на один процент

Дождливое лето — самое отвратительное лето. Именно так думает Лиза, когда идёт по мокрой грязной улице, уже не стараясь перешагивать через лужи. Ноги все мокрые, по лицу стекают капли дождя, но ей плевать. Девушка упрямо идёт вперёд, к автобусной остановке, где, как она сразу заметила, сидит один человек. Толстовка чёрная, бриджи такие же чёрные, кроссовки грязные. Подходит ближе, садится на лавочку, от холода морщась. А незнакомец говорит приятным женским голосом: — Хуевая погода, да? Индиго кивает. Поправляет свою толстовку, убирает с лица чёрные волосы, а потом откидывается на стекло, на котором какой-то долбоеб нарисовал член красным маркером. Темно на улице, уже ночь. Машины проезжают редко, светит одинокий фонарь. Такой же одинокий, прям как Андрющенко. Девушка усмехается своим мыслям и руки ледяные пытается отогреть, потирая. А человек рядом, такой же мокрый и явно не менее одинокий, руку протягивает. На ней много татуировок, Лиза даже засматривается. А потом вкладывает свою ладонь в чужую, потому что плевать абсолютно. Ладонь татуированной девушки горячая, как из печки, сжимает её пальцы крепко, но Андрющенко чувствует, как дрожат её пальцы. Смотрит в чужое лицо, замечая опущенные уголки губ, чернильные и красные татуировки, зелёные глаза, которые в свете того же фонаря блестят нездорово, но красиво. Индиго произносит хрипло: — Я Лиза. А девушка, сжав её ладонь сильнее, кивает: — А я Виолетта. Тишина. Только капли дождя, падающие на крышу остановки и на асфальт. А ещё дыхание рядом. Медленное, глубокое. Индиго спрашивает, погладив большим пальцем горячую кожу: — Насколько тебе хуево? Виолетта отвечает, улыбаясь широко и слишком сломлено: — На все двести процентов, Индиго. Ударяется головой о стекло, на котором написано: «Выбора нет». Лиза думает, что это смешно. Прозаично даже. Вовремя. Хмыкает себе под нос, а потом, повернув голову к дрожащей Виолетте, спрашивает мягко: — Хочешь, чтобы на один процент тебе стало чуточку легче? Та губы облизывает, усмехается и кивает. Глаза прикрывает, когда Андрющенко ближе подбирается. Выгибается чуть в спине, когда холодная ладонью, скользнув по груди и животу, опустилась ниже, проникая под мокрые бриджи и под белье. Татуированная всхлипывает хрипло, словно заплачет сейчас, бедра раздвигает шире. Бьётся затылком о стекло вновь, кусая губы и сжимая ладонь Индиго до треска костей. Та даже не морщится, плевать абсолютно. Единственное, что имеет сейчас значение — Виолетта. Шатенка, с покрасневшими щеками, выглядит как гребанное искусство. Лиза трёт пальцами её клитор, слыша хлюпанье, думает, что в этом виновата не только природная стихия, а потом внутрь толкается. Мимо проезжает какая-то машина прямо по луже рядом с остановкой, на девушек летят брызги, но каждой плевать. Малышенко хнычет, пока Андрющенко двигается в ней сначала одним, а потом и двумя пальцами. В шею целует, убирая мокрые волосы за ухо, дышит тяжело, ускоряется. Вилка через пару минут ладонь чужую зажимает между бёдер, на пальцах сокращается, стонет хрипло и в спине гнется красиво, так, что Лиза запомнить этот момент навсегда хочет. Пальцы вытаскивает через пару минут, вытирает о лавку, думая с насмешкой, что какая-то бабка по-любому утром здесь сядет. Отодвигается. Виолетта приходит в себя ещё спустя несколько минут. Вздыхает, поправляя трусы на себе, а потом смотрит на Андрющенко с нежностью явной. Улыбается слегка, едва ли уголки губ подняв, а потом произносит: — Спасибо, Лиза. И имя из этих уст красиво звучит, так, что на диктофон записать хочется и поставить на звонок. Они друг о друге ничего не знают совершенно, сидят потом молча, пока дождь не останавливается. Индиго предлагает проводить Виолетту до дома. Ты сначала отнекивается, а потом соглашается. Они идут вместе рядом с трассой, на которой машин, как раз таки, много. Вилка вдруг заговаривает хрипло и без эмоций почти: — Бедовая я, Лизка. Проблемная. От меня ничего хорошего не происходит. Я неудачу приношу всем и вся. Матери жизнь испоганила своим рождением и поведением, некоторых подруг на наркоту подсадила, девушке любимой изменила. Ничего я не стою совершенно, понимаешь? Останавливается. Смотрит на внимательно слушающую Лизу, а потом улыбается. Снова нежно, снова тепло, снова с заботой какой-то. Ладонь на прохладную щеку Андрющенко кладёт, а Индиго трется об неё. Виолетта продолжает мягко: — Ты классная, Лизок, я вижу это. Веришь или нет, я в людях разбираюсь. Тебя столько классного впереди ждёт, закачаешься. Будут плохие моменты, будут хорошие, только не останавливайся. Ты… Ты сделала мою жизнь менее хуевой больше, чем на один процент. Эй, посмотри на меня, — татуированная большим пальцем по чужим губам проходит, заставляя открыть глаза и взглянуть в чужие. В зелени отражаются огни машин и фонари. Малышенко тихонько шепчет: — Если Бог когда-нибудь меня простит, я найду тебя в следующей жизни, маинький. Клянусь. Целует мягко, буквально на секунду своими губами к чужим прислоняется. А потом резко отталкивается. Шаг на проезжую часть делает, смотрит на Лизу. А Индиго глаза закрывает, запоминая чужое лицо, жар тела, запах волос. В голове нежный голос звучит, раз за разом произносящий: «Маинький». Андрющенко ногами быстро перебирает, подскальзываясь на грязи. На встречу ей несётся полицейская машина с мигалками и скорая помощь. Лиза знает, куда. Лиза знает, зачем. Руки дрожат, по щекам катятся слезы. Она знает, что сзади неё сейчас ужасное произошло. Из памяти вырезан хруст костей, свист машины, что не успела остановиться, но Индиго все знает, не глупая. Бежит только дальше от места события, потому что не хочет даже думать о том, что позади тело изломанное лежит. Не горячее больше, холодное. «Возможно, мы действительно встретимся в другой жизни. В той жизни, где тебе будет хуево меньше, чем на двести процентов».