С моментами ближе к тебе.

* * *

Щелчок. — А вам и не нужно улыбаться! — засияла улыбка на лице Пикчера. — Вы правда думаете, что на фото это самое главное? — Ну как сказать... — Я вот не хочу получится плохо! — воскликнула неприятно удивленная Клеви, тут же получившая поддержку от Брялоки. — Да! — А мне так даже нравится, — перебивая обеих подруг, благожелательно и серьёзно  произнесла Стерка. — так же интереснее увидеть результат!       Объектив камеры Пикчера застал всех врасплох за срыванием ромашек. Вся поляна пестрела белыми вкрапинками цветов!         Стоит ли говорить, что душевный подарок от всех друзей уже долгое время не покидал рук крайне довольного своими успехами обджекта. — В фотографиях главное — моменты, которые запечатлены! Такие... живые, неожиданные и искренние, понимаете? Так что сделайте вид, будто меня тут нет! — Погодите, а где Кнайфи? — Лампчка в испуге ахнула. Ее и без того бледная кожа побелела ещё больше, пока в светлых волосах выглядывали белые радостные солнышки ромашек.       Тем временем Кнайф летним утром и подумать не мог, что придумали на этот раз его друзья. Серьезный и, по своему обыкновению, погруженный в мысли, он надеялся укрыться от палящих солнечных лучиков. Кнайф тут же юркнул в первое попавшееся на взгляд укрытие - дерево! Блестящая листва, отбрасывая тень, не позволяла солнцу целовать исцарапанное лицо. Вот и минула добрая половина лета!        Погрузившись в дрему, он позволил себе выдохнуть спокойно: скоро все соберутся на полянке и тогда свободной минутки точно не будет. Девушки примутся  плести для всех венки или устроят игру в дочки-матери, а он с Замазычем, Бутылычем, Курасаном и Пикчером в свою очередь будут заниматься героический делами! Они долго планировали постройку их уютного летнего домика для игр для всех: в прошлый раз только с крышей не получилось, поэтому сегодня будут интереснейшие поиски камыша. Потом они будут до темноты играть в прятки или догонялки, а к вечеру соберутся все вместе за пикником.        Сценарий, повторяющийся из разу в раз, до сих пор не надоедал. Все вместе они проживали один и тот же зацикленный круговорот событий, но что им оставалось делать? Их души навечно застряли в телах подростков. Они были лишены многого, были нисшими существами. Пока они могли радоваться — надо было пользоваться этой возможностью. Таких, как они, называли обджектами.  Щелчок. — Т-ты не думаешь, что... К-кнайфик р-разозл... — мягкий дрожащий голос принадлежал Бутылычу.  — Да тише ты! — шикнул кто-то из толпы. — Какой миленький... — И совсем не злюка, когда спит!       На голос Курасана Кнайф окончательно пришёл в себя, стараясь отмахнуть сладкую вату дремы.  Щелчок. — О-ой, а это нам обязательно нужно оставить! — не умнимался Курасан. Несмотря на его маленький рост - противности в нем хоть отбавляй. Глядя на него, с первого же взгляда можно приметить избыток весёлости и непринуждённости в крови Курасана, и вот он, на сей раз, по-доброму ухмыльнулся: — Ну что, проснулся, спящая красавица?        Кнайф огляделся и в глаза ударило буйство красок. Как только исчезла пелена сна с концом, он заметил: это было ни что иное, как толпа друзей, столпящихся вокруг дерева. Постепенно их шушуканье слилось с шёпотом природы и смолкло.        В руках за спиной Пикчер прятал фотоаппарат. 

* * *

      Сколько прошло времени с того лета, сколько фотоальбом был забыт? Под потрепанной обложкой хранилось нечто столь важное и ценное, что... Ему всегда хотелось плакать. Даже в самых размытых и "неудачных" фотографиях был запечатлён свой особенный момент с особенно счастливыми друзьями, как когда-то говорил Пикчер. Он всегда был искренним, и знал, что говорит.       Эти фотографии... вызывали дрожь по всему телу. Безбрежная тоска накатывала с головой, заставляла сердце разрываться от сокрытой от чужих глаз боли. Звезды то и дело напрашивались выпархнуть из глаз, но в руках Кнайфа слезы расстворялись бесследно.        Он не мог собраться с духом даже взглянуть на то, что Пикчер доверил ему. Это было самое дорогое, что осталось для каждого.        Если воспоминания нельзя уже будет спасти, то пусть они останутся в фотографиях.        Он долго не мог избавится от чувства внутреннего содрогания, каждый раз вспоминая удивлённое лицо Пикчера в момент приговора. Виду Кнайф не подал, но в тот момент в мыслях крутилось лишь одно: "Пикчер, пожалуйста, живи, пожалуйста, живи..."       Но его нет.       Когда примерно это произошло, когда Пикчер, старший брат для всех, покинул их не по своей воле — он уже не помнил, обвиняя себя и тех, кто "выбрал" именно его. Тогда Кнайф, как оказалось, сам был близок к выбыванию. Но Пикчер...  — Как ты мог...       ...Остался в прошлом.       С тех пор Кнайф невольно стал свидетелем того, как на глазах выбывали один за другим. Когда на испытаниях у них появлялись новички — почти многие были исключены сразу же. Кто такие зрители и зачем они это делают – Кнайф не понимал. А ещё не понимал, почему именно он до сих пор не выбыл. Однажды – что немало удивляет – Нансенсу у него спросила, сохранился ли их фотоальбом. Кнайф промолчал.       Что-то неведомое, то ли злость и обида, то ли отчаяние — а может и все вместе — после произошедшего заставили его спрятать книжку в самые потаенные уголки разума. Выбросить из головы, больше не думать об этом. Он не сказал никому, что сделал. И без того всем плохо. Слишком много горечи и воспоминаний. Так будет лучше.

* * *

      Кнайф испуганно протестовал: — Я не могу, нет. Я просто этого не заслуживаю, пойми!  Есть столько других. Я-то почему?! — Потому что я так хочу! – Пикчер не унимался, настойчтво впихивая в руки Кнайфа фотоальбом. — Я знаю, что могу на тебя положиться. — А вдруг со мной что случится когда-нибудь? — Не говори так, — от возмущения Пикчер широко распахнул глаза. — я знаю, ты всегда выходишь сухим из воды.       Слова друга произвели на него большое впечатление, потому одна бровь моментально поднялась вверх, показывая его неверение. Какое громкое заявление! Пикчер, и кому ты такое говоришь? Сам такой прелестный, ухоженный и опрятный, а Кнайф напротив: весь в шрамах и ушибах. Когда можно начинать шутить про седину?       Спор, только из уважения к старшему, на этом и завершился. Одна секунда замешки со стороны серебряного обджекта - и в руках уже вещица. Пусть Кнайф всячески не хотел принимать своего рода "подарок", но в глубине души ему было до жути приятно. Пикчер доверил ему такую драгоценную вещь... И доверил именно ему. — Я знал, что идея подарить мне фотоаппарат была именно твоей! И за то, что ты такой хороший друг... Вот, Гляди! — Пикчер в чужих руках открыл альбом, — Тут везде подписи! И мои, и других! Как тебе? — голос тут же мгновенно смолк, заметив, как по щекам Кнайфа уже покатились расстроганные слезы. — Это... очень мило... правда... Спасибо.       Кнайф заключил старшего в крепкие объятия. Пикчер смущённо смеялся, по-дружески гладя по спине друга:  — Всегда рад!

* * *

— Ты кое-что обронил. Я все подгадывал момент, когда будет лучше это вернуть.        Находясь в пространстве пустоты обджект не понимал, куда смотреть. Всё было покрыто занавесом черноты. В этом месте ничего не происходило, не появлялось и не существовало. Он не слышал собственного стука сердца. Он ничего не чувствовал. Самые разные мысли заполняли эту пустоту, как воздух.        Между тем, среди всего, покрытого мраком, была лишь одна яркая фигура...       Над ним возвышался Краткий.  — Кажется, ты кое-что потерял.       Краткий преодолел расстояние между ними. С некоторым замешательством обджект поднял взгляд на стоящего перед собой, не понимая, о чем речь, и не зная, как ему поступить дальше. Это не может быть правдой.       С отдаленным осознанием реальности происходящего Кнайф обнаружил, что стоит на коленях.         Сначала ему протянули руку, но обджект злостно отмахнулся от помощи со стороны, поднимаясь на шатающиеся ноги. Уже потом ему поднесли что-то... Что он, дрожащими  руками, неуверенно решил взять.       Страх сковал его тело. В руках появилась потертая обложка книги. Подарок...  — Где ты... — Ты же сам выбросил фотоальбом. Поэтому я подумал, что тебе эта бестолковая книженция не особо и нужна.       Он смолк, но сразу же продолжил: — Я немного подглядел, буду честен. Эти фотографии... выглядят как что-то ценное, для таких, как ты. Подумал, вдруг тебе будет приятно вспомнить былое после конца.       За "добротой" скрывалась лицемерная насмешка.       На фотографиях, да и в жизни Кнайф и вправду не любил улыбаться. Не потому, что он строит из себя обиженного или нелюдимого. Просто ему не хотелось. Но погрубить или заплакать – в шутку или всерьёз – Кнайф мог. Он вовсе не был бесчувственным и равнодушным, скорее, молчаливым. Кнайф привык проживать все эмоции внутри себя.        Поэтому, прежде чем выбросить альбом, он в бешенстве зачиркнул фотографии... с собой. Из-за вины. Он по прежнему считал, что тогда должен был умереть. Хотя бы ради того, чтобы перестать испытывать грусть. — ТЫ можешь получить все, что хочешь. Миллион тысяч... Разве для тебя это не мало? Я надеялся на более экспрессивную реакцию. Он наврал. Он никого не вернул! И не собирался возращать... Не так ли? — Кнайф... — имя из уст Красного пульсировало в голове. — Ты можешь загадать сейчас, или же мы можем остаться здесь... Сколько пожелаешь. Сколько душе угодно. Может, миллион тысяч лет, а?       Эта пустота — ещё несуществующий мир Кнайфа, который он должен был заполнить. Таков был приз. Но стоило ли это того? Стоило ли..?  — Почему ты мне наврал, блядский придурок! — Кнайф вдруг закричал,  набросываясь на Й. Удары рук перехватили ладонь И Краткого,  в которой помещались сразу две ладони потерянного обджекта. — мы ведь... М-мы ведь...  — Этот мир создан только для нас двоих, глупый. Вся эта пустота - она не имеет границ. Давай же, желай! — Я хочу... Я хочу...       Й замешкался. Этого он и ждал! — Чтобы все было, как раньше. Каждый момент. Я хочу, чтобы ты исчез... – одним рывком высвободив руки, Кнайф, до боли сжав зубы, схватил Краткого за горло, с агрессией вдавливая пальцы в шею. Краткий не сопротивлялся. Он позволил себя повалить на пол и возвыситься над собой обджекту. К удивлению Й не выходил из себя, его непроницаемое лицо не показывало никаких эмоций. Он наслаждался ярким моментом отчаяния. — Сука, да почему ты только, блять, пришёл! Чего ты вообще добивался...       Краткий ухмыльнулся, как свойственно только ему, как делает это только для Кнайфа. Вызывали эти слова у него сочувствие к обджекту? Да, он соврал, но нужно было не быть настолько доверчивым доверием глупым, чтобы догадаться.        Самый страшный из всех Букв, по мнению Кнайфа, поднёс руку к его лицу, но также неожиданно ее убрал, будто предугадав следующее действие: кое-кто по-животному желал вцепиться в него зубами.  —Однажды я вам сказал, что душа твоих неудачливых друзьяшек заточена в предметах... Но, увы и ах, важного не уточнил. Я говорил, что верну их... Но вот есть одна проблемка. Приступим к сути: душа лишина эмоций и мыслей. Она просто есть. Как воздух, как сгусток энергии. Если бы ты и мог пожелать их вернуть обратно, они бы уже не были теми, кто был тебе когда-то близким другом. Помнишь Клеви? К разочарованию, возможно, его душа уже стёрла все воспоминания и о вас, и о себе. Душа в предмете постепенно стирается. Видишь ли, они уже, считай, совсем другие личности. Они начнут новую жизнь, могут полностью поменять характер. Тебе это нужно, Кнайф? Тебе нужны такие страдания?  Лжец. Лжец, Лжец, Лжец. Лжец. Изверг.  — Я тебя ненавидел, буду честен. Ненавидел, но сейчас... заметил кое-что, — этими словами он прямо говорил "я все так и планировал: я хотел видеть, как ты, именно ты, глупый обджект, будешь страдать — Ты забавный!         Кнайф не мог сказать и слова.        Краткому не хотелось видеть, как кто-то другой будет страдать, когда вся правда вскроется. В этом бы не было смысла. Не было бы шоу. Ему хотелось видеть страдания Кнайфа. Хотелось остаться наедине и видеть это лично. Самоутвердиться, разбив обджекта окончательно. Заставить бояться. — Улыбнись, пожалуйста! — вдруг произнес мягким тоном Краткий. Так говорили только его друзья. Таким тоном говорил только Пикчер. Для фотографий. Для моментов. Для них.       В безмолвной истерике, опустивши голову на грудь все ещё прижатого врага к полу, Кнайф услышал быстрое: "Стук-стук, стук-стук"       Надо же. Сердце у монстра продолжает биться. У него даже есть сердце?       Чужая рука в красной перчатке все-таки опустилась на его содрогающуюся спину, утешительно поглаживая. На лице была улыбка. — Давай создадим новые воспоминания вместе.