найдёшь. Сладости, которую можно было отыскать лишь в истерзанных губах Чонгука. — Ч-чимин-хён?.. Пак дёрнул бровью, не отрывая взгляда от желанных, едва приоткрытых. Чонгук должен был сопротивляться. Он должен был встать и выгнать хёна, а потом при встрече сделать вид, что ничего не было между ними. Но Чонгук никогда не делал того, что «должен», и всегда делал то, что «хотел». Именно поэтому, побужденный своим давним желанием, он сам придвинул маленького хёна обратно и, поддерживая за затылок, столкнулся с его губами своими. Это было похоже на ДТП, на опасную аварию, в которой никто не выживет. Чонгук врезался в Чимина, а тот и рад, сильнее жмёт на газ и скорость набирает. Чимин наклонил голову чуть в бок и умело раздвинул губы, вкусил всю их небольшую пухлость, проникся каждой мелкой трещинкой и местами оборванной кожицы на них. Младший отвечал более пылко, с присущим ему горячим увлечением, терзая обе по очереди, втягивая в вакуум и не совсем чётко ощущая контур губ. Его слюна успела оказаться на подбородке и в уголках, в то время как Чимин старался его усмирить, приостановить. Он сам пытался установить темп и нежно касался младшего, но тот будто бы всё это время был скован на дне океана, а теперь с жадностью вкушал долгожданный свежий воздух на суше. Его воздухом был Чимин. Им хотелось дышать, хотелось наслаждаться и принимать полностью. И поэтому губы Чонгука поглощали столько, сколько могли, покрывали всё собой, беспощадно покусывали в порывах желания.       Чимин хотел притормозить. Хотел остановить макнэ, чтобы не перейти черту и не переступить туда, где начиналось необратимое. Стоило младшему продолжить так порывисто отвечать, так правильно выглядеть в его руках, блуждающих по предплечьям, и Пак не сможет сдерживать не то что его — себя. Чимину так сильно хотелось показать расстроенному жизненными потрясениями Чону всю свою любовь, вложить её в каждое возможное касание и отдать себя. И, честно говоря, у него не было никаких шансов. Он проиграл в этой игре заранее, еще когда сел в машину и вставил ключ. Он буквально не мог остановиться рядом с Чонгуком.       — Эй, кроха, — Пак кое-как отодвинулся и заглянул в тронутые дымкой неизвестной эмоции глаза. Неизвестной, потому что Чимин не мог видеть, как сам смотрит такими же глазами на Чона каждый раз. То были обожание и безусловная преданность, верность только этим чувствам и только этому человеку. — Я должен спросить тебя, слышишь? — М? — Гук, похожий в этот момент на разомлевшего кота, принялся тереться о плоскую грудь, поворачиваться к ней висками, тыкаться лбом, бодаться макушкой. — Чонгук-и, послушай же. Я не хочу делать это против твоего желания. И не хочу делать… больно себе. Чон всё же оторвался от своего занятия и придвинулся к лицу старшего, надув губы и широко распахнув и без того выпученные глаза. — Что ты такое говоришь, хён? — Понимаешь ли, если мы сейчас не остановимся, а потом ты решишь, что… Как бы тебе это сказать… Что ты слишком желал чьего-то тепла, а хён оказался рядом в нужный момент, чтобы затопить в нём печаль. В общем, от этого мне будет не совсем приятно. — Прости. — За что? — За что-то, что я сделал, чтобы ты не доверял мне сейчас. — Гук-и… Я не это имел ввиду. Просто… Пойми, у хёна есть определенные чувства. Вот тут, там где сейчас пытается вырваться, — Чимин аккуратно положил покрытую цветными рисунками ладонь на грудную клетку и прижал своей. — Эти чувства разорвут хёна, если кроха-оленёнок согласится продолжить, а потом попросит забыть, как страшный сон. Я не хочу, чтобы было больно. И не хочу, чтобы ты чувствовал вину за это. Поэтому тебе стоит подумать хорошенько, я даю тебе возможность оттолкнуть меня в любой момент, пока я рядом. Ты мог это сделать, когда я позвонил в дверь, мог, когда я завалился на твой диван, можешь и сейчас. — Чимин-хён, я не собираюсь тебя отталкивать. Можно мне, наоборот, тебя притянуть? Пожалуйста. Я бы хотел, чтобы ты всегда тянулся только ко мне, а не к другим хёнам, — губы надулись еще больше, и Чимин не сдержал ласковую улыбку. — Я бы хотел, чтобы ты проводил своё свободное время со мной и находил свой отдых в этом доме, а не где-либо ещё. — Чонгук-и, так ты что, ревнуешь меня к Хоби-хёну? — Да, — отрезал младший и, нахмурившись, коснулся кончиком носа пахнущей слабыми нотками туалетной воды и выступившим потом шеи. — Правда? — Правда. — Но у тебя не было ни одной причины этого делать. — Почему это? — Я не смотрю ни в чью сторону. Кроме крохи-оленёнка. — Это правильно. Так и должно быть. — Пойдём.       Чимина переполняли светлые чувства, всё его тело и дух хотели кричать, срывая голос и сходя на хрип, о своей любви, своей привязанности, своей необъятной нежности. Но у них был лишь шёпот и тихое «пойдём». Пак поднялся с дивана и, обхватив запястье младшего, потянул его на себя. — Пойдём со мной, если ты уверен в том, что готов шагнуть в мою сторону. Я уже тут, рядом, тебе нужен один лишь небольшой шажочек. Ну же, Гук-и, я, ко всему своему сожалению, на руках тебя не отнесу, даже не подниму, — хён демонстративно обвёл взглядом широкие плечи, крепкую грудь и обтянутые тканью бёдра. Каким бы хрупким внутри Чон ни казался, снаружи это была чёртова влажная мечта, высокий, с чётко прослеживающимся рельефом мышц и едва ли не идеальным телом. Чимин еще никого подобного не видел, хотя с ним в одной индустрии крутились десятки таких же спортивных накачанных мужчин. Только вот Гук был другим. Он сохранил свою тонкую талию, которую даже Пак мог легко обхватить, небольшие икроножные мышцы, контрастирующие с покрытыми твердыми мышцами бедрами, и такую же аккуратную шею (и Чимин бы нагло соврал, если бы сказал, что совсем ни одного разочка не обхватывал в своих фантазиях и её тоже). Макнэ выглядел достаточно крупным, стойким молодым человеком с «рукавом» и многочисленными проколами, но всё же оставались детали, которых нельзя было найти ни у одного другого парня вокруг. Сильный, но милый кролик. Наконец, Чон выпал из своего, личного транса, оторвавшись от силуэта, стоявшего перед ним и подсвеченного прыгающими отблесками от свечи. От приглушенного света и окружающей их тишины, разбавляемой лишь их разговорами да потрескиванием фитиля, обстановка становилась еще более интимной, а Чимин становился ещё более прекрасным. Чонгук поверить всё не мог, что это происходит на самом деле. Столько дней он тянулся к ничего не замечающему хёну, столько раз бросал украдкой взгляды и разгорался ревностью, замечая, как хорошо Чимину с Хосоком. Его Чимину. Который с детства его со спины обхватывал и на ушко хихикал, который носом в его грудь тыкался и так нежно, как никто другой, называл своими приторными словечками, от которых на языке сладость. От Чимина всегда сладко, он просто сам по себе такой, разжигающий аппетит и желание чмокнуть каждую клеточку. И несмотря на то, что хён уже вырос и вёл себя достаточно рационально и скромно, рядом с Гуком он продолжал расцветать и улыбаться так, что всю планету можно было осветить этими растянутыми губами, поджимающимися щеками и даже немного выступающим передним зубиком. И вот сейчас этот самый Чимин целовал его, отвечал ему, касался ласково, словно трогал самое бесценное сокровище на свете. Чон так долго мечтал об этом, что происходящее казалось сном, пьяным угаром, но никак не самой настоящей реальностью. Он поддался все это время тянущей его ладошке и встал с дивана, готовый, как под гипнозом, следовать за старшим куда-угодно.       Пак, ни на секунду не отводя взгляд от поплывшего напротив, спиной вперед двинулся к комнате, в которую обычно он старался не заходить, когда попадал в гости к макнэ. В его спальню. В то личное место, куда Чимин сам себе вход закрыл, замок повесил и ловушки расставил, чтобы не приближаться. Чтобы даже не думать о том, как на этой кровати спит Чонгук, чтобы даже не хотеть оказаться на ней вместе с ним, чтобы не окунуться в преобладание его запахов и не вжаться лицом со всей силы в особо пропахшие подушки. На спальне у Чимина стояло четкое табу — не твое место. Тут будет кто-то другой, а ты, даже если сильно влюблен, не имеешь право оставлять свою любовь здесь, на чужой территории. Всё это было иллюзорно, но так важно для самого Пака, что первый шаг за дверь, да еще и спиной дался ему нелегко. Чонгук, почувствовав заминку и заметив проскользнувший страх в мимике, едва подтолкнул хёна вперед, шагнул ближе к нему, чтобы тот, наконец, переступил порог. Младший никогда не понимал, почему Чимин избегает его спальни. Он успел здорово себя накрутить, додумать, что тому неприятно находиться в его личном пространстве, что он более не хочет переходить эту границу от коллег к близким друзьям и потому остаётся на нейтральной территории. Поэтому, когда старший всё же пересек этот абстрактный порог, оба с облегчением выдохнули. Чимин встал боком возле кровати, которую младший, конечно же, не заправил: одеяло было перелопачено так, что больше походило на пчелиный улей, простыню свезло на одну сторону, тогда как вторая демонстрировала один лишь матрас, небольшие подушки валялись в районе ног и на полу. Забавно было знать, что Чонгук, который вообще не спал на подушках, все равно тащил их себе в постель, чтобы создавать основу для «обнимашек». Младший сжимал одну сильными руками, на вторую закидывал ногу, третью подкладывал к бедру, и всю ночь так с ними и возился. Со стороны это выглядело безумно мило, особенно в сочетании с его надутыми губами и щеками. Чимин улыбнулся своим воспоминаниям и аккуратно потянул макнэ на кровать, сам устраиваясь сверху.       Старший оседлал широкие, тут же напрягшиеся бедра и едва припал грудью к корпусу, подтягиваясь к так и манящим его губам. Чонгуку медлить не было смысла: он положил ладони на поясницу Пака и сильнее вжал его в себя, желая почувствовать его не только кожей, но самыми внутренностями. Спрятать внутри себя и никому не показывать, чтобы такое волшебство только для него и с ним. Чимин целовал напористо, но контрастно нежно, его губы ловко обхватывали чужие, одаривали вязкой слюной и с кое-как сдерживаемым рвением посасывали нижнюю. Он чувствовал, как рот младшего начал гореть, чувствовал, как тот принялся более нетерпеливо извиваться под ним, искать новых касаний и впечатлений от них, но Паку торопиться не хотелось. Он не мог показать и половины той любви, что всё это время копилась и наращивала обороты в нем, но хотел очень-очень постараться, сделать всё, чтобы младший почувствовал себя нужным и важным, необходимым. Чимин целовал и, слегка придерживая четко вычерченную Богом в этом создании челюсть, не давал ему углубить поцелуй. Он сам первый сплел их языки, сам изучил податливые десны, сам прогладил самым кончиком уздечку. Чонгук под ним горел, Чонгук хотел отвечать и рваться послушным зверем, делать все для того, чтобы хёну было не просто хорошо — превосходно. Но какими-то неизвестными силами у Чимина получалось сдерживать его порывы одной только рукой. Он вынуждал его обмякнуть под ним безвольным телом, позволить вести и показывать, как будет. Старший изучал его губы до миллиметра, пока у него свои не начали уже саднить от активного терзания. Он оторвался и замер: Чонгук под ним выглядел настолько чертовски правильно, что член отозвался нарастающей волной, что пришла от низа живота. Тяжело дышавший носом, с почти бордовыми и в некоторых местах даже потемневшими от недозасосов губами, распущенными, запутанными тут и там длинными волосами и окончательно помутненным взглядом. Чимин чувствовал это помутнение своими бедрами — Чонгук твердел с каждой секундой. И эта его податливость, открытость и желание отвечать не могли не сорвать все замки и стяжки, которые так усердно до этого натягивал и до кровоподтеков сдавливал на себе старший. Пак прильнул к шее, обвел кончиком языка так горячо проступавшую вену, а после с характерным громким звуком чмокнул родинку. — Посмотри, кроха. Видишь это? У нас с тобой даже родинки на шее сочетаются. Мы словно соулмейты, которые не могли не прийти в своем путешествии друг к другу, не могли не связать наши пути вместе. Ты предназначен мне, а я тебе. Это должно было произойти рано или поздно, да? Чон в ответ промычал в согласии и пальцами коснулся родинки на шее старшего. Всё это действительно казалось настолько правильным, что сомнения в словах Чимина не возникало ни на мгновение. Пак растянул губы в улыбке, а после вернулся к своему прежнему занятию, потому что каждая секунда, каждый взгляд только разжигали внутренности, опаляли их и сливали с кипящей лавой возбуждения и любви. Продолжить медлить равнялось самосожжению и развеиванию пепла. Губы нашли подрагивавший от нетерпения кадык, а руки принялись заново, в новой интерпретации изучать разведенные в расслаблении плечи, вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, хрупкую талию. Чон принимал, сам изгибался так, чтобы пальцы коснулись как можно большего количества участков на его коже. Не сдерживая себя, он в недовольстве поскуливал, царапал короткими ногтями кожу в попытках приподнять ненужную толстовку хёна. А тот хотел сделать всё только для своего макнэ, с улыбкой на лице он оторвался и, привстал, неловкими движениями потеревшись о чужое возбуждение и вызвав тем самым сильнее сжавшиеся на его бедрах пальцы и шипение. Чимин намеренно медленно вытаскивал из кофты одну руку, затем вторую, и, наконец, стягивал горловину. Глаза Чонгука тут же забегали, анализируя, запоминая, пожирая. Его длинные пальцы оторвались от бедра и провели дорожку от сильно выступавшей плечевой кости до плоского живота, с которого бесследно пропали все мышцы пресса. — Чимин-хён… — М? — Ты худой. — Да просто… Скинул немного перед съемками, альбомом, все такое, — ответил он, отводя взгляд и невольно сжимаясь. — Ты очень красивый. — О… Правда? Мне не… — Но. Ты красивый в любом своем проявлении, хён. Тебе не нужно всех этих проступающих костей и плоскости, чтобы поражать абсолютно каждого своим визуалом. Ты красивый сам по себе, с мышцами, с пухлостью, с чем-угодно. Но с красотой должно быть и здоровье, ладно? — М… — Не слышу. — Я постараюсь подумать об этом, — на самом деле у Чимина всё тело горело от смущения и таких нужных ему всегда самых простых слов. Чон сказал то, о чем так умоляло и кричало сердце старшего. — Давай мы с тобой вернёмся к здоровому состоянию твоего тела, м? Так, чтобы и тебе было комфортно, и твоему организму? «Мы с тобой» — красивым почерком вырисовалось на грудной клетке. Это плавило моментально. Чимин, ничего не ответив, крепко зажмурился и потянулся к кофте младшего. Он более быстрыми движениями справился с ней и прильнул вновь к крепкой груди. Два тепла тут же слились воедино, кожу обдало непередаваемым жаром. Касания напрямую чувствовались совершенно иначе, по-внеземному. Они словно стали одним целым, передавали друг другу жизненные силы и энергию, а вместе с ними и свои чувства. Чонгук прижимал к себе, широко водил ладонями по спине, круговыми движениями выводил узоры на поясничных ямочках, подлезая под едва держащиеся чуть ниже талии джинсы. А Чимин целовал, целовал беспощадно, полностью покрывая шею влажными, быстро высыхающими дорожками, переходя к красивым ключицам и перекатывающимся под грудной клеткой мышцам. Пак не мог не признать, как мило извивается под его губами и руками младший. Через его тяжелое дыхание то и дело проступали мягкие поскуливания и даже срывались уже сипловатые стоны от того, как натянулась ткань домашних штанов на его члене. Да и чужое возбуждение, что постоянно терлось об его бедро, совсем не делало лучше. Чимин не мог остановиться, он пальчиками водил по груди, вырисовывал на ней свои откровенные признания в любви и, бросив нежный взгляд, прильнул к темному соску. Сначала касание было слабым, обычным притиранием губ к особо нежной коже, но, когда Пак услышал надрывное «Чимин-хён», которое звучало скорее как молитва, он не смел больше издеваться. Пухлые губы втянули сосок в вакуум, язык очертил окружность ореола и проходился по коже то самым кончиком, то широко и размашисто. С другой стороны тем же самым занимались пальцы, вынуждая Чона выгибаться вперед, подставлять обе стороны грудной клетки на нужные касания. Только бы не закончились, только бы он не проснулся от этого сладкого сна. Когда Чимин оторвался от уже истерзанной его ртом кожи и ласково прикусил передними зубами оставшийся без влаги слюны сосок, Чонгук не сдержал более громкий стон, сильнее вжимаясь пахом в чужие бедра. — Эй, Чонгук-и, — низким тоном произнес Чимин, опускаясь губами по рельефным мышцам кора и поглаживая руками косые мышцы живота. — М-м-м? — на выдохе, захлебываясь ощущениями. — Ты знаешь, как сильно я тобой восхищаюсь? Ты такой безбожно красивый, это абсолютно запрещено законом, кроха, — Пак четко ощутил, как макнэ растекается и его член отзывается еще сильнее, хотя казалось куда бы больше. — Ты ведь любишь, когда я тебя хвалю, да? Ты любишь, когда я так открыто показываю свою любовь? — М-м… — Я не слышу, крольчонок. Я хочу, чтобы ты громче отвечал мне своим до сорванной крыши возбуждающим голосом. Я хочу слышать тебя всего, хочу, чтобы ты выдавал мне свои ощущения, договорились? — Д-да… — Скажи это еще раз. — Да! Стоило Чонгуку вскрикнуть и с усердием сжать ладони, хватаясь за четко очерченные лопатки, как Чимин, чмокая тазовую кость от одного конца до другого, потянул вниз штаны и нижнее белье младшего. Тот только и рад был освободиться от тяжести ткани и усердно подавался тазом вверх, пока одежда не упала с шорохом на пол. Чимин отодвинулся и пересел на колени Чона, провел взглядом от макушки до ног. — Ох, Гук-и, от тебя захватывает дыхание и сдавливает легкие, ты знал? Все твои черты и пропорции такие идеальные, ты словно Бог красоты и сексуальности, нечаянно спустившийся в наш мир. Выдерживая зрительный контакт, он опустил ладонь на твердый член и сильнее прижал его к животу, вызывая спертый кашель. — Что такое? — Хён! — Ты стал громче, мне это нравится. Мне снова сделать так? — он еще раз нажал на член, не стремясь обхватить его пальцами, дотрагиваясь лишь внутренней стороной ладони. — Ох, невероятный, твои стоны выбивают меня из равновесия. Делай это почаще ради меня, угу? — Чимин-хён, пожалуйста… — Ты о чем-то хочешь попросить? Ты должен сам сказать, чего ты хочешь, иначе ничего не получится. Давай, скажи, что хёну сделать для тебя, — один палец игриво скользнул по яркой вене, вызвав очередной приступ надрывного поскуливания. — Хён, я бы хотел… Я бы… Хён… — Чонгук-и, слова. — Хён, пожалуйста… Помоги мне кончить! — Во-от так, ты хороший мальчик, — член в руке дрогнул, что вызвало довольную ухмылку. — Тебе ведь нравится, когда хён тебя хвалит за хорошее поведение? Давай продолжать в том же духе, и я обязательно скажу это еще сотню раз.       Кивнув, Чонгук уже ожидал, как его обхватит маленькая ладошка, но та лишь слегка придерживала у основания, когда член погрузился и уткнулся во влажные стенки надутых щек. Чон тут же громко простонал, выгибаясь в пояснице до хруста и цепляясь пальцами за волосы старшего. Он пытался, правда, пытался сдержаться и не подтолкнуть его глубже, оставив ладонь на затылке, но стоило Чимину провести головкой по покрасневшим, еще более опухшим губам, как всё терпение испарилось. Гук рвано толкнулся вперед и отчетливо услышал хрип, тут же приподнимаясь на локтях и разглядывая лицо снизу. Чимин с причмокиванием оторвался и, проведя языком по сверхчувствительной щёлке, прищуренными глазами уставился в выпученные напротив. — Гук, я тоже хочу всего тебя, и, если бы я мог, я бы вобрал до конца, почувствовал тебя самым горлом. Но, к нашему сожалению, мне еще нужно время, чтобы делать это хорошо. — Хён, прости. Все в порядке, правда. Мне приятно от любых твоих касаний, я просто… — Просто неугомонный олененок, который хочет всего и сразу, — усмехнулся старший, подмигивая Чону. — Просто давай будем нежны друг с другом, ладно? Получив утвердительный кивок, Чимин обхватил губами головку, широко провел ими вниз по стволу и вернулся вверх, уже слизывая свою же слюну языком. Он брал в себя чуть меньше половины, но восполнял это плавными движениями ладонью у основания. Пальцы натягивали нежную кожицу, едва защипывали её между собой, вызывая новые стоны сверху, и меняли крепкую хватку на более слабую, почти не ощущаемую. Головке он уделял особое внимание: прожимал её языком, игрался ей с собственной уздечкой, хлопал по губам и постоянно толкал в мягкую щеку. С члена уже стекала естественная жидкость в совокупности с большим количеством вязкой слюны старшего. — Чонгук-и, я не слышу тебя, — сказал он в один из перерывов, вытащив член изо рта и водя им по своим щекам, оставляя «метившие» следы. У Гука от этого крышу срывало мощным взрывом, до животного экстаза доводило — мой. Во мне, в моих выделениях. — Хён, не останавливайся. — Ты такой чувствительный, крошка, ты знаешь об этом? Уже весь дрожишь от возбуждения, мне льстит, что тебе понадобилось так мало времени, чтобы приблизиться. Ты так хорошо отвечаешь на мои действия, ты прекрасно отдаешь всего себя. Разрешить мне овладеть всем этим? Всем тобой? — Д-да! — Хороший, послушный мальчик. Подложишь себе под поясницу пару подушек, пока хён снимет эту бесполезную тряпку, ладно? Дождавшись, пока макнэ даст реакцию на его слова, Чимин отпустил член, отчего тот характерно шлёпнул по коже паха и низа живота, пачкая их в слюне. Разомлевший под ним, он выглядел чертовски горячо. Хён не привирал, Чон действительно оказался сверхчувствительным и ярко реагировал, что бы он с ним ни делал. Вся простыня уже собралась под его корпусом, так как он без остановки возился и тянул её ступнями и руками. Одеяло безвозвратно улетело на пол, вместе с одной из подушек. Остальные Чонгук послушно располагал под собой, стараясь не сильно шевелиться, чтобы не дотрагиваться до изнывающего члена. Старший наскоро стянул штаны и оглянулся в размышлениях, где он мог найти нужные атрибуты. — Эй, кроха. Не подскажешь, есть ли у тебя?.. — Они в том комоде, — Чон бросил взгляд за спину хёна. — В верхнем ящике. — Ох, пообещай мне начать их хранить, как все нормальные люди, в прикроватной тумбочке. Чимин всё же встал и, придерживая член, подошёл к указанному комоду. В ящике действительно лежали презервативы, и он облегчено выдохнул, потому что, зная Чонгука, он в своем бардаке мог засунуть их в посудомоечную машину и посчитать, что им там самое место. — У тебя ведь нет смазки, верно? — возвращаясь на кровать и аккуратно раздвигая крепкие ноги, спросил он. — Х-хён, вообще-то… Я еще никогда, ну знаешь… С парнем, еще и снизу. — Хорошо. Тогда я не буду делать ничего такого, что могло бы тебе навредить. Сперва будет немного неприятно, и, возможно, ты захочешь все это остановить, но я постараюсь даже этот тяжелый момент сделать с максимальной нежностью. Я буду доверять тебе, а ты мне, и тогда у нас все получится. И если станет совсем больно, то ты мне скажешь, да? Я сразу же остановлюсь, и мы просто ляжем отдыхать. Вместе. — Да. Я доверяю тебе, хён. — Отлично. Поясницу не тянет в этом положении? Нам важно, чтобы у тебя не затекла спина с приподнятыми бедрами. Твое тело должно находиться в полном комфорте, олененок. — Всё в порядке. — Тогда скажи мне, есть ли у тебя какой-то крем? Желательно увлажняющий и не слишком густой. Может, кто из стилистов давал для рук или кожи? — Вообще-то… Тэхён-хён, он все время подшучивает надо мной. И, возможно, у меня есть смазка… — Оу… Так мой хороший мальчик снова решил меня обрадовать? Хотя, конечно, не могу не признаться, что мне жутко интересно, как Тэ связан с наличием у тебя смазки, — нахмурился старший. — Ну он как бы как будто подарил. Тэхён-хён все время шутил, что мне надо успокоиться и сбросить нервозность. А лучший способ… Ну… — Та-а-ак? — Ну он подозревал, что я как бы влюблен в тебя. И поэтому говорил, что мне надо… ну… залезть на твой член и успокоиться. Чимина дернуло. Когда Чонгук говорил своими надутыми губами такие грязные вещи, разве можно было остаться в состоянии покоя? И только потом ему в голову ударили так быстро брошенные слова. — Как бы влюблен в меня? — Хён, прости, я… Я знаю, что не должен был ощущать что-то подобное к тебе, позволять этому случиться, но я не смог. Это намного-намного крепче, чем ты можешь себе представить. Я люблю тебя уже слишком долго и слишком сильно, поэтому… — на младшего накатывала легкая паника из-за такого внезапного раскрытия собственных чувств и из-за того, что хён продолжал молча смотреть прямо ему в глаза. — Чш-ш-ш, тихо, не волнуйся из-за этого так сильно, — Пак лег на него всем корпусом, одной рукой обхватывая щеку и затягивая в успокаивающий поцелуй. — Знаешь, Чонгук-и, дело в том, что я… — он придвинулся к самому уху, коснулся его кромкой губ и томно выдохнул, вкладывая в свои слова все проведённые в океане чувств годы. — Я люблю тебя, Чон Чонгук.       Подтянувшись, старший по указаниям спрятавшего от смущения лицо в руках Чона нашел таки небольшую баночку — что ж, Тэ не скупился и купил очень даже неплохой бренд. Чимин расположился на слегка раздвинутых коленях между ног макнэ и, растягивая между пальцами хлопающую смазку, согревал ее своей кожей. — Кроха, я сейчас буду тебя растягивать, постарайся не сильно дергаться, чтобы мы не повредили твои стенки. — Угу. Чимин коснулся подушечкой тут же дрогнувшего и сжавшегося входа, мягко помассировал его, полностью измазывая в вязкости. Вторая рука нашла свое место на одной из раздвинутых коленок Чона, поглаживала ее, спускалась по бедру и иногда касалась сжатой в кулак чужой ладони. — Все будет хорошо, мы справимся вместе, Чонгук-и. Только разговаривай со мной и говори о том, что чувствуешь. Дождавшись, пока младший хотя бы слегка расслабится, Пак до безумия медленно ввел короткий палец. Он чувствовал, как натягиваются нежные стенки, как цепляются за каждую проникающую в них фалангу. Чонгука начало трясти, Чимин видел, как сильно он сжал челюсть и зажмурил глаза. Подавшись вперед и оперевшись свободной рукой о вздымающуюся грудь, старший невинно поцеловал его. Совсем аккуратно коснулся своими губами его и остался в таком же положении, пока Чон не вытянул губы в ответ, подминая пухлую верхнюю. — Ты в порядке, ценный? Я продолжу? — Да, хён. Я думаю, все нормально. Чимин целовал щеки, покрывшийся потом лоб, «кнопочный» нос и аккуратно двигал пальцем внутри. Он ощупывал пределы младшего, размазывал смазку и запоминал степень мягкости стеночек. Когда Чон расслабился и перестал так сильно сжимать его, старший, утянув в очередной поцелуй, добавил второй палец. Теперь он мог проверить нутро макнэ на податливость, едва раздвигая пальцы и проминая ими нежную кожу так, чтобы та неторопливо растягивалась. Со временем Чонгук начал отвечать, льнуть к его горячему влажному телу и даже сам едва раскачиваться тазом. — Гук, ты такой приятный внутри. До жути горячий и мягкий. Я бы очень хотел, чтобы ты сейчас видел, как хорошо ты обхватываешь мои пальцы. Боюсь, что мне совсем крышу снесет, когда я сменю их на член. Ты представляешь, насколько это будет красиво? Насколько правильно? Давай, кроха, продолжай так усердно насаживаться, это заводит меня, посмотри. Посмотри, как я уже истекаю по тебе. Чонгук опустил взгляд и буквально сожрал им твердый член. Он так хотел порадовать хёна и почувствовать его полностью. — Чимин-хён… — Да? — Я хочу… Хочу тебя внутри. — Я уже внутри, кролик. — Нет. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня своим. Ах! — Я не расслышал, извини. — Я хочу почувствовать внутри твой член. Хочу тебя так близко. — Скоро, ценный, скоро. Пока ты еще слишком узкий, видишь, я немного широковат? Сейчас растянем тебя вот так, — сказал он, добавляя третий палец, — и потом обязательно попробуем прочувствовать друг друга полностью. Потерпи чуть-чуть.       Растяжка Чонгука заняла немало времени. Парень хоть и был особо податливым, но подобный опыт был в его жизни впервые, и требовалась тщательная подготовка. На всякий случай Чимин задержался с пальцами, даже понимая, что в принципе он бы уже смог войти. Но всё было для Чонгука и только для него. Наконец, Пак вытащил пальцы и, проследив за потянувшейся ниточкой смазки, тяжело сглотнул. Терпение выходило на последнюю грань. Он обхватил одной рукой член и приложил головку к призывающей дырочке, второй нашел испещренную татуировками ладонь и сцепил их пальцы. Несмотря на усердную растяжку, член входил туго, стенки натягивались тяжело. Чонгук вновь зажмурился, сжал маленькую ладонь в своей, но отодвинуться не позволил, притянул обратно, положив на бедро свою ногу. — Хён, не останавливайся… Ты говорил, что все будет в порядке. Я… я верю. Старший почувствовал, как в груди защемило от той чувственности, с которой Чонгук говорил. Он продолжил терпеливо входить на всю длину и, когда лобок практически коснулся горячей влажной кожи, облегченно выдохнул. Оба парня сильно вспотели, воздуха беспощадно не хватало, а от усердия мышцы приятно тянуло. Старший дал Чону время, а после аккуратно толкнулся, буквально на пару сантиметров вышел и вошел, отслеживая реакцию. Чонгук уже хватал воздух губами, взгляда не отрывал, хотя было видно, как тяжело ему не откинуть голову назад и забыться. Через несколько секунд младший приподнял скрепленные руки и поднес к лицу, ласково поцеловал костяшки на маленькой ладони. Чимин думал, что тут же растечется в лужу. — Я продолжу, крох? — Да. — Хорошо. На пробу Пак слабо толкнулся еще пару раз и, не заметив никакой болезненности в мимике макнэ, принялся наращивать темп. Он двигался мягко, волной выгибал таз, чтобы член проходился по большему участку стенок. Чонгук вновь завозился и все громче выстанывал имя старшего. — Чимин-хён! — М? — он освободил ладонь и обхватил ей крупный член, в такт своим толчкам начал двигать ею вверх-вниз, под самую головку и хлопая резким движением по паху. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. — Хён, пожалуйста, не останавливайся. — Не буду, кролик. Ты тоже не переставай быть таким хорошим мальчиком. Ты так космически принимаешь меня. Ты был создан для того, чтобы мой член на всю длину оказывался в тебе. Попробуем как-нибудь наоборот, м? — Чимин наращивал темп, уже с характерным хлюпаньем входил в поддающееся нутро и быстро надрачивал большой член. Чонгук стонал, практически кричал и все чаще вздрагивал всем телом. — Д-да. Хён, я… — Что? — Я могу кончить. — Мы этого, кажется, и добиваемся. — Нет, я… Я могу кончить прямо сейчас. — Хорошо. Сделаешь это для меня? Громко и чувственно. Чтобы хён видел, насколько тебе понравилось, насколько тебе приятно. — Х-х-хён, — растягивал младший слова с каждым толчком. Его ноги все сильнее сжимались вокруг таза Чимина, колени практически упирались в него, а все тело дергалось от резких предоргазменных импульсов. — Хён! Хён! Чимин чуть опустил таз и продолжил толкаться, когда Чонгука подбросило на кровати до скрипа матраса. — Нашел, — улыбнулся старший. — Чимин! Пожалуйста, Чимин! Еще! — Оу, кролик, так я уже не хён? Ты только что смаковал своим прекрасным языком мое имя. Мне нравится. Продолжай стонать его таким образом, и мы кончим вместе. — Чимин! Чимин, я больше не могу… — Не сдерживайся, я хочу это увидеть. Чонгук, когда кончал, выглядел чертовски красиво. Он плавно выгибался волной вверх, спуская себе на тут же втянутый живот, сжимал его корпус своими накачанными ногами и натурально дрожал, трясся, поддаваясь растекающемуся теплу. Из его сухих губ вырвался долгий громкий стон, в котором слабо слышалось имя хёна. Таз Чонгука не останавливался, он то и дело дергался от вспышек вожделения. Чимин оторваться не мог, цеплялся глазами за каждую деталь, боялся пропустить хоть что-то. И, черт возьми, он почувствовал, насколько близок сам.       Когда Чонгук после весьма долгого, чувствительного оргазма обмяк, Чимин коснулся ладонью его щеки, привлекая рассеянное внимание. — Как ты, кролик? Хён может продолжить двигаться или ему доделать это самому, рукой? Чонгук слабо кивнул. После оргазма его тут же охватили оковы усталости и сонливости, но он так сильно любил Чимина, что не смел остановить его. — Чонгук-и, скажи, пожалуйста. — Хён… Продолжай. — Хорошо, я постараюсь быстрее, ладно? — усмехнулся он. Чимин действительно ускорился и, закрыв глаза, полностью отдался ощущениям на своем члене. Чон продолжал слабо стонать и стараться сдвинуть ноги — сверхстимуляция заставляла его пытаться сжаться всем телом. Стенки сильнее стянулись вокруг члена, и Пак рыкнул, дернувшись корпусом. — Ты сейчас меня задавишь своими мышцами. Я все понимаю, тебе слишком хорошо сейчас, но не задуши меня ногами при первом же сексе. Старшему понадобилось не так много, Чонгук действительно очень сильно сжимался на нем, и оргазм накатил огромной волной. С последними стонами он излился в презерватив и, немного отдышавшись, вышел из младшего. Пак стащил наполненный презерватив, трясущимися руками кое-как завязал его и, поднявшись, дошёл до мусорного ведра на кухне.       Когда Чимин вернулся, чтобы забрать младшего в душ, он застал его держащимся на последней ниточке от падения в объятия сна. Пак прикусил губу, чтобы не замурлыкать от этого вида: Гука так мило морило после секса. — Моя милая любовь, нам нужно дотащить твою горячую попку до душа. Дава-ай вставай. Чонгук-а-а! Обхватив двумя руками голый и испачканный в засыхающей сперме корпус, Чимин потянул младшего на себя, пока тот не начал сваливаться верхней частью тела с кровати. — Ну Гук, ну вставай! Чонгук приоткрыл один глаз и, довольно улыбнувшись, подтянулся и чмокнул Пака в раскрытые губы. — Если я схожу в душ, ты останешься? — Конечно, кроха. Я то останусь в любом случае, а вот ты можешь засыпать хоть в своей сперме, о тебе же забочусь. Чонгук ярко улыбался: плакать больше не хотелось, ведь он знал точно, что один ни в коем случае уже не останется.