Розовая река

Вода в реке отливала розовым. Люмин — её фарфоровая кожа и золотые локоны — выделялась на непривычном глазу фоне особо отчётливо. Она сидела на коленях, раздетая донага, у самой кромки воды и стирала чулки; платье уже сохло рядом, перекинутое через широкий лист странного мясистого растения. — Что? — спросила она, почувствовав чужое внимание. Обернулась, дёрнула плечом, и контуры позвонков проступили сквозь тонкую кожу ещё сильнее. — Хочешь, твоё тоже постираю? — Нет, — сказал Дайнслейф. Он попросту не мог отвести взгляда. В Люмин сочеталась трогательная и опасная красота: тонкие запястья и крепкий хват пальцев, лукавая улыбка и подчиняющий голос, капля нежности и капля жестокости. Взгляд Дайнслейфа скользнул ниже — к ложбинке меж крепких, подтянутых ягодиц. Вернулся к лицу. — Нет, — повторил он. — Разбрасываешься дарами судьбы, — недовольно цокнула языком Люмин. — Думаешь, я каждому такое предлагаю? Даже Итер не посмел бы меня просить. Она обычно редко заговаривала о своём брате. Но тут, в лесу Мойтимы, в долине аранар, её прочные защитные барьеры будто ослабли. Люмин чаще улыбалась, охотнее говорила, и вообще — будто бы забыла о необходимости двигаться куда-то дальше. Дайнслейф хорошо её понимал. Чем дольше он смотрел на розовые ночи и дни, неотличимые друг от друга, вдыхал свежий и пряный аромат випариасов и разговаривал с истинными детьми богини мудрости, тем сильнее окутывало его душу странное спокойствие. Воспоминания о разрушенном доме подёргивались дымкой, плёнкой, сквозь которую почти не доносились голоса тех, кто остался в прошлом. Долгожданная передышка измученным душам. Наконец Люмин надоело, что её так пристально разглядывают — она не любила бездействие и не признавала молчаливого созерцания. Всё, на что падал её взор, всё, чего ей хотелось, должно было рано или поздно оказаться в её руках. Именно так однажды там же оказался и Дайнслейф — в её руках, в её пальцах, меж её ног, под ней, над ней. Он много о чём жалел в своей жизни — но не об этом. Пока что нет. — Ну всё, хватит, — выдохнула Люмин, поднимаясь и с громким шлепком отшвыривая чулки в воду. — Или да, или нет, Дайн. Я всё-таки не железная. Это должен был говорить он: после откровенной провокации с не менее откровенными изгибами её тела. Люмин прекрасно отдавала себе отчёт, как она выглядит. Но вместо этого Дайнслейф сказал: — Чулки уплывут. Люмин возвысилась над ним, сидящим на земле, — прекрасная, с опасным недовольством в глазах. — Дайн, ты невыносимый зануда! Далеко не уплывут, нырнём потом в озеро и… Дайнслейф притянул её к себе, провёл губами по животу, легко прикусил кожу и провёл рукой вверх по бедру. Люмин тут же умолкла, задышала глубже. Она распалялась быстро, безудержно, её не всегда хватало на долгую нежность, и к этому тоже нужно было привыкать. Там, где Дайнслейфу хотелось исцеловать её всю — от щиколоток до колен, от ключиц до нежной кожи за ухом — Люмин предпочитала, чтобы в неё вошли и без лишних церемоний довели до пика. Но потом, в послеоргазменной неге, расщедривалась на ленивую ласку. — Давай, — сказала Люмин, нетерпеливо направляя руку с бедра выше; сама насадилась на пальцы. Дайнслейф едва успел повернуть кисть, чтобы ей было удобнее. — Ты смотрел на меня целую вечность, это вполне сойдёт за прелюдию, не думаешь? Дайнслейфу невыносимо хотелось опрокинуть, подмять её под себя — но только не здесь. Люмин ненавидела, когда её волосами подметали пыль и листья. Такое случалось уже не раз: сперва они оба, увлёкшись, не замечали, как комкался и съезжал под ними плащ, а потом ей приходилось подолгу вычёсывать сор из прядей. Поэтому он дёрнул её на себя, а Люмин дёрнула ремень его штанов, ловко помогла стащить их и опустилась вниз с довольным вздохом. Дайнслейф всё-таки придержал её за бёдра, молчаливо призывая не спешить так, но Люмин в ответ на это только притёрлась теснее, глубже, а потом и вовсе с нажимом провела по плечу, заставляя опуститься на землю. — Хочу смотреть на тебя, — велела она, опираясь руками о его грудь. И действительно смотрела, напрягая с силой бёдра, двигаясь вверх и вниз. И Дайнслейф тоже смотрел на то, как она поджимает губы, как прогибается в пояснице, отклоняясь назад. Как золотым водопадом стекают вниз её волосы, не подхваченные никакой лентой. — Знаешь, — внезапно заговорила Люмин, и её голос срывался каждый раз, когда она опускалась до самого конца, — в другом мире была такая — хах — легенда. О реке забвения в царстве мёртвых. Ду — ах — маю, это место выглядело бы так же, как доли-и-на аранар. Она замерла, приподнявшись, и Дайнслейф тоже замер. — Любой, кто пил воду из реки забвения, тут же забывал свою прошлую жизнь. Любовь, привязанность, тревоги и горести. Здорово, наверное… — Ты — моя река, — тихо пробормотал Дайнслейф, но Люмин услышала. Она резко нагнулась — Дайн едва успел подхватить её волосы и уложить себе на грудь, — и толкнулась языком в приоткрытый рот, а он в ответ, не сдержавшись, толкнулся в неё, и ещё раз, и ещё, и Люмин наконец счастливо застонала. Потом они лежали на траве, поделив одежду Дайнслейфа поровну между собой. Люмин досталась рубашка; она накинула её на плечи, укрывшись от прохладного ветерка, а грудью навалилась на Дайнслейфа сверху; повозилась немного и затихла, довольная. — О чём ты думаешь? — О том, что один чулок всё-таки уплыл, — сообщил ей Дайнслейф, приподнявшись немного и изучив берег. Люмин цыкнула, но тут же поняла, что над ней просто подшучивают. — Смотри, правда нырять заставлю, — пригрозила она. — Хотя, конечно, уплыл — и ладно. Аранарам нет дела до всяких условностей — вроде тех, сколько чулок на мне надето. Хорошо, когда никто не задаёт ненужных вопросов. Не ковыряется в душе. Они даже не понимают, что такое семья, кто мы друг другу с Итером… и кто мы сейчас друг другу с тобой. Этого не понимал и сам Дайнслейф. Но здесь, по примеру аранар, они тоже могли на время перестать задавать друг другу этот бессмысленный вопрос. Однажды им всё равно надо будет двигаться дальше. Но прежде — позволить себе забыться ненадолго на берегу розовой реки.