История восемь: Абсолютно новое знакомство.

      У каждого есть свой предел, некая точка кипения, после которой всё не то, что по пизде хочется послать, а просто выйти или вытрчхнуть кого-то в окно. Знаю по себе. Знаю, что когда наступает этот критический момент я хочу сбежать — вот только загвоздочка, один раз я уже от него сбегал и что имеем в итоге?       Полтора года скитаний в абсолютной грязи, если бы не Сергей, то всё бы кончилось плохо. Нет, конечно, работа на Фонтан оказалась шикарной, единственным светлым лучиком, только вот в жизни главное не работа. Это я понял давно.       Наверное, в тот самый момент, когда впервые заглянул в его глаза. В эти тягучие шоколадные омуты, которые на солнце становятся карамельными леденцами. А может тогда, когда вдохнул его блядский запах — цитрус — и совсем пропал. Или когда он коснулся меня своими подушечками, шепнул на ухо, подул законно на кожу, поцеловал…       Не знаю. Всё сложно. Хотелось бы детской сказки с хиппи эндом и «жили долго и счастливо», но мы оба из сказок выросли. Оба уже не дети, взрослые со своим характером и подобием ценностей и желаний.       Страшно. Страшно лететь к ней, но Лёша выглядит хуже. Меня выворачивает ситуация, но один взгляд на Громова и мне хочется его просто напросто обнять и скрыть ото всех. Я знаю, знаю как болезненно он переносит беременность Саши, странно, но я даже смирился с обстоятельствами, а его иногда передергивает. Иногда мне кажется, что его ориентация связана с матерью.       Матерью, которая оставила, матерью, которая не пожелала бороться и заставила их с отцом принять её выбор и страдать из-за него. Саша не знает, а Громов боится, боится разочаровать своё дитя, а мне — мне хочется попеременно удавиться или доказывать Громову, что он лучший.       Раны нанесённые семьёй не заживают. Я бы мог сказать, что это по личному опыту, но нет, хватает проблем и у Серого и у Громова, только моих сердобольных нам в компанию для полного цирка не нужно. А они спрашивают, ненавязчиво так, издалека и аккуратно, уточняют не хочу ли я их со своей красавицей познакомить, а мне и без них сейчас адреналина хватает.       Всё не так страшно, Громов мой, Саша на него планов не имеет, периодически заползает к нам, на свой любимый диван и рассказывает о своей программе — мда, чего у неё не отнять это любви к своему делу. Хотя же малышка и младше меня и немного в определённом состоянии, вот я и не знаю, мне ею гордиться или ревновать. Родители… с ними у неё напряжёнка. Судя по тому как она нам пересказывала я и не удивлён. Высказала им всё в своём стиле а-ля я так решила и значит это верно и не выслушав их свалила. М-да.       А она гордая, вот именно гордая, а не горделивая, есть в ней что-то такое странно особенное. Она гордиться комком ДНК у себя внутри, счастливая тем, что отхватила отличный генофонд, я как услышал впервые, то ржал с Громова пока он был в ступоре.       Оказывается беременные весьма проблемные люди. И это я узнал скорее не от или из-за Саши, а из разных статей. Месяце эдак на четвёртом уже начал проклёвываться животик и Саша резко перешла на струящиеся наряды, даже мешковатые. Отношения с родителями скатились в выгребную яму и тогда она впервые нам настолько открылась.       Она рыдала взахлёб рассказывая обо всем подряд, так я узнал почему она познакомилась с Лёшей, как она относится к своим одногрупникам, кого хочет убить за невежливость и как двое из её лучших друзей уговаривали на аборт. Она сидела вытирая свои сопли рассказывая как сильно перепугалась и когда узнала и когда решила, что ей теперь одной всё это выгребать, а я просто обнял её. Лёша бы не стал, он в такие моменты терялся, хоть я и не сразу это осознал, как утешить кого-то, кто раскрывает душу ему было непонятно.       Тот вечер прошёл для меня каким-то переломным моментом, а утром Саша смущенно отводила взгляд и краснела, вспоминая вчерашний вечер старалась отвертеться, что всё не так плохо и это просто гормоны. Да, гормоны…       Через два месяца мы с Лёшей купили ей квартиру — ору было… Оказывается она умеет кричать в инфра и ультразвуке. Квартиру мы взяли в нашем доме, что как нистранно стало моей идеей, я же успел пошутить, что так ему к любовнице не нужно далеко ехать, а Лёша разозлившись вытрахал всё мои сомнения. Наверное.       Вся эта ситуация неимоверно бесила и пугала. Чувства это конечно хорошо, но ребёнок, сама мысль о том, что их будет связывать нечто материальное наподобие якоря это вам не абстрактные любови всякие. А понимание, что для этого кошмара мне ещё и имя стоит выбрать — вызывало панику, почти что истерику.       Это будет мальчик. Даже не знаю, что почувствовал в тот момент, а Громов лишь выдохнул бесцветное «ясно». Зато вечером меня ждала невероятная программа и нет, это не было его искупление вины или что я в первый момент подумал. Он хотел забыться во мне.       Было жарко. Было настолько жарко, что пот соскальзывал с наших разгоряченных тел. Громов брал меня неистово и грубо, натягивая на себя как перчатку, втрахивая в любимейшие простыни и ковёр. Заставлял стонать и рычать, срывать голос в несдержаных криках боли и удовольствия. Он вертел меня на своём члене, складывая во всевозможные фигуры, заставляя выгибаться и прогибаться так, как хотел он сам… а я был непротив, абсолютно не против, видя как язычки пламени горят в его глазах, видя там бесконечное желание и любовь.       На следующее утро его конечно хотелось прибить за такую активность, но… Только представить есть Громов, весь с потрохами мой-мой-мой, есть Громов-старший — более взрослая версия, несколько грубее и жёстче, и… будет Громов-младший. Неизвестный пока комочек генов живущий внутри Саши.       От квартиры Саня отказывалась, тем более узнав насколько близко она к нам, быть соседями ей не хотелось, а меня это почему-то выбесило. Мы ведь согласны во всем помогать, хотим быть рядом друг что и т.д., а она… Но у нее не было выбора, всё-таки нас с Громовым двое, а она одна, по крайней мере маленькое нечто живущее в ней пока не могло показывать свой характер.       Я убедился в этой ошибке спустя какое-то время. Животик у Саши рос, что её безумно бесило, но она справлялась с этим работая над какой-то программой или то было приложение. Я так и не понял, но настроение у неё было продуктивно-рабочее.       Мне хотелось как-то проверить их, узнать, что между ними, когда меня нет, а то Лёша всё говорил, что всё в порядке и отводил взгляд, я не ревновал, я хотел убивать! Как-то у меня даже получилось оставить их наедине так, чтобы знать, что происходит. — Это сумасшествие! — Услышал я голос Громова. — Это ошибка! Моя ошибка. Господи, ведь не дурак же, знаю, как дети появляются, а так прокололся и всех нас подставил. Это такой пиздец. — Голос у него был почти сорванным. — Я же не себе жизнь испортил, а вам, Сань. Тебе бы ещё учиться и учиться, а Димке такое счастье вообще как снег на голову! — Затем что-то треснуло, или разбилось. — Сань, какой из меня отец, ну подумай. Я до чёртиков боюсь всё испортить, я уже испортил… Я мать не могу простить несмотря на всё, что произошло, хотя она была более чем ангелом для меня, а кем я стану для него?       Мне тошно, тошно не потому, что он вываливает эту кучу Сане, а потому что я этого не понял, что сглупил и решил, что дермьово только мне и никак иначе… — Блять, — тихо шипит Саня и я весь превращаюсь в слух, — хочешь почувствовать? Меня нервно потряхивает после этой фразы. — Он уже проявляет характер, толкается, — сглатываю, — в основном толкается, когда слышит голос Димы. — Мне даже смешно. — Видишь, даже ребёнок понимает на кого можно положиться, — обречённо так. — Какой из меня отец? — А из меня какая мать? — Ощетинившись отвечает. — Я тоже как-то не чувствую себя идеальным кандидатом на такую роль, скорее, блять, инкубатор. А семья из нас какая? Я — одна, а у тебя целый выводок из слегка поехавших с катушек мужиков, Лёх, ты их воспитываешь и весьма удачно. А меня они ни во что не ставят…       Какое-то время просто тишина, а я вспоминаю как Лёха делился новостью со своей компанией. Они были явно против, категорически. В неуверенности выступил Паха, которого бы мне тоже хотелось держать подальше, а сестрёнка Страх. Остальные считали аборт единственным вариантом, а Сашу в компании явно не любили, она не была её частью…       Мы как-то сидим у неё дома, ужинаем — это у нас странная привычка-традиция последних недель и Саша недовольно морщится. — Что не так? — первым реагирую я. — Что-то болит? — Чудо-юдо ерепенится, — со смешком протягивает Саня и встаёт.       Пара шагов и она стоит рядом со мной, а мы с Громовым непонимающе смотрим на неё. А в её глазах улыбка, коварная такая и ехидная, она руку мою берет и опускает себе на живот. Меня вмиг передергивает сначала, а потом становится неловко.       Там действительно кто-то есть. Там реально кто-то толкается, блять. И это не должно стать какой-то ошеломительной новостью, но это так… странно?       Я шепчу Лёхе чтобы и он подошёл и вижу напряжение в его чертах. Да-да, блять, у нас всех тут всё очень сложно, но… вот маленькому, который под защитой кучи оболочек, тканей и кожи на это абсолютно наплевать. Я второй рукой тяну Громова чтобы и он прикоснулся.       Он неуверенный и для меня это дико. Дико и непривычно. Но когда касается и я говорю какуюто глупость, то комочек внутри вновь толкается. Мы втроем переглядываемся и в этот момент всё так странно, только я понимаю, что люблю наше чудо, каким бы он ни был. Мы стоим так какоето время, а затем Саша начинает плакать, не в истерике или как-то еще, а просто, у неё катятся слёзы, но она улыбается. — Блять, ребят, это какой-то пиздец, я почему-то такая счастливая сейчас. — Не ты, а малыш! — вставляю я. — Малой просто в ахуе сколько ему тут внимания за раз.       Оба кивают и смеяться начинаю я: — Вы только представьте сколько ему внимания будет от ребят, разбалуем же, а?       Представить лицо Алекса и Дениса весьма сложно, но сомневаться в том, что они будут одаривать Громика-младшего подарками даже не стоит. А ещё ведь есть Влад, Паха, Страховы, Генка с малой заразой, да даже Егор с Анной, не говоря уж о Громове-старшем. Блять, это в голове просто не укладывается!       А круглеет Саша как на дрожжах, мы видим насколько ей это не нравится, хотя… с её теперь уже весьма частыми скачками настроения это понятно. Остался где-то месяц и мы познакомимся с… и вот теперь я начинаю всерьёз задумываться над именем нашей маленькой пакости. Пакости, потому что это чудо-юдо любит толкаться, особенно среди ночи, не давая маме спать, а ещё явно решает поменять рацион Саши переводя её на молочку, фрукты и овощи. Некто маленький и капризный не позволяет маме есть мясо и это смешно, но черт так странно.       Всё ещё не могу поверить в происходящее. И в сам факт беременности и в участие Громова и в наше подобие семьи. Вот у неё внутри там кто-то есть, кто-то кто наполовину она и наполовину Лёха. Представить характер этого чуда уже страшно, но внешность будет точно яркая. Периодически сам себя чувствую папочкой — статьи о малышах, уходе за ними и прочем кажутся пугающими, а мысль, что такой скоро будет наша рутина весьма неприятной. Всё-таки я не готов, да и Лёха, да и Саня. Мы втроем друг друга поддерживаем, но это ебически странно пусть и не кажется больше неправильным…       Врач предлагает лететь в Америку. Желательно как можно скорее. Да, мы решили, пусть малыш родится там, ведь там и медицина лучше и бюрократии будет немного меньше. Летим все вместе и оставляем Саню на Майкла. Он уже с беременной дело имел, пусть и в молодости, знает что да как и выглядит увереннее нас троих вместе взятых. Консультация у акушер-гинеколога и Саня ложится в лучшую ВИП-ку лучшей частной клиники. Да это почти что СПА-салон! — Летите обратно, нет смысла тут нервничать всем вместе. — Но… — Лёш, Алекс и так пропизделся, что ты вроде по мужикам, а всё-равно под бабу прогнулся. — Да, Алекс умеет выражаться лояльно только если считает это необходимым. — Саш, мы… Ты ведь хотела, чтоб я присутствовал. — И сейчас хочу, только вы оба последние недели две такие недотраханые, что мне рядом с вами неловко. Вы искрите, а я словно буфер. — Неловко улыбается. — У нас пока ещё есть время расслабиться. Я здесь как на курорте, а вы отдохните, а то вы вроде как рядом, но словно соскучились.       И отрицать глупо и соглашаться слишком неловко. Стыд. Потому что да, недотрах это кошмар, нервы к хуям, эмоции вот-вот через край перельются. А здесь Саше действительно курорт без нас двоих нервных, персонал отличный, условия шикарные. — Да, — соглашаюсь, — отдохнуть надо, а то начнутся пелёнки-распашонки и все мы погрязнем в жизни молодых неопытных родителей. Вот весело то будет…       Смеёмся все втроем и вроде как легче становится, семьёй нас наверное сложно назвать, хотя почему нет-то? Самолёты, и Громова и Алекса готовы в любой момент вернуть нас к Сане, примерная дата тоже есть. Если никаких непредвиденных обстоятельств не будет, то две, а то и три недели у нас есть, а потом… потом будем разбираться и знакомится с обстоятельствами…

€€€€€

Скай легковажна. ●●●●●●●●●●●●●●●●●● ●В его самолёте мне понравилось ещё в прошлый раз, но с самолётом Алекса не сравниться. Этот более пафосен, более горяч, если можно так сказать, более сексуален, если так можно описывать самолёт. У Лёши там было прилично места и удобный, уютный (не такой уж маленький) уголок для двоих, у Алекса же… самолёт словно предназначен для перелёта именно с партнёром. Он меньше, но мощнее, здесь лишь два столика с креслами для пассажиров, пусть в них и прилечь можно, но вот спальная зона — высший пилотаж. Можно сказать состоит лишь из одной кровати, всё остальное — начиная от столика, мини-бара и светильников — встроено для экономии пространства. И мне нравится. ●Нравится, что когда мы взлетаем я нахожусь в объятиях Громова, нравится чувствовать как он массирует мне голову, соскальзывая на шею. Нравится вдыхать его запах и знать, что мы высоко над землёй и нам сейчас никто не нужен. Нравится то, как он поцелуями спускается по моей шее, как его язык устраивает молебни моим ключицам, как расходится рубашка треща тканью, а пуговицы выдираются и летят на пол. ●Нравится, как он берет меня с минимальной подготовкой, ведь я соскучился. Соскучился лаская себя и мне его так не хватало, его прикосновений, жара, любви… Чертовски не хватало дикой, жесткой ебли до желто-фиолетовых синяков, до закушенных губ, до красных отпечатков на своей коже. Когда каждый след как подтверждение, как признание… Того чувства, которое сложно описать словами: какой-то бурный коктейль из светлых эмоций и темных страстей. Нежности — настолько сильной и совершенной, что для её выражения не годились трепетные ласки, а требовалось разрушительное по силе действие. Любви — неудержимой в пределах, ломающей и крушащей все ограничения, выворачивающей наизнанку понятия морали, этики и прочего… ●Лежать с ним после всего этого безумия это отдельный вид кайфа, такого колоссального наслаждения, что он не по венам струится, а перестраивает меня на клеточном уровне и становится частью меня. Дышать сексом, когда всё настолько ничтожно и не важно. Это божественно. ●Плавится в ванне ахуительно, видеть в зеркале свое отражение на котором пятнами всевозможных цветов разрастаются цветами отметки любви и страсти. Видеть в глазах безумие страшно, страшно понимать, что согласен, чтоб этот самолёт рухнул лишь бы остаться в вечности с ним именно таким — полностью им затраханным, полностью принадлежащем. ●Болен безумием, которое отпечатывается в его имени, болен неукротимым желанием, потому что физически я сейчас ни на что не способен, но хочу ещё. Хочу чтобы теперь он повторил всё с точностью до наоборот лаская меня бесконечно нежно и едва невесомо, чтобы я скончался в его объятиях… ●Выхожу чтобы перекусить, хотя скорее едва выползаю, не понимая почему Громов оставил меня одного. Это неприятно. А когда пересекаюсь взглядом с молоденькие стюардом, то он краснеет аки девственник. Мурашки что-то пытаются нарисовать на моей спине своими лапками, но я не понимаю. — Вы голодны? — улыбается парень, а на последнем слове ещё и облизывается. — Не отказался бы от чашечки кофе и чего-то сытного. — Парень кивает. Скай легковажна. ●●●●●●●●●●●●●●●●●● Уже наслаждаясь пастой с грибами спрашиваю у Громова почему этот мелкий симпатяга выглядел так, словно готов был поучаствовать в нашем следующем разврате. Ответ убил меня наповал: — Алекс не ставил звукоизоляцию в спальне и можешь себе представить… А мне и представлять не надо, я мгновенно понимаю чем была вызвана такая реакция стюарда. В самолёте Громова в спальне звукошум и можно делать всё, вот я и думал, что здесь так же, а получается. Получается мои крики, стоны, просьбы, приказы и требования слышали все. Это накрывает даже не волной стыда, а целым цунами. Вот нельзя было раньше сказать, предупредить? Во мне нет уверенности, что тогда бы я вёл себя тише, но тогда бы хоть дураком себя не чувствовал. — Мы привычны. — Слегка улыбаясь произносит второй стюард, мужчина по старше, что ни капли не выглядит смущенным. — Господин Тигров весьма… разнообразен в пытках над людьми. Их моралью и этикой. Влад был в ярости поначалу. И я представляю себе что да как, темпераментности в их парочке не меньше чем в нашей, иногда даже кажется что больше. Алекс абсолютно магнетически шикарен, с чем сложно не согласится, но и пугает он не меньше. «Пытки» именно так это назвал этот мужчина и оказаться на месте Влада я бы не хотел. Уж слишком часто у него на запястьях следы, да и двигается иногда сковано, в какой-то момент меня это напугало сильнее чем должно было, но Громов заверил, что там всё взаимно и более чем добровольно. В это было сложно поверить, но… чем черт не шутит? Меня БДДССМ никогда не привлекал, но вот разные игрушечки разнообразить жизнь могут. Вот только Громова хватает за глаза, получать удовольствие ещё от чего-то просто уже сил не остаётся. Мы летим как оказывается во Францию, а не домой. То ли в городок Влада то ли к ему знакомому и видя этого месье де Лакруа я отчётливо могу представить как Алекс с превеликим удовольствием его пытает, вероятно, на глазах Влада. А то слишком уж этот мужчина странно улыбается говоря о нем. Он бегло говорит по-русски, но мы решаем, что английский удобнее для всех. Месье Лакруа рассказывает куда нам стоит съездить, какие пару мест посетить, где, как и чем насладиться в этой части Франции. Перед уходом вручает нам пару бутылок вина со словами «для большей романтики» и бутылочку виски «откроете всей компанией». Возникает странное чувство, что он Громова или всех даже нас знает, а мы его — нет. На загривке невольно волосы встают дыбом, видно и этот знакомец нам не грош-копейка. Мы гуляем по виноградникам и я не могу не пошутить, что такое времяпровождение мы украли у одной знакомой парочки, кроме этого и самолёт же. Но это приятно, оставить все дела позади и провести время вдвоём. Громову даже не звонят — никто не звонит, что абсолютный нонсенс, ведь любой из его выходных всегда сопровождался парой звонков для такихто уточнений, а сейчас — ничего. — Ну… там сейчас всем заправляет Алекс и Оля, наверное. Так что у них нет даже времени вздохнуть лишний раз не то, что звонить мне с какими-то вопросами. — Он так их третирует? — Скорее они сами безумно его боятся. Репутация, как говорится. А для него вообще никаких проблем и разницы. Он в моем деле, как и я в его ориентируется отлично, тем более часть заведений у нас общие. Я киваю и улыбаюсь. Громов полностью мой — это же такое редкое событие. Мы лежим в какой-то третьесортной гостиничке, тут всё по минимуму, но весьма аккуратно, и оба смотрим в потолок. Здесь витиеватые рисунки сплетаются в странные узоры. Он обнимает меня, а я вжимаюсь в него, сглатывая вязкую слюну, его хочется сожрать. Просто сожрать, целиком и полностью, не оставляя никому ни крохи. Впитать в себя его бесстыдный цитрусовый запах и задохнуться в нем. Тогда и сдохнуть можно, от передоза. И мы лежим, а я чувствую как подо мной уверенно бьётся самое важное сердце на свете и засыпаю. Просыпаться сложно. Даже страшно, потому что у меня во рту кляп, а на глазах какая-то поебень, на руках же очевидно наручники брякают, а ноги просто связаны. Вот это поворотный поворот. Я бы конечно удивился если бы у Громова были проблемы и кто-то его мной шантажировал, никогда себя не представлял в роли жертвы выкупа. Но это слишком. Тем более, что мы куда-то едем? А запах цитруса ощущается рядом, значит и его хозяин здесь. Мысль о том, что похитить нас могли из-за Громова-старшего кажется глупой, а то, что мы путешествуем самолётом Алекса уже более вероятно наталкивает на правильную цепочку событий. Мы едем долго… даже осень долго, я успеваю то ли поспать то ли вырубиться пару раз. Тело неприятно затекает, по рукам это блядское чувство, когда и мурашки и не можешь опереться, а ещё и пить хочется. Всё заканчивается быстро. Главное чтобы не плачевно. Солнце резко светит в глаза, но я стараюсь найти взглядом Громова. Он, по видимому, тоже в ахуе, но спокойно кивает. Вокруг нас стоят мужики. Мощные такие, в военной форме, я бы сказал, но она чёрного цвета и нашивки на ней странные. Черепная коробка пробитая молнией. Не похоже на обычную военную структуру и от этого холодный пот прошибает. Особенно, когда мужики начинают о чем-то спрашивать, но, блять, я не говорю на испанском! Уверен, что и Громов тоже. Парни о чем-то спорчт а я пока оглядываюсь, не знал, что во Франции такие лесочки есть — деревца высокие, лишь немного пройти и темнота. И вот это явно не к добру. Так в чем же блять проблема? Ну вот они такие распрекрасные с громовым решили устроить себе вечер в этой гостинке, искать что-то более дорогое и пафосное желания не было. Да, за стойкой девушка раз десять пересправшивала подходил ли нам эта гостиница, точно ли в порядке, что такой просто номер и ещё кучу бессмысленных вопросов задавала. А потом… Всё по старинке. Душ, секс в душе, кровать, которая едва выдержала один раунд, ещё раз душ и дальше тупо пялиться в прострацию на потолке. Всё. А мужики то пиздецки злые, у них явно что-то пошло не так, и это что-то очевидно мы, только вот все равно ситуация яснее не становится. Да и сидеть на травке, пусть и рядом с Громовым, всё ещё так же охуевающим, как-то не комильфо. Один из братии оборачивается к нам и я несмело его осматриваю — да, таких называют шкаф с антресолькой, бугай и прочее. Мощный такой, один удар и ты не только в нокаут, а и в землю матушку. Весь в чёрном, в отличии от остальных, шнурованные ботинки, армейские с виду штаны, такие же чёрные с огромным количеством карманов, майка-алкоголичка и ветровка что-ли. А глаза… мать его, етить колоить! Серые, такие блять пугающие, ртутные, к хуям, одним взглядом отравит и убьёт. Остальные там с виду психуют, а этот к нам и изучает, сука! А кроме глаз то нихуя не видно, но почему-то уверен, что эта мразота улыбается, неприятно так улыбается. Оскал дикой гиены, не иначе. Он расстегивает мне наручники и бросает бутылку воды — словить успеваю и её и его неприятный взгляд. Вода — это рай, нахлебавшись, делюсь с Громовым, он вроде как спокоен, а вроде и собран. От него идёт напряжение, но без паники, что и мне помогает держаться. *Успокойся и не рыпайсся! * звучит властно и непогрешимо, ну да, что нам остаётся. Звук двигателя каких-то пару секунд кажется мне призрачным, а затем появляется и машина. Cadillac Escalade ESV кажется здесь абсолютно не к месту, да и водитель судя по всему весьма безбашенный, потому что пара мгновений и это чудо автопрома поднимает пыль. Из неё выходит мужик, немного мельче некоторых из присутствующих, в такой же чёрной экипировке, но без маски. Сглатываю, но не могу отвести взгляд. А он забирает мужика, что дал нам воду и тащит его к остальным. И опять начинается испанское песнопение весьма грубыми и резкими амиго. Ничерта нихуя пиздец не ясно и лишь вырваное «Дэннии» я могу разобрать. А вот громов как-то с облегчением выдыхает и опирается о дерево, пересрали мы видимо оба, вот только я все ещё не врубаюсь, а Лёше видимо уже как-то похуй. — Mierde! — звучит слишком близко и Дэннии подходит к нам. — Громов, сука, я и так тебя периодически ненавижу, не давай мне повод, а? Протягивает руку Лешему, а затем и мне и бросив что-то этим вероятно испанским амиго конвоирует нас к машине. Господи, сука, блять, облегчение то какое, когда твои движения ничерта не сковывает, а чувство опасности сменяет адреналин. — Вот скажите мне, дорогие мои, какого хуя вы вообще додумались заселиться в такую дрыпаную гостинку, и бдять именно в тот номер. — Дэннии газует и кадилак быстреньким шагом ретируется куда-то в сторону города, надеюсь. — Я думал у вас романтика и джакузи, спа всякие и номера размером с небольшие или большие квартиры… — Экшена захотелось, — хрипит Громов и я отчётливо слышу в его словах тихую ярость. Денис так же хмыкает, а я рассматриваю его нашивку, такая же как у тех ребят — черепушка пробитая молнией, только здесь молний три… и мне как-то неуютно становится. Атмосфера словно вытекает, а мы остаёмся в холодном вакууме. Мыслей обо всем этом у меня не так уж много, слишком мало информации. Денис бывший военный, весьма заслуженный что-то там и как-то так, молодец в общем. Работает… не совсем ясно где, но это очень не нравится Марку да и Громову судя по всему тоже, хотя у него вроде как маленькое охранное агентство, разве нет? Только вот теперь сомневаюсь и насчёт маленького и насчёт охранного. Нервы вот вроде как отпускает, но жар по телу так и хлещет, подстегиваемый адреналином разносится слишком быстро чтобы я мог ориентироваться. Хорошо, что мы оказываемся в городе быстро. Денис останавливается у небольшой гостинки и всучивает Громову ключи. — Вот, это место вам лучше подойдёт, вещи завезут через пару часов. А мы поднимаемся в номер, хотя меня уже в лифте начинает клинить. Громов так близко, такой горячий, живооой, мой хороший, такой внимательный, что успевает затащить меня в номер быстрее чем я расстегиваю его брюки. Одежда пыльная, мы пыльные, разгоряженные, оба как адреналиновые бомбы и нас разрывает. Одежда на пол, кожа к коже, губы к губам, шее, плечам, ключицам — куда только можно дотянуться. Поцелуи — они космические, они взрывают, пространство и рушат небесную гладь. Спиной о шкаф больно, но эта боль слегка отрезвляет помогая найти глазами кровать. Простынь холодная, она ласкает кожу, словно волна нежности от которой хочется скулить, но скулить не получается — громов терзает мои губы, вынуждая стонать. Он кусает их ни капельки не игриво, а почти яростно, зубами старась пометить меня как можно сильнее. Господи, да! Его кожа безумно горячая, она становится липкой от пота, и грязной пыли, но её вкус — солёного счастья, терпкого желания. Я не остаюсь куколкой — я отвечаю, прижимая его ближе к себе и кусая за ухо, шею, плечи, царапаю крепкую спину, под которой волнуются мышцы, скольжу прижимаясь ближе. Он переворачивает меня и вжимает грудью в простынь — прохлада! Но её слишком мало, чтобы остановить этот поток яростного желания. Он подтягивает мою задницу к себя почти полностью опираясь на меня и вылизывает мою шею. Господи Сука же ты Блядский Боже! Меня потряхивает, колени разъезжаются в разные стороны, слишком мокро и скользко становится везде. Слюна стекает изо рта, я даже глотать не то что дышать не могу, когда он начинает вылизывать мне спину. Я невероятно солёный, как и он и от мысли, что он пробует мой вкус мне хорошо. Именно хо-ро-шо… Мокро. Мокро под коленями, которые расходятся из-за силы гравитации, нашего притяжения и его веса, мокро и скользко на простыне прямо под членом потому что я теку. Теку как заправская блядь, как самая сочная сука, которая хочет только одного. Это больно, член каменный, огнём горит, нужно лишь скользнуть пару раз по простыни и я просто сдохну. Сдохну и буду, нахуй, счастлив. Сдохнуть под громовым лучший вариант смерти, но лучше сдохнуть, когда он будет во мне, будет двигаться словно поршень вбивая меня в кровать и выбирая из меня последние суразные и несуразные мысли, вытрахивая из меня остатки мозга… Он словно слышит меня, мои мысли и чувства, он их читает, видит, блять, тянет свои охуительнве пальцы засовывая мне в рот. И здесь не нужно пошлое соси, блядское бери глубже, вообще слов не нужно. Мне достаточно его дыхания прямо в ухо и языка на чувствительной коже. Я сосу, обсмактываю его длинные, изящные пальцы, делая их настолько мокрыми, насколько это вообще возможно. Это всё должно быть выглядит грязно и избранное, но, Господи, насколько же это правильно. Он шепчет мне что-то в ухо, но я не могу разобрать, в ушах набат бьёт, в висках пульсирует, сердце кажется вообще переместился куда-то в горло и пальцы Громова стараются проникнуть глубже и забрать его. Задыхаюсь. Вскрикиваю. Потому что громов сегодня не неженка и не джентльмен, а принимать два пальца сразу, да и просто по слюне это вам… сами пробуйте! Но вскрик сменяется стоном, когда он правильно касается меня изнутри. Господи, да! Он пальцы творят невозможное, он хренов пианист, пишущий во мне новую симфонию, звуками которой выступают мои стоны и хрипы. Я всхлыпываю, когда третий палец проникает не менее яростно. Это больно. Одновременно больно и головокружительно приятно. Мокро. Жарко. Грязно… я теку, хотя он и пальцем (хм…) меня не коснулся. Спереди. Он это специально, накаляя атмосферу и нас обоих, но разве может быть ещё сильнее? Меня всего ломит и выкручивает, я уже не прошу, а молю, поскуливая как щенок требующий ласки хозяина. Господи, мне просто нужен его член во мне и я сдохну. Самым, блять, счастливым. В моментально оргазме. Я задыхаюсь в собственной слюне, блять, в соплях, потому что дыхалка просто вышла в окно, ведь там хотя бы есть воздух. Слишком жарко… просто слишком. Он входит одним размашистым толчком и я уже вот-вот! Но его раскалённая как сталь рука накрывает мой член не позволяя утонуть в адском удовольствии. Его толчки размашистые глубокие, вызывающие из меня невобразимые звуки. Они проникают в самую душу заставляя её выхаркивать и, я уверен, она тянется к нему. Прилипает к его влажной коже, проникает к его собственной и сжирает. Он втрахивает меня в кровать, что-то рыча, а затем заставляет подняться в коленно-локтевую и натягивает на себя как перчатку. Впритык. До самых яиц. Резко. Грубо. Но так хоррррооошоооооо. Он рычит и стонет куда-то мне в спину, а меня выворачивает так сильно, что простынь трещит под ладонями. Он всаживает мне глубже, стараясь войти, блять, с самыми яйцами притягивая к себе и раскрывая ещё больше. Хрипит что-то совсем невнятное и опускается мне на спину. Кусает и это оказывается последней каплей для моего организма. Оргазм накрывает волнами, не успевает схлынуть первая, как вторая набирает высоту, а Громов продолжает вбиваться в меня впечатывая форму своего члена в мою ДНК. Он двигается резче, короткими точками сам почти достигая пика, а я не осознаю где нахожусь мне сейчас всё как-то странно. Сперма горячими струями пачкает простынь, липкие пятна сплетают меня с тканью, а внутри меня становится слишком пульсирующе горячо и я неосознанно сжимаюсь сильнее, когда Громов спускает в меня. Мы перекатываемся на бок, за что я благодарен, а то его тушка не лёгкая сумочка и он выходит из меня тянет какую-то ткань вытирает нас, где получается. Шипит какую-то ерунду про то, что оно всё сейчас к хуям засохнет, о том, что нас сейчас после этой адреналиновой накачки вырубит, и что трахаться без презиков ахуенно. А меня вырубает.

$$$$$

Мы лежим на массажных столиках и оба стонем, почти одинаково, почти одновременно, это вызывает невольно улыбку. Как-то это неделя прошла ух слишком сумбурно, может Саня права и мы настолько друг по другу изголодались. Такого горячего у нас ещё не было, адреналин сильно скроил все неловкости. Массажное масло пахнет алоэ, мягко, нежно, вкусно, но Громов вкуснее, и на вкус и на запах и вообще. Под умелыми руками масажисток так хорошо, а мысли о чем-то откровенно постыдном приятно щекочат нервы. Это было ебать как неловко, хотелось бы сказать, но впечатления, сука, впечатления! А лицо Дениса, когда он привез нам вещи. — Ребят, это ж как надо трахаться, чтобы весь огромный номер провонял вашим сексом! Так спокойно… эта адриналиновая гонка оставила очень яркий след и мысль о том, что мы вроде как хотели отвлектись от беременности и будущего рождения ребёнка теперь такая далёкая. Всё это проблемы насущие, а мысль о том, что громов мог пострадать заставляет сердце биться в припадке. Его сразу хочется обнять, затискать, приласкать. В итоге почти всю следующую неделю мы проводим в Италии, изначально мысль была об Испании, но знакомства с этими амигос нам хватило. Наш домик у побережья небольшой, мы снимаем его вместе с кухаркой и горничными и проводим всю неделю ничего не делая. Это так непривычно. Лежать на волнах моря, греться на солнышке и слушать голос Громова. Плавать так легко, а вот перемещаться с пляжа до домика лень, хотя здесь лишь две сотни метров. Мы завтракаем йогуртом с фруктами, пьём шампанское и проводим всё время в постели. Даже не трахаясь, а занимаясь любовью. Медленно топим друг друга в нёге и ласке, доводя до исступления поцелуями и лёгкими прикосновениями, подушечками пальцев пятная кожу друг друга, лепестками губ стирая прошлое и рисуя будущее. Лежать в его объятиях всегда кайф. Лежать с ним после долгих ласк и прилюдий, когда наши запахи переплетаются — высший кайф. Вдыхать свой запах с его тела — эйфория. Кажется, что это всё сказка и она вот-вот закончится, но я этого не хочу. А с другой стороны, где-то из-под сознания скребется мысль, что ничего и не менялось, а значит и не изменится. Хотелось бы поверить, что наше долго и счастливо на четверых действительно будет счастливо, только сомнения, они же как маленькие червячки, разъедают спокойствие, как маленькие термиты — сжирают всё на своём пути. Просыпаясь, на пару мгновений задумываюсь как смогу просыпаться в течении этого года — от криков младенца или невыспавшегося шипения Громова? Изменится ли наше время и то, как мы его проводим, я ведь умудряюсь влезть в расписание Громова своей тушкой, а если добавится малыш и Саня? Это пугает. Перемены пугают, люди всегда боялись нового и неизведанного, неужели так всегда теперь будет? Это злит. Злит, что Громова, моего Громова нужно с кем-то делить. Как вообще люди с таким живут? Проще было бы запереть его где-то, куда доступ только у меня, и это идея кажется разумной до того момента, как возникает мысль, что я могу погибнуть и тогда его никто не найдёт, это ведь плохо? Или то, что он последует со мной и в смерти это хорошо? Это уже какими-то психическими расстройствами попахивает. Как там любовь классифицируют как болезнь, какой номерок? Букву F хорошо помню, а циферки? F63.9 Это диагноз среди диагнозов. Как-то гуглил, когда… в те полтора года боли, вобщем. И вот оно именно так… а в голове возникает глупая мысль, бьётся запертой птицей в клетке, желая сломать прутья. И вот спустя четыре часа мы с Громовым в тату-салоне. Ахуеть не встать ситуация конечно, но почему-то это кажется таким правильным и… необходимым. Может это всё из-за Дениса, той ситуации и эмоций? У Дени то тату хватает, уже лицезрели, но они переплетаются со шрамами от ранений, перебивают их и сглаживают, а это… F63.9 Это диагноз. И мне кажется в нашей компании им болен каждый. Симптоматика немного отличается, да и сама причина возникновения и способ лечения в разных людях, но ведь так? F63.9 Это конечно фейк, но так бы хотелось чтобы нашлось лечение, хотя бы переносимость этого чувства проходила легче, но так не будет. Сердце не заставить слушаться, эта мышца слишком вредна, а глупый мозг подаёт по нервам не те сигналы, химия тоже ошибается. И я резко передумываю, просто не находя решения куда таки можно было бы набить тату да и стоит ли оно того? А затем снова самолёт и мне неловко смотреть на наших стюардов, но они тактично ничего не говорят, а Лёха словно цель себе находит — заставить меня стонать так, чтобы их маска профессионального молчания треснула. Вот гад, но в этом деле я готов быть его пособником. Он растирает мне ноги, проходя подушечками по задней стороне ноги и у колен становится щекотно. Маленькие импульсы моментально разгоняют кислород под кожей, вынуждая менять положение прискорбно признавая поражение. Но это только начало. Его губы… вводят меня в транс сверхчувствительности и каждый вдох и выдох ощущается каждым волоском на теле. Это ужасно. Это быть оголенным проводом в ожидании нового электрического заряда, это быть ворсинками пыли в ожидании пылесоса. Это быть одной из миллиарда песчинок на пляже и ждать, что тебя накроет волна… Его язык — самая изощеренная форма пыток для грешников, он же — орудие ангела, способное вознести! Его шёпот — порыв ветра, колеблящий мироздание. Его голос — сокровище со дна Ящика Пандоры, такое же важное как Надежда. Его взгляд — армия, сметающая всё на своём пути, начиная с норм морали и заканчивая одеждой. Он медленно-медленно водил руками по всему телу. Мне казалось, что с меня кожу снимают, а под кожей сплошные нервы. Что может быть хуже, что может быть лучше? Там сердце в гребаную крапинку, а крапинки эти в форме Лешего, его взглядов, улыбок, поцелуев и запаха. Запаха, Господи Блядский же Ты Сука Боже! Мне хотелось его ещё больше, ещё ближе, ещё сильнее, а он специально лишь играл. Ноздри раздулись, стараясь незаметно втянуть в себя будоражащий аромат, позволяя наполнить легкие и заставить предательски вибрировать каждый нерв, но было всё ещё мало. Он хотел спровоцировать меня на действия или заставить просить? Желал тянуть меня на себя или что? Не знаю. Я был готов молить всех богов, а его вчастности лишь бы он остановился или продолжил, но лишь одна тонкая едва заметная мысль пульсировала в висках, тогда всё закончится…

***

В мягких объятиях Громова находиться лучше всего на свете, чувство безграничной безопасности и невьебенного кайфа просто от ощущения его рук на собственной коже, запаха, что проникает в каждый нейрон и опьяняет. Мы уже скоро пойдём на посадку и им снова нужно будет делиться со всем миром, но он всё-равно мой. И это не столько желание сколько необходимость Громова на подсознательном уровне. Он просто есть и это мой собственный яд, моя эйфория и мой предел. Дзынькает мобильник и Громов тянется к нему, лениво так, неспешно, тоже стараясь остаться только тут со мной в последние мгновения. А я чувствую как подо мной напрягается тело, перекатываются мышцы и он тянется к телефону. Это нормально? Во всяких там фильмах-сериалах обычно сказано, что телефоны должны быть выключены для нашей собственной безопасности и бла-бла-бла. А тело подо мной замирает, даже не так — каменеет, у него словно сердце замедляется. Разворачиваюсь, чтобы глянуть, что с ним не так, а Громов бледный такой, серо-зеленого оттенка, а взгляд почти стеклянный. Спустя каких-то пару секунд фокусируется на мне и тихо озвучивает: — Саня в больнице… Роды. Схватки начал-лись. Они только приехали. Теперь колотить начинает и меня. Саня же хотела, чтоб он присутствовал, а мы, черт, наверняка как минимум в часе езды будем, как приземлимся. Меня на секунду в жар, а дальше в ледяной поток. Улыбаюсь, но зубки слегка стучат. — Скоро станешь папой, — пытаюсь улыбнуться и не знаю, что сказать. Хорошо, что и не приходится, заходит Степыч и говорит, что идём на посадку и нужно нормально сесть, приготовиться и т.д. Всё словно в замедленном действии, только Громов хватается за мою руку и сейчас это единственное, что выдаёт его состояние. Рука холодная и почти влажная. Следующие минут тридцать всё слишком сумбурно. Посадка. Выход. Одна машина с водителем. То-ли такси то-ли нет. Не понимаю. Мы едем. Останавливаемся, потому что светофор показывает блядский красный. Снова едем. Громов крепко держит мою руку — сейчас не кажется на грани истерики или подобного, но хочу ему помочь. Спрашиваю сколько нам ещё и водила отвечает, что минут десять как минимум. И я решаюсь. Забираюсь к Громову на колени. Не впервой и почти что любимая поза с первой встречи. Забираюсь и руками по его лицу, глаза в глаза, в его — плещется целый океан беспокойства, в моих — тоже паника, но я тянусь к нему, нет, не в поцелуе, просто тянусь и лбом касаюсь его лба. Испарина. Моя или его? Кто из нас сейчас ближе к грани. Понимаю, что всё не так плохо, когда стискивает меня в железных объятиях, мы — симбиоз, если он не может пережить это сам, если ему не хватает контроля и силы, то я готов стать его якорем в этом шторме. Расслабляюсь, а его клетка ходуном ходит, он весь такой горячий сейчас и это ведь хорошо, хорошо, что не ледяной и бледный, так ведь? Целую его висок и выдыхаю. Всё не так страшно, да, мы видимо опаздываем и Саня будет в ярости, как и Майкл впрочем, но ничего страшного. Ничего ведь не случится? Люди, вернее женщины, рожают из года в год, тысячелетиями и всё нормально. Это естественный биологический процесс и что может почти не так? А ведь знаю, что может, не зря ведь придумали кесарево, и смертность при родах в средние века… но мы ведь в современности, аховое количество технологий и знаний. Значит всё будет хорошо. Приехали. Вылетаем из машины. Две минуты и мы в нужном коридоре, мда… здесь бы звукоизоляцию поставить. Саня кричит и от этого блядские мурашки, Майкл сидит на креслеце, но завидев нас подрывается и обнимает сына. Сказать, что я в ахуе — ничего не сказать. Запах лекарств, антисептика, всего больничного неприятно холодильник кожу, а крик из родильной палаты, судя по всему, бьёт по нервам. К нам подходит медсестра и спрашивает кто отец, кто тот кто должен сейчас идти к Саше и помогать ей пройти через это всё. Поворачиваюсь к Громову и понимаю, что он не может. Мой сильный и уверенный мужчина, матёрый бизнесмен явно не готов идти туда и я его понимаю. Понимаю, что из нашей стремной троицы никто не готов стать родителем, но ведь бля… этому нигде не учат, не готовят и всё это… сложно. Делаю шаг вперёд. — Можно сказать, я отец. — Можно сказать? — Скептически оглядывает меня. Ну да, на счастливого папашу среди нас никто не похож. — Отец он, — киваю на Громова, — а я его партнёр, к Саше пойду я. — Выдаю это уверенно и спокойно. Да, я его партнёр, я разделяю с ним всё, начиная от бритвы и иногда зубной щётки, до присутствия на родах его ребёнка. Странно, это страшно произносить, но и приятно, в родной стране за это можно выхватить и не только, а здесь… Девушка улыбается и кивает, тянет меня за собой… Господи, Боже Мой! В первом помещении меня заставляют мыть руки до самых локтем и выше, умываться и продезинфицироваться. Затем бахилы, халат, перчатки и даже шапочка. Я, мать, в блядском сериале про врачей или что? Саня натурально орёт и её взгляд не сразу находит меня. Она вся бледная, уставшая, её рыжие волосы липнут к лицу и коже, а взгляд становится откровенно испуганным. Она стонет, когда я подхожу к ней. Становлюсь так, чтобы смотреть ей в лицо и никак не иначе, не туда, где скоро появится Громов-младший. Касаюсь её руки и она сжимает её настолько крепко, что я в откровенном ахуе. Её взгляд мечется по моему лицу, а я тихо выдыхаю. — Всё хорошо, Лёха в коридоре, он немного не в себе, поэтому с тобой я, прости уж. — Она вымучено улыбается. — Думаю, если успокоится быстро, то присоединится. Она кивает и сильнее сжимает мою ладонь. Акушер там явно пиздит что-то по-своему важное, но мне откровенно похуй да и голова соображает хреново. Я сжимаю её ладонь, она благодарно смотрит на меня в ответ и рычит. — Это последние роды. — шипит делая потуги и кривится. — Или в крайнем случае — кесарево! Выдыхает. Хрипит. Тужится. Кричит. Рычит. А я могу всего лишь быть рядом с ней сейчас. Приговаривать что всё будет хорошо, ведь будет? Что всё скоро закончится, хотя я читал что бывают роды и больше шести часов, бля. Слегка касаюсь её взмокшего лба, вижу прохладную мокрую тряпочку и протираю его. Шепчу и шепчу, хотя всё меркнет в её гортанном крики и яростном шипении. Рычит, что это всё блядски хуево, что её сейчас к чертям разорвёт, просит, чтобы всё кончилось… А я могу лишь пытаться её поддержать. Она явно хотела бы, чтобы здесь был не я. Он… и я задумываюсь насколько она всё-таки его любит, что решилась на эти муки, на эту болезненную экзекуцию по собственной воле. И для чего? Никто из нас троих не был готов, не был рад, но… судьба играет нами как пешками, предоставляя выбор без выбора, ставя нас в позу раком и требуя этому радоваться. Саша сильная. От её криков душа разрывается, сердце бьётся где-то в глотке, но помочь я ей ничем не могу. Саша смелая, она рычит, кричит, но не плачет, хотя дорожки слёз периодически скатываются вместе с потом со лба. Леха вместе с Майклом слыша всё из коридора явно не в восторге, но сейчас явно не до них. Саня сейчас важнее, хотя перестать думать о Громове не могу. Господи… Саша стонет и в какой-то момент понимаю, что она больше не яроствует, не кричит и не сжимает мои костяшки с желанием сломать руку. Саша немного затихает и вместо её крика слышно теперь другой. Какой-то не совсем человеческий, воющий плач и рыдания, крик недовольства и фиг знает чего ещё. Я смотрю на эту сильную девушку, которую я то люблю то ненавижу и выдыхаю — она слабо улыбается и прикрывает глаза. Просит воды. Врач там делает что-то ещё. (Очевидно связанное с пуповиной, омыванием маленького чертенка и проверкой ещё чего-то) Затем передаёт этот сморщившийся сгусток наших нервов и их генофонда в руки матери. Громов заходит слегка шатаясь, на его лице нет улыбки во всё тридцать два, нет безумного блеска в глазах, но когда он подходит ближе, то целует сначала ладонь Сани, а затем мою. Смотрит на новое существо в этом мире и затем они оба глядят на меня. Я слегка улыбаюсь и тихо говорю имя этого недочеловечка. Выхожу в коридор. Киваю Майклу. Иду вниз. Похуй. Сейчас на всё похуй. Хочу курить… ☆★○●□■ А следующая неделя пролетает быстро. Даже слишком. Дома у Михи обустроить детская, хотя разве можно младенчику сразу отдельную комнату. Мы с Громовым чередуемся проводя время с Саней. Громов боится брать малыша на руки, я боюсь тем более, а молодая мама и дедуля смеются с нас и тискают этот комок счастья. Медсестра устраивает нам четверым лекцию обо всём, что как где и почему, ещё и зачем. Голова пухнет. В пятницу у нас выписка. М-да, у нас, потому что мы процентов восемьдесят времени торчит здесь. Голова пухнет, но это не кажется чем-то пугающим. По крайней мере пока, пока рядом легион врачей и всегда есть те, кто придут и подскажут. Выписка, и едва мы выходим из здания как нас окружает толпа. Ну ладно, не огромная, но весьма разношорстая компания, здесь и Страховы, и Генка со свой, Алекс с Владом, Паха с Деном… ещё пара человек, которых я, вроде как, только визуально знаю. Всё такие радостные, но никто не орёт, никто не хочет эту маленькую сирену будить. Мне неловко, Громова видно тоже никто не предупреждал, а Саня почти испуганная. Ну да, её компания как-бы не принимала по определённым причинам и т.д. относились просто на уровне знакомых максимум, а тут такое внимание вообще… В машину мы усаживаемся одну, а приезжая компания во второй лимузинчик, ахуенно конечно, ничего не скажешь. Едем к Громову-старшему, он теперь старший в квадрате. Здесь тоже всё слегка украшено, да и нянечка-помощница уже тут как тут. Санька отдаёт ей наше сокровище и выдыхает, падает прямо на пуфик-желейку и закрывает глаза. Ей бы, наверное, выспаться, а не вливаться в компанию, уж не сейчас точно. А спустя пару минут к ней подходит Женя и что-то шепчет, что-то, от чего Сашка краснеет огромными пятнами, но кивает. Громов что-то говорит отцу, после того как и к нему подлетает Жека, и мужчина кивает, затем Лёха тащится ко мне и утаскивает за собой. Опять лимузин, только в этом пиздецки мало места и дохуя пассажиров, помещаемся конечно, Катька у Генки на коленках, Паха у Дениса, Влад разваливается в половину на Алексе… куда мы едем я не догадываюсь, громов тоже мотает головой и выдаёт только одно — праздновать. Мы подъезжаем к какой-то вилле, огромной если не сказать здоровенной и вываливаемся потихоньку. Алекс что-то всё шепчет Громову и тот кивает с лёгкой улыбкой. Мне нравится как он с ними, с нами, меняется. Расслабляется и выдыхает. Мы проходим во двор. М-да, трехэтажная современная вилла довольно необычного вида. Архитектор был или под кайфом или… под кайфом. Огромные окна, несколько даже витражных, разных форм, стеклянные панели гармонируют в деревянными вставками, чёрные плиты почти отзеркаливают двор. К нам вылетает девушка и говорит, что всё готово, я слегка охереваю, что всё? И улыбается Алексу, тот кивает и мы проходим в дом. Стильно. Дорого. Необычно. Это всё, что я могу сказать. На кухне парочка молоденьких ребят что-то шинкуют, ставят в холодильник, духовку, наливают в графины. Одеты они мягко говоря — откровенно, что меня сразу начинает подбешивать, а Алекс внаглую улыбается. Он предлагает всем принять душ, а затем подняться на крышу, там бассейнчик, частично накрытая поляна и Винс, как услышал подьезжающий лимузин закинул первую партию мяса на гриль. Комнат много, и каждого, вернее каждую парочку, сопровождает миловидный парнишка. Я раздражаюсь, но не сильно. Парнишка действительно приятный, приличная аккуратная внешность, рубашка безрукавка, чёрный короткий галстук и серые, мягкие с виду, бриджи, что подчеркивают его задницу. Громов осматривает его, открыто пялится, а затем, поворачивая ко мне голову шепотом спрашивает: — Нравится? И я даже не знаю, что ответить. Просто Блять-блять-блять… Комнатка уютная, большой шкаф купе, круглый стеклянный кофейный столик у окна, на белом, ебать насколько, пушистом ковре и кровать. Большая да, но не огромная, с резным изголовьем и деревянной основой. Парнишка кивает на ванную комнату и поклонившись выходит. Ванная без пафоса, просто ванная по центру, душевая кабина, два умывальника, унитаз и писуар. Самое, так сказать, необходимое. Мы тащимся в душ, быстро смывая с себя и сегодняшний день, и нервы всех событий, и какое никакое желание. Отдрачиваем друг другу в той же кабинке, жёстко, быстро и жарко. Забираемся в ванну иминут десят просто наслаждаемся спокойствием. В последнее время его было недостаточно. А что начнётся, когда маменька с сыночкой приедут домой… Блять. Весело точно будет… в дверь стучат и я моментально отвечаю да, не задумываясь, что мы сейчас в весьма жарком положении. Дверь открывается и перед нами — Пашка! Пф… — Я подумал, что раз не вижу разврата, то именно я вас позову. Улыбается, словно представляет меня сейчас на коленях перед Громовым, или чего уж интереснее, сразу в коленно-локтевой. Почему бы и да, впрочем, у нас ещё целая ночь впереди. На крыше наши уже спокойно отдыхают. Тут бассейн, слегка меньше стандартного, уже накрытый стол с закусками, и запах жареного мяса. У нас тут шашлыки или барбекю? Кто может объяснить разницу. Алекс с владом сидят у бассейна и уже что-то пьют, Генка общается с парнишкой-прислугой, Денис у стола вместе с Пашей, мы тоже к столу. Спустя каких-то жалких минут десят-пятнадцать мясо перемещается на стол, а помощники, ого, чистят мангалку. Мы рассаживаемся и начинается. Поздравления нас таких охуительных с ребёнком, с рождением сына, с успешным так сказать проектом… беседы о том, что мы с Громовым пропустили на родных землях, обмен новостями и прочей ерундой. Вкусно, ахуенно вкусное мясо, прожаристое, сочное, а вместе с соусом вообще тает во рту. Бутеры с икрой ничем не удивляют, пара канапешек, салаты, овощи, фрукты, и новый заход мяса… и нам всё это сожрать? С удовольствием, конечно, но после всего этого будет не до горячего тела в постели… Из напитков, конечно, пара бутылок из шато Влада, парочка просто коллекционного, немного виски и мартини, Катьке тут и соки, и лимонад, и даже свежевыжатый фрешик принесенный кем-то из мальчиков зайчиков. Беседы обо всем и ни о чем, пара заплывов в бассейне. Ден с Алексом наперегонки, но одновременно приплывают, что бесит обоих. Слушаем музыку и каждый с кем-то о чем-то. Алекс рассказывает, что там сейчас у Громова на работе — все как мышки, да на носочках ходят. Говорит про один из своих новых проектов… Паша, кажется, кимарит лежа почти у Дениса на плече, Влад плавает и о чем-то беседует с официантом, взгляд Алекса периодически соскальзывает к ним и он потихоньку начинает закипать. Спустя часа три-четыре к нам присоединяются Страховы и Санька. У них, оказывается, была своя не менее приятная программа, что-то в духе спа, лёгкой косметологии и массажа. Саше здесь не очень уютно и я понимаю почему, понимаю и вспоминаю как в первый раз думал, что просто сдохну от перенапряжения, а здесь ведь иначе. Она вроде как лишняя, не совсем их темы, впрочем и я. Она вроде как не в ладах с Алексом, что означает огромный пиздец, да и Паша ей не раз, не хочу думать, что он ревнует моего Лешего, вместе с Деном. Не влилась в компанию или её не впустили, все ведь знают, что у них с Громовым было. Явно не радужно и полюбовно, раз она была подобием моей замены. Кажется атмосфера должна быть жуткой, но Паха начинает спрашивать про мелкого, к нему присоединяется Катя и Страховы. Влад о чем-то умничает… легче. Спрашивают про имя и тогда новоиспечённые родители переводят взгляд на меня. Демиан… звучит достаточно по-американски, разве нет? Хотя это вроде исконно славянское имя Демьян, сейчас не вспомню, что оно там значит, но почему-то засело в мыслях, показалось настолько правильным и подходящим. Влад улыбается глядя на Алекса, а тот выдаёт, что я с°американничал собственное имя, и смеётся уже вся компания, а мне слегка неловко. Я ведь говорил, что фантазия у меня играет слишком необычно или странно, я предупреждал! Вкусно. Вкусно, потому что шикарная еда в не менее шикарной компании, здесь всё индивиды с приветом, пусть и в разной степени, но сходятся как одно странное целое. Вкусно, облизывать пальцы от соуса и видеть как загорается громов, видеть как понимающе зырит Алекс и хмыкает Ден. Вкусно, наслаждаться запахом любимого цитруса и пить мохито, сделанный парнишкой-барменом. Вкусно видеть как Алекс кормит Влада с рук, а Страховы наперегонки чистят печёный картофель… Генка встаёт первым, а за ним вся процессия тащится в дом, а нас просят ждать. Мы втроем слегонца в ахуе, но алкоголь солодит кровь. Они возвращаются с пакетами и коробками и начинают нас одаривать. Вот теперь пиздец как неловко. Там и рации электроняня, и полотенца какие-то для мелкого, развивающие игрушки и пиздец какие-то фигли-мигли, в которых я нихуя не шарю, а научиться придется. Громову вручают какой-то набор для виски и виски тоже, шикарные и видно дорогие запонки, хотя он их носит очень редко, и парочку конвертов, там очевидно бабосики. Санька получает купон или карту, как там это называется, на спа и массаж на целый год, чтобы иногда отдыхать от мелкого, какую-то лабуду для приготовления полезной пищи, от Алекса с Владом — серёжки с бриллиантами, к ним аккуратный кулон на тоненькой цепочке и браслет одним комплектом. Катя с Генкой дарят аккуратные часики… Я вижу, что Саша в шоке, она выпадает то ли в осадок, то ли в ахуй, не ожидавшая вообще ничего, счастливая просто от того, что её позвали сюда, тусить в этом круге. И я за неё радуюсь. Мы всё здесь одна огромная семья, с тараканами, конечно, но так же веселее. Я догадался, что подарки будут и мне, судя по парочке оставшихся, но я ведь вроде не участник этого кипиша с мелким, чтобы появился новый человечек достаточно и двух, но всё-равно приятно. Ну от Влада две бутылочки моего любимого из их коллекции, от Алекса клубная карта во ВСЕ клубы с приличной тридцати процентной скидкой… тоже часы, тоже запонки, опа — и зажим для галстука — пусть и не люблю эту удавку, от Страховых тоже карта в салон, они шутят, что и для Лешего в его пакете, чтобы бизнесмены и следили за собой и отдыхали вкусно. От Дена и Пахи, бля, коробка со смазкой, разных вкусов и видов, на разных основах и для разных эффектов и коробка с презиками — ебать шутники, конечно, я наверное покрываюсь алым на только на скулах и шеках, а и шее, и груди и даже заднице! Алекс присвистывает глядя на смазку, а вот презики его не сильно впечатляют, видите-ли какими бы тонкими они ни были, это всё не то, хотя, если ребристые или ещё что, что вполне вкусно. Тянет свою лапу в коробку со змазками, шарится там и достаёт себе парочку. — Ну а что? Я тут всё организовал и придумал, мне положены отступные! Смеёмся все. Вкусно. Конечно, нажираться не хочется, но большую часть всего разного успеваю попровать. Бассейн манит прохладой и спокойствием, да и день, неделя была, мягко говоря на стрессе. Вот сегодня и расслабляет. Расходимся по комнатам уже за полночь. Помощники-официанты помогают и прибраться немного и разойтись, а то вряд-ли бы Паша дотащил своего медведя до спальни целым и без приключений. Алекс тоже тащит одного из парней в их с Владом комнату, Влад, очевидно, не рад. Мы с Лёхой успеваем принять душ и завалиться в постель, когда к нам стучат. Входит тот же парнишка, что показывал нам эту комнату и спрашивает нужно ли нам что-то ещё. У меня в голове проносится, что от него точно ничего, а Громов кивает, массажа он хочет. Меня можно сказать по ощущениям в окно, когда этот милый конечно, но явно лишний в нашей кровати парень начинает делать массаж моему мужчине. Хочется сорваться на ревность, но Громов переплетает пальцы своей лапы со мной и улыбается. Кивает этому массажисту и на меня, говоря, что и я пиздец как устал и меня тоже нужно размять. Мне, блять, хочется наорать на Громова, устроить ему массаж подушками или чем-то тяжелее, но он подтягивает мою ладошку к себе и засыпает. Блять. Ну ладно, и не такое бывает. Утро… оно всегда беспощадно. Особенно после попойки, особенно после вечера в компании Громова, назвать их нашей компанией всё ещё не поднимается язык, хотя ребята меня во многом и выручить уже успели. Алекс любит посидеть на тему как бы Громова и где меня с удовольствием… вообще, да, утро — оно НЕ доброе. Внизу слышу работу кофеварки и запах чего-то мучного и вкусного. Джек, кажется, оборачивается и кивает, явно удивляется чего меня так рано подняло спрашивает чего бы мне хотелось на короткий завтрак. Из вариантов овсянка с фруктами и овощами, йогурт с теми же фруктами, яичница с овощами и беконом, салат с гренками или круасаны, что вот-вот будут готовы. Офигиваю слегка от изобилия вариантов и соглашаюсь на йогурт и круасаны с, конечно, кофе. Спрашиваю есть ли на первом этаже ванная и меня быстро провожают. Душ с утра помогает взбодриться, душ с утра помогает проснуться организму, медленная тягучая дрочка помогает взбодрить мысли, а растягивание себя любимого пальцами, готовит к более чем интересному провождению времени. Перекусываю быстро — все безумной вкусно, йогурт с фруктами нежно-нежно щекочет проснувщийся желудок, а хрустящие масляные круасаны заставляют кайфовать. Хочу взять завтрак и Громову, от меня он такой вкусноты вряд-ли когда-то дождётся, а вот сегодня… парнишка быстро меня понимает и спрашивает что кидать на поднос. Получается как по мне весьма романтично. Пара круасанов, персиковый джем, горсть винограда, чищеный и порезанный апельсин, кубики ананаса и маленькая порция салата с гренками. Довершает картину идеальный вкусный кофе. Тащусь обратно в комнату и ставлю всё на столик, всё кроме кофе, который я беру с собой, чтобы разбудить своего мужчину. Да, рецепторы моментально улывливают его аромат и глаза Громова открываются, он фокусирует взгляд на мне затем на чашке. Потягивается. Господи, как же сладко он потягивается. Вкусно, так бы и сожрал на второй завтрак, но всё чуть позже, хочу чтобы и он был сыт перед тем как мы утолим другой голод. Он пьёт кофе, а я ставлю поднос на постель. Наблюдать за Громовым слишком… просто слишком. Он весь такой — ТАКОЙ! Даже когда просто ест, когда листья салата и овощи исчезают в его ахуенном рту, когда гренки, а затем и круасаны хрустят — это мелодия чистого кайфа, слышать как он сглатывает йогурт и макает в него ещё один круасан. А когда протягивает его мне, то единственный вариант это согласиться, откусить и приластиться ближе к Громову. Виноград я скармливаю ему сам, по одной ягодке опуская ему в рот, не забывая коснуться подушечками пальцев его губ. А затем последний штрих — кубики ананасов, они такие сочные и сладко-терпкие, что мы целуемся. Как это произошло просто не знаю, просто поднос падает на пол, а я — на Громова. Он целует меня жадно, голодно и я его понимаю, отвечаю так же властно и сильно, но мы скатываемся в лёгкую нежность. — С чего такой романти’к? И почему ты позавтракал раньше? — Ну… — Не могу не улыбаться. — У меня были ещё дела. А Джеки как раз был на кухне. Целую подбородок, перетекая на шею, ключицы, левое плечо, вновь ключицы. Впитываю его запах, не тот чистый отмытый и едва ощущаемый после душа, а чистый, который настоящий, с тонкой примесью мужественности, терпкостью ноток пота и его самого, ядовито цитрусового. — Душ, зая, душ… — Нет, — шепчу ему в ключицы, проводя между ними языком, — хочу тебя так. Я в душе был… — Был, значит. — Мгнозначительная интонация. — Был. И что же ты там делал? — чувствую как тело подо мной просыпается в самых желанных смыслах. — Мылся. Готовился. — Шепчу едва дыша, ощущая его горячую ладонь на пояснице. — К чему? — Опробовать пару подарков… Меняемся местами стремительно. С меня стягивают майку и теперь самого обцеловуют и вылизывают. Ласкают шею, ключицы плечи. Щекочат кожу, влажность облизывают соски. Безумно хорошо. Неописуемо правильно. Мы словно подключаемся друг к другу мгновенно, незамедлитильная реакция. Взрывается каждая клеточка и её заменяет новая, не моя или его, — наша. Общая. Состоящая из нас обоих, нашего желания, силы, удовольствия и упоения. Под его взглядом что-то переворачивалось и откликалось внутри; покалывало, вынуждая балансировать на грани нарастающего желания отдаться и острого, бессознательного страха сблизиться настолько, что потерять над собой контроль. Дышать трудно от того, что трахеи забивает его запах, Господи, ядовитый цитрус убывающий всё на своём пути. Ощущать ладони, даже не ладони, а раскалённые огненным металом чувства, что проходят сквозь тела. Просто скончаться от того, насколько его всегда мало, насколько нужно больше, сильнее, глубже. И он это знает. Но сдерживается, сдерживается, накаляя пространство вокруг. Напряжение волнами расходится от него, так что, кажется, воздух в комнате вибрирует. Становится и тягучим и резким, начинает искрить, а он всё тянет, тянет и тянет. И когда я уже готов молить, искусанными губами просить пощады — он входит. Одним уверенным толчком, плавно ведя бёдрами и напирая. И начинает трахать, без излишней тягучей нежности и сладости, без мягкий движений его идеальных рук, без поцелуев, просто трахает. Трахает уверенно и сильны, быстрыми толчками, иногда размашисто вбиваясь и кусая за загривок. Трахает до блядских иск перед моими глазами, до судорожной дрожи всех конечностей, до сорваного голоса и мерзкого хрипа. Вбивается уверенно и чётко, не мучая меня бешеной скоростью или глубокими убивающими толчками, трахает как любит сам, чётко словно гоняемый поршень, который не остановить пока не кончится запал. Втрахивает меня в постель, что успела впитать и смешать наши запахи… Замедляется немного, отдирая меня от прилипшей ко мне подушки, позволяет отдыхаться, вернуться к подобию реальности в которой нужен воздух и опять… снова и снова… и снова и снова… Я умираю и воскресаю, а он… Мой Лёха, Лёша, Леший, Алексей… в его имени… А — олицетворение начала, стремление к духовному и физическому равновесию. Которое исчезает при каждом нашем контакте кожа к коже… Л — способность тонко чувствовать красоту, поиск своего предназначения в жизни. И его красота и предназначение это я! Я и только Я! Е — желание самоутвердиться, обменяться идеями. Самоутвердиться… вколачивая меня в любую горизонтальную или вертикальную поверхность. Стоны. Я задыхаюсь в собственных стонах, но нахожусь не здесь. Где-то в семейном пространстве, в близости которого я и здесь и там и нигде одновременно. К — большая сила духа, выносливость, способность хранить тайны. Да… выносливость, выносливость для того чтобы выносить мне мозг, выедать его ложечкой и выдерживать мои ответные нападки, выносливость чтобы… С — материальная обеспеченность, власть, здравый смысл. Тут уж все как и есть. Власть, он упивается властью надо мной, над моей душой и моим телом, над моим, которое уже принадлежит ему, сердцем. Здравый смысл, наверняка означающий что-то о том, что в публичных местам трахать аккуратно… Й — добродушие, миролюбие, мягкость, романтичность, духовность. Да, да, да, и ещё раз да! Он такой мягкий, когда позволяет мне всё и даже больше, романтичный, пусть это и смущает его порой, а духовности то сколько. Не каждому хватит духа отсасывать в церкви, прости Господи… Да, он втрахивает меня в мягкую перину, выгибая во все возможные позы, а меня уносит. Ментально, куда-то туда, где я всё-равно с ним, всё-равно думаю о нем и чувствую его. Расскладываю его имя на глупые кусочки и вылетаю в них свои мысли о нем, свои чувства и желания. Это глупо, это психоз, это ненормально, но я настолько в ней, насколько только возможно представить. В ней импульсивность и бурный темперамент, которые я испытывал на собственной шкуре и не раз, побуждает у чему-то безумному или вынуждая ревно… — Блять, — рычит и кусает загривок, — ты опять отьехал в далёкие дали? Едва выговаривает слова, сжимая меня словно мягкую игрушку в полный рост, целуя спину и переходя на нежность, а я всё ещё не могу вернуться в себя. Тело и моё и не моё вовсе. Такое горячее и мокрое, липко на простыни и я стараюсь сфокцсироваться на голосе, самом родном из всех… — Мне кажется я вытрахиваю из тебя душу, во всех, блять, смыслах. Страшно. Страшно, словно это действительно так, но разве не плевать? В тело возвращается какая ни какая чувствительность и теперь хочется сдохнуть. Болит всё, начиная с кончиков волос заканчивая пальцами на ногах, сердце бьётся где-то в горле, а виски пульсируют словно басы. Хорошо… В ванной мы где-то спустя полчаса ещё через час уже спускаемся, пытаемся, вниз. Лечь бы сейчас на водичку в бассейне и расслабиться. Чувствую себя отлично вытраханым, но как же это больно, когда сознание в сознании это конечно кайф, но боли не преуменьшает. Пусть и так, но это единственная крепатура, которую я обожаю… Когда на часах уже ближе к двум всё успевают выползти к завтрако-обеду и похмелиться. Всегда удивляет, как ребятам удаётся выглядеть так, словно они не выжрали ночью дохуя алкоголя. Из всей компании я, Паха и Влад весьма выделяемся, а парни выглядят котами объевшимися сметаны. Ахуенно, как бы. Завтрак вполне спокойный, обсуждаем уже что да какие планы на ближайшее время, а Алекс не может не сдержаться. — У вас план учиться менять распашонки. — Спать по два-три часа. — Выслушивать крик и ор мелкого. — Страдаааааать! — Делает смешное, но типо страшное лицо. — Завидуешь? — подаёт голос Паша. — Нет, просто представляю, но и всем нам часть этих обязанностей перепадет как вы в Украину вернётесь. — М-да… Всем будет весело, особенно если характер у малого будет в папочку. — смеётся Генка. — Тогда нам всем пизда, ребятки. — поддерживает Влад. И мы все вместе начинаем смеяться. М-да, за новую страницу наших жизней и за одну совсем новенькую жизнь, — Улыбается Громов. М-да, в который раз думаю, что это всё только начало.