праздные руки

      На самом деле это печальное место.       В квартире почти нет мебели, почему-то всегда холодно. Стены голые и выкрашены в уродливый грязно-белый цвет, создавая впечатление, что внутри кто-то годами курил сигареты. Потрескавшиеся кафельные полы и скрипучие двери, холодильник, который гудит слишком громко и слишком долго, плита только с двумя рабочими конфорками.       Жалко, смешно.       И все же, несмотря на её недостатки, этого достаточно.       В нескольких кварталах отсюда есть рынок, и пожилая леди, которая владеет им, та, которая всегда тепло улыбается, когда Гоуст входит, ничего не говорит о том, что он прячет свое лицо под маской, а голову — под капюшоном. Дальше по улице есть парк, тот, в котором есть несколько деревьев и зеленая трава, готовые участки вспаханной земли, ожидающие посадки цветов, деревянные скамейки с мемориальными досками и облупившейся от использования краской. Здесь есть большие окна, расположенные просто идеально там, где светит солнце, когда оно опускается за горизонт с наступлением темноты, а длинные тени, отбрасываемые вдоль стен, успокаивают.       Здесь есть настоящая кровать с настоящими одеялами; ванная комната с душем и ванной, с кажущимся бесконечным запасом горячей воды; шкафы, уже заполненные едой, тарелками и кастрюлями, бутылка приличного ликера, спрятанная за лотком для кубиков льда в морозилке, пушистые полотенца, которые окружают влажные тела теплом, так замечательно.       Квартиры достаточно, и еды достаточно, и одеял, и постельного белья, и полотенец, и алкоголя, и кружек, и занавесок достаточно.       И Гоуст знает, что этого достаточно, даже без поверхностных предметов, чтобы вместе населять пространство.       Он благодарен за то, что находится здесь, учитывая, что не он один пострадал. Но Роуч делает его мягким, и, по-видимому, даже капитан МакТавиш заметил это, учитывая, что он подписал просьбу Гоуста об отпуске, даже не взглянув на него. Он не позволил бы Роучу гнить в этих четырех стенах в одиночестве — он узнал о ранах этого человека, сломанном запястье и царапине от пули, и немедленно принял решение.       Было легко убедить Роуча взять отпуск по болезни за пределами базы. Все, что он дал, — это обещание присоединиться к нему, ухаживать за ним до выздоровления, использовать их время наедине, когда никому не нужно будет красться из комнаты в комнату в компании луны и звезд.       Они оказались здесь той ночью, и хрустящие простыни на кровати, застеленные по военным стандартам с резкими складками и туго заправлены, теперь были грязными и разоренными, пахли ими двоими и ничем больше. Гоуст не осознавал, насколько сильно к нему прилип запах крови, пороха и бензина, пока ему не разрешили принять душ дольше пяти минут.       Место выглядит обжитым, а теперь — любимым, и Гоуст замечает это особенно, когда он прислоняется плечом к дверному косяку на кухню, с нежной заботой наблюдая, как Роуч придерживает правый бок, держа левую руку поднятой.       Кружки выстроились в ряд на стойке у раковины, а две кастрюли стоят друг на друге на плите. Одна из трех лампочек на кухне перегорела, на полу крошки. К холодильнику приколот мятый рисунок, который Роуч всегда носит с собой, карандашные линии, сделанные его слишком юной сестрой, изображающие их двоих, держащихся за руки под улыбающимся солнцем.       В стене висит электрический чайник, подключенный к розетке, перед ним стоят еще две кружки с аккуратно обернутыми вокруг ручек чайными пакетиками. Маленькая баночка сахара с крошечной ложечкой, пакет молока с еще закрытым носиком. Пол скрипит, когда Гоуст переминается с ноги на ногу.       Роуч подпрыгивает, тянется к оружию, которого нет. Но его лицо смягчается, плечи опускаются, дыхание выравнивается, когда он понимает, кто это. — Ты напугал меня, — шепчет он мягким голосом на фоне жужжания чайника. Без маски, без шлема — он весь на виду, и Гоуст никогда не почувствует себя не в своей тарелке, увидев те его части, которые недоступны другим: высокие скулы и тонкие губы, пристальный взгляд и жесткие брови, военная стандартная стрижка, которая начала отрастать, медный цвет пуха делает его голову горящей. На его щеках шрамы, родинка сбоку на носу.       Гоуст поднимает руки в притворной капитуляции, показывая Роучу, что у него нет оружия и он не представляет угрозы. — Нервничаешь, сержант? — В его голосе слышится поддразнивание, за интонацией скрывается смех, — он стал мягким, послушным, домашним. Он обнаруживает, что не возражает.       Все, что делает Роуч, это закатывает глаза, бросая на Гоуста раздраженный взгляд.       Издав смешок через нос, Гоуст отталкивается от дверного косяка и полностью входит в кухню. Он чувствует холод плиточного пола сквозь носки, благодарен за то, что его джоггеры и водолазка с длинными рукавами полностью закрывают его; мысль о чашке теплого чая согревает его изнутри, манит.       Вода закипела, чайник сам выключается с приглушенным щелчком.       Он пересекает кухню в два-три шага, встает позади Роуча и кладет обе руки ему на бедра, положив подбородок на плечо. Гоуст наблюдает, как мужчина заботливо заваривает им чай. Вода разливается по кружкам, чайные пакетики всплывают наверх; твердая рука хватает маленькую ложечку, крупинки сахара насыпаются горкой, высыпаются в воду, перемешиваются.       Роуч тянется к коробке с молоком, обхватывает ее здоровой рукой и пытается открыть носик, удерживая в вертикальном положении. Но гипс на его запястье оказывается помехой, Гоуст может сказать, что он быстро впадает в отчаяние.       Губы оставляют нежный поцелуй на нижней стороне его подбородка, Гоуст протягивает руку, берет коробку и плавным движением открывает носик. Он возвращает руки на бедра, снова целует.       Рука слегка дрожит, Роуч молча берет коробку и наливает, — много в кружку Гоуста, немного в свою. Носик вставляется обратно.       Гоуст все еще чувствует напряжение в теле, которое он держит, практически чувствует запах разочарования, горький на фоне земляного чая. Итак, он скользит правой рукой вверх, по крепкой талии и подтянутому животу, кладет ее на толстую повязку, которую он чувствует через рубашку Роуча, как она прикрывает его грудную клетку сбоку. — Сильно болит сегодня, Жучок? — Спрашивает он, сохраняя легкое прикосновение. — Все прекрасно.       Он хмурится. Другой рукой Гоуст придерживает сломанное запястье Роуча, гипс царапает спасательный круг, украшающий его ладонь. — Как больно? — Снова пытается он.       Вздох. Роуч прислоняется спиной к груди Гоуста, глубоко дышит, оценивает боль в его конечностях и ярость в его ранах. — Не так плохо, как в прошлый раз, — признает он, имея в виду несколько дней назад, когда он переутомился, слишком сильно надавил на сросшуюся кость и растянул бок настолько, что боялся, что швы лопнут. — Хотя все еще болит. — Он произносит это так, потому что знает: Роуч не воспримет это как вопрос, у него не будет никакой возможности солгать.       Перед ними обоими жидкость в кружках закручивается; поднимается пар, запах подслащивается сахаром и молоком. Правая рука Роуча сжимает край стойки, а его грудь движется в такт ровному дыханию. Они замолкают.       Гоуст наклоняется ближе, поворачивает голову, целует вдоль шрамов, вырезанных на щеке Роуча — любезность тупого лезвия и ревнивых пальцев, поведал ему Роуч, приписывая эти раны когда-то до времен своей вербовки. Он знает, что человек боится своих шрамов, своей истории — Гоуст слишком хорошо знает это чувство; всякий раз, когда Роуч снимает свою маску, в которой он был в безопасности их квартиры, Гоуст обязательно уделяет им особое внимание, целует их. Он надеется однажды сменить связанные с ними чувства с плохих на хорошие.       От прикосновения его губ Роуч смягчается, тает на груди и руках Гоуста. Он запрокидывает подбородок назад, закрывает глаза. Рука, которая держалась за стойку, разжимается, накрывает ту, что на его грудной клетке.       Они стоят так слишком долго, но недостаточно. Время, кажется, замедляется всякий раз, когда Гоуст держит Роуча в руках, и он благодарен за это. Все это время Гоуст продолжает целовать щеки Роуча, шрамы одинаковые с обеих сторон; они тянутся неровными линиями от уголков его рта до скулы, изогнутые, чтобы выглядеть как улыбка. Он бы все отдал, чтобы узнать имя ублюдка, который вырезал на коже этого человека, и хотел бы отомстить.       Но Роуч держит личность в секрете, скрывает причину, по которой это произошло в первую очередь. Гоуст не лезет не в свое дело — он никогда этого не делает. Все, что он делает, так это любит его, целиком и безраздельно, он любит его. — Чай остынет, — бормочет Роуч. Он все еще расслаблен в объятиях Гоуста, все еще растворен в нем с закрытыми глазами и запрокинутой головой. — Насколько ты привязан к идее заполучить эту кружку? — Это последние два чайных пакетика.       Гоуст закатывает глаза. — Гребаный ад. — Последний поцелуй в каждую щеку, нежное похлопывание по толстой повязке, а затем обе его руки полностью опускаются. Он дает Роучу секунду, две, чтобы выпрямиться, прежде чем сделать небольшой шаг назад.       Поворачиваясь, Роуч вдавливает копчик в стойку. Он хватает одну из кружек здоровой рукой и передает Гоусту, который с благодарностью принимает ее. Роуч берет свою кружку, слегка прижимает к груди гипсовое запястье, делает глоток.       Подражая, Гоуст наслаждается теплом, просачивающимся в его ладонь. Его губы касаются края, он наклоняется; чай не слишком сладкий, сливочный, как он предпочитает. Роучу не потребовалось много времени, чтобы усвоить его привычки.       Роуч улыбается ему. — Надо было сходить в магазины, а, Саймон? — Насколько я помню, — размышляет Гоуст, разглядывая мужчину поверх своей кружки, — кто-то хотел остаться в постели. — Мог бы пойти и без меня. — И оставить тебя совсем одного?       Возможно, это было не то, что нужно было сказать, возможно, он сказал это не тем тоном; лицо Роуча вытягивается, слегка, но заметно. Углы его губ приподнимаются, брови хмурятся, на лбу появляются морщинки. Он выдыхает глубоко, ровно, через нос. — Эй, — пытается Гоуст, перекладывая кружку из одной руки в другую, чтобы правой дотянуться до Роуча, — Жучок, что случилось?       Переминаясь с ноги на ногу, поправляя то, как он прислоняется к стойке. Не сводя глаз с пара, поднимающегося из его кружки, постукивая пальцами по груди. Роуч медленно моргает. — Роуч?       Когда он улыбается руке Гоуста на своей руке, это не доходит до его глаз. — Это пустяки.       Но он бросает взгляд на затвердевший гипс на своем запястье, и внезапно Гоуст понимает это. — Я не имел в виду—       Роуч перебивает его. — Я знаю. Я просто... — Вздох. — Я знаю.       Это щекотливая тема, травмы Роуча, что он может и чего не может делать, пока выздоравливает. С тех пор, как он встретил его, Гоуст знал, что Роуч относится к тому типу людей, которые опускают голову и работают; перерывы были редкими, сон беспокойным. Преследуют ли его ужасы прошлого, и он заглушает их своей работой, или он хочет сосредоточиться на текущей задаче, чтобы не думать о мрачном будущем, Гоуст знает это слишком хорошо. Он распознает рабочие привычки, знаком с их присутствием в себе.       Он плохо справляется с травмами, особенно с теми, которые выводят его из строя — сломанное запястье, из-за которого он не может держать карандаш и с трудом завязывает шнурки, глубокая ссадина от пули на ребрах со швами, которые могут лопнуть, если он неправильно снимет рубашку. Роуч не любит сидеть на месте, не любит, когда его жалеют другие.       И Гоуст никогда бы не пожалел его, но он видит, как Роуч борется с мыслью о том, что о нем заботятся. Простые вещи, такие как выдавливание Гоустом зубной пасты на щетину его зубной щетки для него или приготовление ужина, заставляют Роуча замкнуться в себе.       Гоуст научился не комментировать это, делать эти вещи так, как будто он намеревался делать их сам — для себя — в первую очередь. Но он, должно быть, не дал понять, что пошутил, и теперь Роуч считает себя обузой, кем-то, кто нуждается в няньке.       Теплый чай кружится у него на языке, когда он позволяет тишине продержаться еще одну, две, три секунды.       Холодный воздух все еще удерживает их между четырьмя стенами и потрескавшимися полами, и все пространство кажется замкнутым. Снаружи с одной из соседних подъездных дорожек выезжает машина и с хрустом проезжает по гравию, прилипшему к обочине. Холодильник гудит. — Мы сходим по магазинам позже, да? — наконец-то заговорил Гоуст.       В его голосе есть уязвимость, которую Гоуст не совсем понимает. — Когда ты уезжаешь? Он моргает. — За... За пакетиками с чаем?       Роуч пристально смотрит на него. — Тебе не обязательно идти со мной. Я не имел в виду— — Это не из—за...! — Роуч перебивает его. — Забудь о чае, ладно? — Тогда поговори со мной, Жучок. О чем это все?       Он поставил кружку позади себя. Роуч хмурится, смотрит вниз на свои ноги в носках. — То, что ты здесь, это здорово, не пойми меня неправильно. Но, я просто… Когда ты уезжаешь?       И тут его осеняет. — Роуч, это не… Я не вернусь без тебя. — Гоуст.       Он ставит свою кружку рядом с кружкой Роуча на стойку, и тянет, чтобы схватиться за его неповрежденную руку. — Я серьезно. Я здесь не для того, чтобы нянчиться с тобой.       На мгновение становится тихо, слишком долго. — Тогда почему ты здесь?       Гоуст делает паузу. На ум приходит множество причин — он здесь, чтобы помочь Роучу, пока тот выздоравливает; он отчаянно нуждался в отдыхе от Оперативной группы 141 и армии как таковой; его собственные мышцы устали и слабы, и ему нужно время на восстановление. Есть множество причин, больше, чем он может сосчитать, и больше, чем он хочет рассмотреть. Но в глубине души он знает, что в конечном счете подтолкнуло его положить просьбу об отпуске на исцарапанную поверхность стола капитана МакТавиша.       Его слова тяжело повисают в неподвижном воздухе. — Потому что ты здесь. — Я не уверен, что понимаю.       Он делает маленький шаг вперед, кладет здоровую руку Роуча себе на бедро, хватает его за плечи. Гоуст слегка приподнимает его подбородок и целует в лоб. — Куда ты, туда и я. — Тебе не нужно— — Я знаю, — соглашается Гоуст. Он скользит руками вверх, по бокам шеи, кладет их на обе щеки. Большими пальцами осторожно надавливает на кожу под его глазами. — Но я хочу.       Если бы он был более храбрым человеком, если бы он был более открытым, готовым и бесстыдным, если бы он был невосприимчив к стеснению в груди и нервозности в животе, — Гоуст подумал бы о том, что он любит Роуча по-настоящему и глубоко. Но это не так, не совсем, поэтому он просто держит лицо Роуча и осторожно улыбается ему.       И Роуч нуждается в утешении, Гоуст это знает. — И ты не хотел оставлять меня одного раньше, потому что...? — Потому что я эгоистичен.       Дразняще, насмешливо. — О, правда? Он кивает.       Роуч толкает, его собственная улыбка теперь растягивает его губы. Гоуст думает, что он выглядит красиво. — И так? — Я хочу, — размышляет Гоуст, медленно сокращая расстояние между ними. Он стоит так, что их груди на расстоянии волоска друг от друга, при каждом вдохе они соприкасаются. — Я хочу проводить с тобой каждую секунду, которую могу.       Его улыбка превращается в ухмылку, и он плохо скрывает, как его взгляд перемещается от глаз Гоуста вниз к его губам и обратно. — Да?       Гоуст напевает. — А что бы ты сделал, если бы отлучился, скажем, на двадцать минут, чтобы пройтись по магазинам? — И оставил тебя здесь? — М-м-м.       Одна из его рук обвивается вокруг, и пушок волос Роуча щекочет его ладонь. Он держит его за затылок — защищающе, собственнически. — Я бы сказал тебе, как сильно я скучал по тебе, как только вернулся.       Растворяясь в его прикосновении, Роуч сжимает бедро Гоуста и отводит свое загипсованное запястье в сторону от их тел. — Как бы ты это сделал? — Хочешь, я тебе покажу?       Хриплый голос, то, как трепещут его веки и подрагивает кадык, когда он сглатывает, — это сводит Гоуста с ума. — Пожалуйста, Саймон, — сказал он, и Гоуст клянется сделать все, о чем он попросит. — Да, сэр.       Каждый раз, когда он произносит почетное обращение, реакция, которую он получает, вызывает у него головокружение. Роуч резко втягивает воздух, крепче сжимает бедро Гоуста. В одно мгновение воздух становится заряженным.       Гоуст движется медленно. Он осторожен, рассчитан в своих движениях, одержим желанием разрывать Роуча на части, кусочек за кусочком, смакуя его. — Сначала, — бормочет он, полностью сокращая расстояние между ними. — Я бы сказал «привет».       Роуч чувствует вкус чая и сигаретного дыма, когда Гоуст намеренно целует его. Методично, механично, вдохновенно. Каждое прикосновение их губ предназначено для того, чтобы соблазнить его и заставить жаждать большего.       Медленно, поначалу — легко. Один-единственный, простой поцелуй. Просто один, потом другой, потом еще один. Одна его рука остается на задней части шеи Роуча, в то время как другая блуждает, спускается по его лицу и дразнит переднюю часть горла, пальцы призрачно скользят по ключице. Гоуст просовывает руку между ними, чувствует удар, удар, удар своего сердца о ладонь.       Сердцебиение Роуча ровное, хотя он чувствует, как оно учащается, как только он проводит большим пальцем по мягкой коже за ухом. Роуч отстраняется. — Как долго длится этот «привет»?       Гоуст тихо посмеивается у его губ. — Займет больше времени, если ты не научишься терпению.       А затем их губы снова соединяются; еще больше поддразнивая, издевок, недостаточно, чтобы удовлетворить, но ровно столько, чтобы насытиться. Поцелуй, затем расставание. Еще, еще, еще. Он продолжает до тех пор, пока Роуч нетерпеливо не впитывается в его губы, пока Гоуст не почувствует его горечь.       Он начинает преследовать Гоуста каждый раз, когда тот отстраняется, опираясь на руку на его груди и дергая за бедро; на его лице улыбка, а глаза полуприкрыты. — Давай, лейтенант, — призывает Роуч, подтягивая их нижние половины вплотную и удерживая его на ногах. Для пущей убедительности он прижимает свои бедра к бедрам Гоуста. — Продолжай.       Еще один смех, еще один быстрый поцелуй, и Гоуст сдается — он всегда так делает. У Роуча есть способ получить то, что он хочет, и Гоуст обнаруживает, что становится все более уступчивым в его захвате одной рукой, под пристальным взглядом этих полуоткрытых глаз. — Такой нетерпеливый. — Он все еще дразнит, смеется над едва уловимым учащением сердцебиения Роуча, когда снова соединяет их губы, быстро проводит языком по их стыку.       Роуч только мычит, легко открывает рот. Блуждая, его рука проскальзывает под подол водолазки Гоуста, и холодные пальцы вдавливают татуированные отпечатки в теплую кожу.       Это прикосновение подстегивает Гоуста. Годы и годы, когда он прятался за маской и слоями, никого не пуская внутрь — он все еще чувствует, что изголодался по контакту, по любому виду прикосновения; он жаждет этого так же сильно, как надеется заставить Роуча желать его, и любой след, дразнение или щекотка заставят его сжаться в одно мгновение.       Гоуст лижет рот Роуча, за его зубами. Несмотря на его намерения вытащить это наружу, заставить Роуча ждать этого, его собственное возбуждение накапливается внизу живота смущающе быстро. Он обнаруживает, что сжимает шею Роуча сзади немного сильнее, поднимая руку вверх, чтобы погрузить пальцы под вырез его рубашки.       Рука на его животе движется вверх, к пупку и твердым мышцам живота. Рука Роуча поднимается все выше и выше, задирая водолазку Призрака. Он останавливается, когда его ладонь оказывается на грудине, пальцы растопырены и тянутся к соскам, воротнику. Мягкая ткань сжимается вокруг запястья Роуча.       Все это время Гоуст не переставал целовать мужчину, не шевелил руками; он растягивает вырез рубашки Роуча, но понимает, что ему все равно. Его пальцы щекочут волоски, но он обнаруживает, что и на это ему наплевать.       Бедра все еще горят, Гоуст может чувствовать возбуждение, пробегающее по телу Роуча, может чувствовать свое собственное. Давление кажется божественным, вызывающим эйфорию, и это еще раз напоминает ему о том, как мало прикосновений ему нужно, чтобы начать вращаться по спирали.       Роуч, должно быть, тоже это понимает, потому что он прижимается своим твердеющим, все еще одетым членом к члену Гоуста, улыбается в ответ на поцелуй. — Брось, ты, ублюдок, — настаивает он, забирая самую маленькую сумму. — Я думаю, мы уже сказали «привет». — Хм... — Гоуст воссоединяет их губы, облизывает нижнюю губу Роуча. — Точно? — Уже раз десять. — Еще несколько не повредят. — Гоуст. — И его голос звучит на грани отчаяния, его имя перемежается еще одним медленным покачиванием их бедер. В довершение всего Роуч поднимает здоровую руку и проводит большим пальцем по соску Гоуста, нажимая грубо и рассчитано.       Он вскрикивает, дергает бедрами, прикусывает нижнюю губу Роуча и тянет. Его рука вытаскивается из рубашки Роуча, и он тянет его за воротник. — Читер, — бормочет Гоуст.       Смех, легкий. Большим пальцем продолжая водить круги по чувствительному бутону, Роуч сопротивляется. — Тогда продолжай, лейтенант. Что дальше, после такого щедрого приветствия?       Искры удовольствия пробегают по нему, начинаются в груди и распространяются наружу, к голове и ушам, путешествуют по всей длине рук, спускаются к животу. Оно скапливается там, на стыке его бедер, и воспламеняет его душу.       Подыгрывая — в конце концов, это игра, которую он начал, — Гоуст отрывает свои губы от губ Роуча и немедленно атакует его в челюсть. Он целует вдоль линии кости, сохраняя устойчивый темп, медленно сводя их бедра вместе; вскоре он использует руку на задней части шеи, чтобы переместить голову Роуча для более легкого доступа.       Горячие поцелуи с открытым ртом остаются вдоль мягкой нижней части его челюсти, по всей шее и столбику горла. Слюна прилипает к коже Роуча, облегчая скольжение по ее губам.       Роуч мычит от этого ощущения, сам откидывает голову назад; обнажает шею. — Все еще «привет»?       Прижавшись к его кадыку, Гоуст бормочет: — Конечно, нет. Теперь я рассказываю тебе, о чем я думал, пока меня не было. — О, конечно. — Роуч резко втягивает воздух, когда Гоуст дразнит кожу зубами. Он проводит рукой по груди Гоуста, игнорируя то, как это раздвигает их тела. Все еще держа большой палец, Роуч обращает внимание на другой сосок Гоуста. Легкий смешок слетает с его губ при такой реакции. — Большой плохой Саймон Райли — такой чувствительный.       Гоуст чертовски близок к тому, чтобы заскулить, как от стимуляции, так и от правды, стоящей за его словами — он чувствителен, это то, что он позволяет видеть только Роучу; угольки, которые искрятся и загораются на его коже под умелыми пальцами, смущают, увлекают и вызывают зависимость, и он приподнимает бедра, когда Роуч начинает перекатывать и щипать его сосок между большим и указательным пальцами.       В отместку Гоуст облизывает полоску от основания горла Роуча до его яремной вены, осторожно прикусывает её зубами достаточно глубоко, чтобы оставить вмятины; язык скользит по отметинам. Он восстанавливает контроль, видит сквозь удовольствие, затуманивающее его мозг, достаточно долго, чтобы высосать еще одну метку на шее Роуча, убедиться, что это надолго.       Обе его руки двигаются с того места, где они находятся, скользят по плечам, ключицам, грудным мышцам и мягкой ткани рубашки. Гоуст ощупывает бока Роуча, помня о толстой повязке, защищающей его швы, и протягивает руку вокруг. Кухонная стойка упирается в копчик Роуча, и его руки находят пристанище на ней; ощупывая его задницу, Гоуст притягивает их обоих вплотную, зажимает руку Роуча между их грудями и заставляет его пальцы прекратить стимуляцию его сосков.       Все это время он продолжает оставлять любовные укусы на любой коже, до которой может дотянуться, прокладывая путь вниз к ключице. Мурашки бегут по обнаженной коже его груди и живота, контрастируя с теплом руки Роуча.       Предъявив права на все, что он может, на горло Роуча, шею, его воротник, Гоуст делает самый маленький шаг назад, увлекая Роуча за собой.       Освободившись от захвата стойки, Гоуст двигает руками и хватает Роуча за подол рубашки. Ткань приподнимается одним быстрым движением, и затем он исследует пространство кожи, лежащее перед ним, проводя длинными пальцами по выпуклостям позвоночника Роуча и ощупывая его стройные мышцы. Рубашка стягивается вокруг его запястий так же, как его собственная стягивается вокруг Роуча, он чувствует все бока и заднюю часть грудной клетки, вплоть до лопаток и там, где руки переходят в шею.       Делая еще один шаг вперед, Гоуст отрывает губы от засоса, который он сосал на ключице Роуча, и стягивает его рубашку через голову.       Он замедляется, обращает пристальное внимание на травмы мужчины. С рубашкой на плечах и голове, прижатой к бицепсам Роуча и растянутой шире, чем следовало, Гоуст воссоединяет их губы. — Осторожнее, любимый, — шепчет он ему в рот, обеими руками снимая комок ткани с рук Роуча. Сам он тоже осторожен — помнит о перевязке на боку, держит рубашку и руки подальше от нее; помнит о гипсе на запястье, сначала вытаскивает правую руку Роуча из рукава, затем обеими руками слишком широко натягивает рубашку на левую руку.       Сразу после того, как оскорбительный предмет одежды отбрасывается в сторону и с тихим звуком падает на пол, Роуч перекидывает левую руку через плечо Гоуста и хватает его за лицо правой рукой. Их губы соприкасаются, и Гоуст целуется так, словно Роуч умирает, и у него остаются последние капли кислорода, которые может предложить мир; его нижняя губа прикушена, облизана, а затем он пробует слюну прямо с языка Роуча.       Гоуст хватает Роуча за бедра, вдавливает большие пальцы в кожу прямо над поясом его штанов. Он делает один шаг, два, не прерывая поцелуя, пока толкает мужчину спиной к стойке. Сильное бедро проскальзывает между его бедрами, и он инстинктивно прижимается к нему.       Удовольствие мгновенное, всеобъемлющее, и он не может удержаться от слабого стона; Роуч проглатывает его, сильнее вдавливая бедро в теперь уже полностью твердый член Гоуста.       Продолжая вгрызаться в плоть бедра Роуча, Гоуст прерывает поцелуй и снова атакует его горло, прикусывая уже образовавшийся засос, погружая зубы в нежный пурпур и обещая углубить цвет. Всегда нежный, он снова целует ее, прежде чем стряхнуть с себя руки и наклонить голову, чтобы прикоснуться губами к коже, которая когда-то была скрыта. — Саймон, — выдыхает Роуч, как только губы соприкасаются с верхней частью его груди. Снова вытягивая левое запястье, его правая рука оказывается на макушке Гоуста — пальцы отдыхают, несмотря на желание зарыть их поглубже в его волосы.       Подстегнутый слабым поскуливанием, слышимым в голосе Роуча, Гоуст осуществляет свою месть; он, не теряя времени, целует один из сосков Роуча, а затем нежно берет его зубами. Он осторожен — всегда осторожен с Роучем, несмотря на его историю и подготовку, его смертоносные навыки и репутацию.       Как только эти тонкие пальцы начинают вцепляться в его волосы, Гоуст отпускает. Следуя той же схеме, он целует следы своих зубов, делая еще один шаг вперед, чтобы обвести языком сосок, просто чтобы услышать резкий вздох Роуча. Как только он решает, что уделил достаточно внимания этой стороне, он переходит к другой. Такое же лечение проводится с языком, зубами и губами.       Все это время Гоуст продолжает прижиматься бедрами к бедру между его ног. Но по мере того, как он продвигается все дальше и дальше вниз по груди Роуча, начинает целовать его ребра и грудину, спускаясь к животу и пупку, ему становится все труднее и труднее правильно поворачивать бедра, поддерживать то устойчивое давление, которое подпитывает огонь в его животе. Он кряхтит от разочарования, но никогда не перестает целовать кожу Роуча, никогда не перестает уделять ему то внимание, которого он заслуживает.       Наконец, он опускается слишком низко, ему приходится опуститься на колени на кухонный кафель. Холод проникает сквозь ткань его джоггеров, покусывает кожу и вызывает мурашки на руках. Однако он не позволяет этому остановить его. Во всяком случае, он позволяет этому подстегнуть себя, позволяет холоду немного отвлечь внимание от его болезненно твердого члена, натягивающего боксеры, джоггеры; его возбуждение проходит через него в быстром темпе, и ему требуется все, что в нем есть, чтобы держать руки на Роуче, не сжимать пальцы вокруг себя и трахнуть кулаком.       Но он хороший, несмотря на то, что ему даже не отдавали приказов. Он держит руки там, где они есть, сжимая бедра Роуча, дразня пальцами его пояс. Это для Роуча, он обращается с ним, поклоняется ему, как человек, отправленный в ад, каждое воскресенье складывает руки в церкви.       Рука на его голове остается там, даже когда он запускает пальцы под штаны Роуча, до первого сустава. Он проводит ими вдоль, начиная с бедер и позволяя обеим рукам встретиться посередине.       Гоуст поднимает руки вверх и вытягивает их ровно настолько, чтобы ухватиться за пуговицу на штанах Роуча, повозиться с ней слегка дрожащими пальцами и разочарованно выдохнуть, когда ему требуется одна, две, три попытки расстегнуть ее.       Над ним Роуч издает хриплый смешок, ерошит рукой его волосы и касается кончиком ноги в носке колена Гоуста. Когда Гоуст поднимает на него глаза, все еще держа руки на молнии, он бормочет: — Ты так хорош для меня.        Роуч не сказал, что Гоуст добр к нему, не хорош с ним. И хотя все это правда, хотя Гоуст относится к Роучу как к ценному имуществу, как к чему-то, что нужно беречь, хвастаться и о чем нужно заботиться, — это не то, что сказал Роуч. Он хорош для него. От этого кружится голова.       Это то, что он хочет исследовать, хочет погрузиться глубоко и жить внутри, но это разжигает страх в его животе и выпускает бабочек на свободу в груди. Он решает приберечь откровение на другой день.       Итак, он продолжает смотреть на Роуча снизу вверх, с тем, что, как он может только предположить, является глупой ухмылкой на его лице; растягивание его щек и изгиб губ кажутся чужими, он все еще привыкает к природе улыбки, но он обнаруживает, что Роуч заставляет его хотеть познакомиться с этим. — Продолжаем, лейтенант? — Спрашивает Роуч, и его голос слишком мягок для того, чтобы Гоуст стоял перед ним на коленях, держась пальцами за молнию и ожидая разрешения; слишком мягок для очевидной выпуклости его штанов и румянца на лице. Его рука убирает волосы, обхватывает щеку. Подушечка его большого пальца слегка надавливает на мягкую кожу под глазом.       Сначала он кивает, поворачивает голову, чтобы поцеловать ладонь Роуча. Прижимаясь к своей коже, к своему спасательному кругу, он бормочет: — Да, сэр.       Роуч мычит в знак подтверждения, медленно моргает. Держа руку там, где она находится на лице Гоуста, он двигает ногой, проводит носком по колену и вверх по бедру. Подушечка его стопы вдавливается в член Гоуста с достаточным давлением, чтобы заставить его задыхаться и заставить его бедра приподняться сами по себе. — Хорошо, — отвечает он, эта мягкость все еще присутствует. — Тогда давай.       И кто, задается вопросом Гоуст, он такой, чтобы заставлять Роуча ждать?       Сдерживая стон, который он чувствует на языке, Гоуст еще раз целует руку Роуча, прежде чем расстегнуть молнию. Она легко открывается, а затем он хватает его штаны и стягивает их вниз по бедрам и по изгибу задницы.       Нога, которая была прижата к нему, убрана, поднята в воздух, чтобы можно было снять одежду. Это повторяется с другой, и затем Гоуст зарывается лицом в промежность Роуча, прежде чем штаны полностью покидают его руки. Брошенные на пол вместе с его рубашкой, они оставлены, чтобы разобраться с ними позже.       Как изголодавшийся человек, Гоуст тычется носом в выпуклость боксеров Роуча, вдыхает его мускусный запах. Он проводит ртом по всей длине, тихонько посмеиваясь над влажностью, которую ощущает на своих губах; он целует там, губами вдоль головки, наслаждается тем, как все тело Роуча, кажется, напрягается, а его рука снова вцепляется в его волосы. — Бля, — шипит Роуч, Гоуст продолжает оставлять поцелуи с открытым ртом на его нижнем белье.       Гоуст может сказать, что он борется с желанием толкнуть бедра вперед, и это только подстегивает его еще больше. Он хочет, чтобы Роуч распался, развалился на части под его губами и языком, под его руками.       Снова он запускает пальцы под пояс боксеров Роуча, нащупывая резинку и одновременно утыкаясь носом в член. Он отстраняется, прижимает его к своей коже, пьянеет от вздоха и стона, которые раздаются над ним.       Он чувствует себя под кайфом, опьяненный ощущением и запахом Роуча, звуками, которые он издает, и рукой, медленно сжимающейся в его волосах с каждой секундой, которую Гоуст проводит, проводя языком по его боксерам. Мозг затуманен, глаза закрыты, член напрягается в его собственных штанах, он, наконец, отстраняется. — Ты хочешь его? — Спрашивает Роуч, и его голос горячий и тяжелый от вожделения. Подняв взгляд, Гоуст видит, что его зрачки расширились, а губы распухли от поцелуя. — Будешь хорошо обращаться со мной, Саймон?       И, о-о, если это не воспламенит его, то он не знает что.       Гоуст горячо кивает, с энтузиазмом двигая головой вверх-вниз, пока проглатывает слюну, скопившуюся у него во рту. Однако он держит руки там, где они есть, — прямо на бедрах Роуча, пальцы снова играют с поясом, но никогда не опускаются слишком далеко ниже.       Несмотря на пьянящее напряжение, душащее их обоих, Роуч улыбается ему сверху вниз, и это согревает Гоуста до глубины души. — Продолжай, — настаивает он, покачивая бедрами.       Разрешение получено, Гоуст, не теряя времени, стягивает нижнее белье. Он не ждет, пока Роуч выйдет из него — его рука уже сжимается вокруг основания его члена, в то время как его боксеры спадают вокруг лодыжек. Когда Роуч сбрасывает их с себя, Гоуст проводит рукой по стволу, сжимая пальцы в свободный кулак, и засовывает большой палец в уздечку, массируя мягкую и чувствительную кожу, пока рука Роуча не покидает его волосы, чтобы ухватиться за край стойки позади него. — Дерьмо, — выдыхает Роуч, его голос срывается на тихий стон. — О, боже.       Другой рукой он хватает Роуча за бедро и впивается пальцами в плоть, оставляя ногтями следы в виде полумесяца вдоль мышц.       Бусинки предэякулята блестят на головке члена Роуча, угрожая пролиться вниз по его стволу из-за того, как Гоуст держит его. И он воспринимает это как намек, наклоняясь вперед и высовывая язык, отводя руку, чтобы головка аккуратно легла посередине рта.       Он чувствует его вкус — соленый и мускусный, что-то совершенно от Роуча. Его чувства обостряются, все пережитое удесятеряется. Гоуст позволяет своим глазам закрыться, когда он смыкает губы вокруг Роуча, проводит языком снова и снова по щели, пока не чувствует, как бедра дрожат в его объятиях.       Эта рука так и не возвращается к его волосам, но Роуч перекидывает правую ногу через плечо Гоуста и сильно толкает его пяткой в поясницу. — Давай, большой мальчик. — Голос Роуча уже звучит надломлено, он зашел так далеко. Он слегка дрожит и низко грохочет в ушах Гоуста.       Итак, он делает, как ему говорят.       Все еще новичок в этом, он идет медленно. Гоуст экспериментально сосет, надежно обхватывает губами только головку члена Роуча, дальше не идет. Издав в ответ низкий стон, он делает это снова — сосет усерднее, обводит языком щель и проникает в нее, заглатывая еще больше предэякулята. — Пожалуйста, Саймон. — Мольба прерывается ударом его пятки и легким толчком бедер.       В коленях уже нарастает боль, которая соперничает с болью в штанах, член натягивает ткань и вытекает из кончика; он чувствует влажность, знает, что если бы он бросил все и сосредоточился на себе, он бы увидел, как кожа покраснела, граничит с фиолетовым; ему мучительно тяжело.       Но он не сводит своего внимания с Роуча, придерживается своей цели правильно обращаться с ним.       Гоуст осторожен со своими зубами, когда он берет все глубже Роуча, проходит примерно половину, прежде чем ему нужно оторваться и перевести дух. Он держит одну руку на бедре Роуча, прижимая его к стойке, в то время как другой поглаживает вверх-вниз его член, чтобы убедиться, что его партнер никогда не остается без какой-либо стимуляции. Сделав глоток воздуха, он вбирает его обратно в рот.       Поначалу это немного медленно — неопытность и оглушительное стремление сделать все идеально заставляют его немного нервничать, но Роуч не что иное, как ободряющий и полный энтузиазма, задыхающийся и постанывающий всякий раз, когда Гоуст поднимает голову вверх и опускает, чтобы ему было удобно брать.       Наконец, после нескольких минут медленных, уверенных, осторожных движений, Гоуст полностью отрывается, целует кончик со слишком большой любовью к грязным мыслям, бушующим в его мозгу; он глубоко вздыхает раз, другой, встречается взглядом с Роучем и краснеет под его похотливым взглядом. Он кладет обе руки на сильные бедра, позволяет горячей и тяжелой головке члена Роуча прижаться к его нижней губе, а затем открывает рот.       Звук, который издает Роуч, когда Гоуст берет все глубже и глубже, зажмуривает глаза и напрягается всем телом, борясь с рвотным рефлексом — когда нос Гоуста утыкается в тонкие, жесткие волоски у основания таза Роуча, он громко стонет. Гоуст может представить, как он, должно быть, до побелевших костяшек вцепился в столешницу, если судить по боли от удара пяткой в спину.       Несмотря на неприятное ощущение в горле, на то, как он борется с рвотными позывами и заставляет себя дышать через нос, он обнаруживает, что мог бы оставаться здесь весь день, если бы ему дали такую возможность. Просто стоять на коленях на холодной, твердой плитке посреди кухни, слезы покалывают в уголках его глаз, член Роуча погружается так глубоко, как только может, в его рот и в горло. Он сглатывает, как может.       Еще один приятный звук, бедра напрягаются и дрожат под его хваткой. Роуч тяжело дышит.       И затем Гоуст отрывается со сдавленным кашлем, с хрипом хватая ртом воздух. Слюна стекает по его подбородку, и он уверен, что его губы ярко-красные и опухшие, в синяках. Он дышит тяжело, как Роуч, задыхается, несмотря на то, что почти ничего не сделал.       Но он приспосабливается к тому, как встать на колени на полу, подтягивает промежность своих штанов в попытке немного облегчить неудобное давление ткани на его член. Гоуст быстро моргает, чувствуя, как слезы текут по щекам. Он смотрит на Роуча сквозь ресницы, не в силах сдержать проклятый стон, который издает при виде выражения лица мужчины. — Пожалуйста, — сказал он, и его голос уже звучит надломлено. — Используй меня.       Красный румянец быстро разливается по высоким скулам Роуча, спускается по его лицу, шее, груди. Он стонет из-за просьбы Гоуста, громко и беззастенчиво. — Ты уверен?       Он снова взволнованно кивает. — Хочу быть хорошим.       Роуч смягчает прикосновение, ослабляет хватку на столешнице, чтобы схватить Гоуста за лицо сбоку. Подцепив пальцем подбородок, большим пальцем надавливая на губу, обнажая нижний ряд зубов, он воркует: — О, Саймон.       Гоуст позволяет Роучу делать все, что он хочет, позволяет ему поворачивать свое лицо то так, то эдак, любуясь им. Он чувствует жар под его пристальным взглядом, такой чертовски нуждающийся, что готов выпрыгнуть из собственной кожи. Приняв большой палец в рот, он выдавливает еще одно слабое. — Пожалуйста. — Ты уже так добр ко мне. Очень, очень хорош.       Он радуется похвале, слегка выпячивая грудь. Гоуст двигается навстречу лежащей на нем руке и берет головку члена Роуча обратно в рот. Повторяя то, что он делал ранее, он сосет, целует, облизывает. Его ноздри раздуваются при каждом тяжелом вдохе.       Роуч без слов понимает намек. Его рука перемещается к затылку Гоуста, к макушке; он запускает пальцы глубоко в волосы, царапает тупыми ногтями кожу головы. Он опирается на стойку левым локтем, перекидывает ногу через плечо Гоуста. Его голос мягкий, когда он сказал: — Постучи дважды по моему бедру, если тебе нужно остановиться, хорошо? — Конечно, — отвечает он, невнятно произнося это слово на протяжении всей речи Роуча.       Роуч, не теряя времени, направляет Гоуста вниз по своему члену, толкая до тех пор, пока его нос снова не коснется кожи его таза. Он держит его там, не дает ему упасть, пока Гоуст не издает сдавленный звук, грубо кашляя.       Его тянут за волосы, губы скользят вдоль, а язык намеренно уделяет внимание выступающей вене, проходящей вдоль левой стороны его члена. Гоуст отведен достаточно далеко назад, где его губы растягиваются только вокруг головки, и он пользуется возможностью сделать глубокий вдох.       А затем его толкают обратно, быстрее, чем раньше. Он позволяет слюне скапливаться у него во рту, когда его трахают, позволяя ей облегчать скольжение и покрывать его губы, стекать по подбородку и создавать беспорядок.       Руки крепко сжимают бедра Роуча, но он не отстраняется. Все еще борется со своим рвотным рефлексом, все еще зажмуривает глаза, чтобы не разрыдаться, все еще делает быстрые вдохи через нос каждый раз, когда его тянут к кончику.       Звуки, наполняющие маленькую кухню, непристойны — влажные, грязные, звук шлепающейся кожи, когда яйца Роуча ударяются о подбородок Гоуста каждый раз, когда его направляют вниз, мужчина, использующий его, перестал сопротивляться желанию вонзиться в тугой жар его рта. Гоуст наполовину задыхается, издает сдавленные стоны каждый раз, когда чувствует, как Роуч попадает ему в горло. Все такое горячее и тяжелое, такое напряженное; его руки дрожат, как и ноги, от того, что он стоит на коленях.       Вдобавок ко всему этому есть Роуч и звуки, которые он издает. Он громко стонет, бормочет смесь похвал и проклятий, говорит Гоусту, что у него все хорошо получается, что он такой хороший, только для него, побуждая его принять это, просто так, детка, давай.       Гоуст чувствует себя грязным, когда пускает на себя слюни, когда чувствует, как растягиваются его губы. Он чувствует себя использованным, и он никогда не был таким довольным; Роуч нежен в своей резкости, в жесткой хватке за волосы и сладостях на языке. Его бедра двигаются быстро, и Гоуст уверен, что задняя часть его горла покрыта синяками от силы его толчков.       И там, на полу, Гоуст упирается своими бедрами в пустоту, трется о воздух и скулит от отсутствия стимуляции. Он настолько возбужден, что это причиняет боль, напрягаясь в нижнем белье и штанах, предэякулят вытекает из него и пропитывает ткань, как будто он не кончал месяцами — годами. — Б-близко, — хнычет Роуч, заикаясь бедрами и ударяя пяткой по спине Гоуста. — Куда, Гоуст? — В его голосе звучит отчаяние, слова торопливые, а голос высокий, срывающийся на стон в конце его вопроса.       В ответ Гоуст просто борется с рукой в своих волосах и погружает член Роуча так глубоко, как только может, в горло. Он снова сглатывает, теперь, когда он привык к ощущению на языке, это действие становится намного проще. Тем не менее, его передергивает от того, как он давится и брызгает слюной, его бесит, что он не может оставаться на месте и позволить Роучу кончить прямо ему в глотку.       Итак, он справляется ровно настолько, чтобы закончить всю встречу так же, как начал ее.       Гоуст сосет головку члена Роуча, просовывая язык в его уздечку и кружась вокруг его щели. Рука покидает его бедро и сжимается у основания, поглаживая Роуча по всей длине и срывая с его губ прекрасные стоны. — О, черт,— выдыхает Роуч, выгибая бедра в объятиях Гоуста и хватая его за волосы, подталкивая его ближе ногой. — Сай-мон!       Он держит голову неподвижно, чувствуя, как сперма стекает по его языку, хотя его рука продолжает доводить его до оргазма. Гоуст дрочит ему, удерживая губы вокруг его члена, пока Роуч не начинает извиваться и задыхаться, практически хныкая ; стонет пронзительно, все тело дрожит.       Рука исчезает, и Гоуст убирает свой рот. Роуч смотрит на него сверху вниз с отвисшей челюстью и красными щеками, капельками пота на лбу и вздымающейся грудью.       Несмотря на боль в коленях и тесноту штанов, затрудненное дыхание, вырывающееся из носа, и слюну, высыхающую на подбородке, боль в животе, которую вызывает его возбуждение, Гоуст не сводит глаз с Роуча. Он смотрит на него сквозь ресницы, откидываясь на пятки и впервые с тех пор, как они начали, чувствуя напряжение в ногах. Обе его руки лежат на коленях, когда он широко открывает рот, высовывает язык, чтобы показать Роучу сперму, что смешивается с его слюной.       Соленая и, если быть честным, довольно противная на вкус, сперма Роуча окрашивает его рот, оседает на некоторых зубах и на всем языке, покрывая вкусовые рецепторы. Он уверен, что Роуч видел это, если судить по его расширившимся глазам и тихому стону.       Гоуст закрывает рот и сглатывает.       И затем Роуч отцепляет ногу от плеча, ставит ногу в носке обратно на плитку и лапает Гоуста своей невредимой рукой, вцепляясь пальцами в его водолазку спереди и поднимая его на ноги с удивительной силой для человека, которого только что высосали и взорвали почти до перевозбуждения.       Он все еще тяжело дышит, когда касается губами челюсти Гоуста, шепча ему на ухо: — Так хорошо, лейтенант, идеален для меня.       Если бы он был более сильным мужчиной, ему было бы стыдно за то, что он скулит. Однако вместо этого он упивается своей слабостью, трется о бедро, которое Роуч снова зажал между его собственными. — Ну вот и все, — воркует мужчина, здоровой рукой поглаживая вверх и вниз по всей длине его позвоночника. — Сделай так, чтобы тебе было хорошо, ага?       Делая, как ему сказали, Гоуст практически прижимается к ноге Роуча, чувствует, как горит его лицо, поскольку он знает, что похож на нуждающуюся дворняжку; сквозь водолазку рука Роуча горячая, в ухе его слова посылают искры по венам. Удовольствие пронизывает его, и он клянется, что видит звезды. — Хорошая работа. — Похвала непристойная, и он тонет в ней. — Чувствуешь себя лучше, любимый? Ты так хорошо со мной обращался, ты заслужил это.       Гоусту не требуется много времени, чтобы кончить, он так возбужден и готов к разрядке — он достигает оргазма еще до того, как полностью осознает это, стонет в потолок кухни, запрокидывая голову назад. Бедра работают сами по себе, он морщится от влажности в штанах, гораздо худшей, чем то, что он чувствовал только от предэякулята.       Но рука Роуча скользнула под его водолазку и прижимается к шраму, который, как знает Гоуст, должен быть у него на боку, его губы целуют нежную кожу чуть ниже уха. Если он сосредоточится, то сможет почувствовать биение сердца Роуча у своей груди. — Чертовски приятное приветствие, — шутит Роуч, подыгрывая эпизоду, с которого все началось. — Позор, — хрипит Гоуст, морщась от грубости своего голоса, от того, как хрипло он звучит. — Ты уверен, что не хочешь остаться здесь в следующий раз, когда я пойду по магазинам? Он напевает. — Конечно, заманчиво.       И затем он замечает кружки на столешнице, пара теперь нет, и обе наполовину полны. Сквозь туман после секса он вспоминает: — Думаю, в конце концов, ты не был слишком привязан к этому чаю. — Пожалуй, нет, — смеется Роуч и целует Гоуста в лоб, прежде чем уткнуться лицом в изгиб его шеи.       Именно здесь, вот так, они и остаются. Загипсованное запястье Роуча все еще отведено в сторону, и одна из рук Гоуста защищающе прикрывает его бинт. К его коже прижато лицо, а другой рукой Гоуст рисует узоры на обнаженном плече Роуча.       Он не уверен, сколько проходит времени, но спад происходит медленно, постепенно — так всегда бывает. Они стоят на кухне и обнимают друг друга, слова не нужны.       Вскоре, однако, холод квартиры снова окутывает их, все тело Роуча покрывается мурашками, штаны Гоуста становятся все более неудобными и липкими. Тихий смех слетает с их губ, когда они переступают через одежду, которую Гоуст отбросил в сторону.       И когда занавеска в душе со скрипом ударяется о стержень, а зеркало запотевает от пара, когда в стиральную машину бросают белье и откидывают тяжелое пуховое одеяло, когда двойное сердцебиение замедляется от тяжести дремоты — Гоуст узнает таким образом Роуч изменил его.       Он стал мягким.       Он обнаруживает, что ему все равно.