That Broken Mind for Sale

- Сдохни, сука, сдохни!- тяжелый ботинок втоптал жгуты полимера в землю. Еще недавно волокна полимера хранили в себе посмертную личность Харитона Захарова. Величайший ум своего времени, наставник, вроде-как-друг, вроде-как-помощник. Манипулятор. Помеха. Враг. А враг должен быть уничтожен. - Что ж ты делаешь, подлец?! Мразь! Да в кого ты превратился?- баба Зина с криком метнулась в сторону своего домишки. Шустрая старуха хотела, видать, добраться до своего богатого арсенала, но не успела. Замерла, вглядываясь в лицо бывшего зятя Сережи, лучшего агента Аргентум - Плутония, ныне- П3, личного цепного пса ненавистного Сеченова. Нет. Не пса. "Волка", - мелькнуло в голове Зины, с ужасом уставившейся в холодные серые глаза Нечаева. Это был не тот отсутствующий взгляд, когда Сергея выкидывало в лимб, нет. Это был осмысленный взгляд хищника, убийцы, лишенного всякого сострадания к жертве. - В кого превратился? - задумчиво протянул Нечаев, схватив Зину за горло. - Затрудняюсь с ответом, баб Зин. Виноват- туповат, так сказать. Прощай. Сергей перешагнул тело тещи и поднял с земли фото Катерины, слетевшее во время недолгой борьбы с Зиной со столика. Замер, вглядываясь в лицо молодой женщины. "Катя, моя Катенька"- вспомнились слова тещи. И ничего. Сергей отчаянно искал в памяти отзвуки той, старой жизни, тех чувств, той любви, потеря которой практически (или на самом деле свела его с ума)- и ничего. Пустота. Слабое эхо, пепел воспоминаний, значащих теперь не больше, чем тот же втоптанный в землю ХРАЗ, уничтоженный робот, окурок сигареты. Было- и прошло. Нечаев знал, что он ДОЛЖЕН чувствовать к Кате. Но чувств не было. "Помни меня, помни..."- а зачем? Зачем ему помнить Катю? Его любовь умерла вместе с ним. Осталось лишь выжженное поле- осколки личности, старой и сегодняшней, новой. Ведь фактически он умер тогда, на операционном столе, когда его мозг, его крепость - были разрушены. Из благих побуждений, конечно. О да, благие намеренья. Все окружающие его - те, кто "за все хорошее против всего плохого" - использовали его. И всех их уже нет. Кроме одного. Самого важного в его новой (полу)жизни человека. И этот человек либо даст ему полноту жизни, либо... Он поставил фото на столик и легко взлетел по лестнице в домик. У него остались дела. Надо было подготовиться. По комнатушке заполошно металась избушка на курьих ножках. Или курица в виде избушки. Или как там эта тварь звалась? Нечаев машинально поискал в себе чувство вины или раскаянья за сделанное им с Зиной- и обнаружил пустоту и спокойствие. Удовлетворение. Словно ему было необходимо поставить точку на осколках старого Я, уничтожив все, что напоминало ему о том, кем он был раньше. Он подошел к зеркалу и замер на мгновение, изучая себя словно заново. На него смотрел усталый молодой человек, светлоглазый, небритый, с синяками под глазами, парой ссадин на скулах. Вроде бы ничего особенного. Но ему никак не удавалось стереть с лица какую-то гримасу, напряжение. Оскал. Он наскоро умылся, замер на мгновение. Пошарил у бабы Зины в шкафу и нашел смутно знакомую коробку. Помазок, бритва. Судя по всему- его, из прошлой жизни. Бабка была сентиментальна. Старый Нечаев, грубоватый, простой, восхищавшийся старушкой, умилился бы. Новому Нечаеву было все равно. Он наскоро побрился, перекурил, лениво наблюдая за встревоженным метанием избушки по дивану. Пора было возвращаться к Дмитрию Сергеевичу. Надо было поставить точку. Нечаев толком не знал, что он скажет или сделает. В отличие от того же ХРАЗА он не испытывал к Сеченову ненависти или обиды. Ему не нужны были реванш или месть. Ему просто было нужно посмотреть в глаза его отцу. Перед Нечаевым вновь возникли тяжелые роскошные двери кабинета Сеченова. Хотя кабинета- мягко сказано. Это был огромный зал, с панорамными окнами и высоким потолком. Сергей всегда чувствовал себя в этом дворце несколько неуютно. Словно туповатый школьник, попавший в лекторий университета. В святая святых науки. А в центре этого святилища всегда был ОН. Дмитрий Сергеевич Сеченов. Последние пару лет вся жизнь Нечаева так или иначе крутилась вокруг академика Сеченова- выдающегося нейрохирурга, робототехника, изобретателя нейрополимеров и прочая, и прочая, и прочая. Его отца. Его хозяина. Вспоминая крики Петрова, истерично называвшего майора «цепным псом Сеченова», Сергей не почувствовал обиды или недовольства. Ему тогда, как и сейчас, почему-то казалось это прозвище приятным, что ли. Или как минимум логичным. Вся его новая (полу)жизнь крутилась вокруг приказов Сеченова. И сейчас, уставившись на дверь, Сергей задумался: А почему все это его устраивало? Почему не возникало желания заиметь в жизни что-то свое, личное? Не сидеть в свободные минуты в вечном ожидании приказа от Дмитрия Сергеевича, а наслаждаться жизнью? Завести кота, женщину, хобби? Почему он сознательно вогнал себя в образ исполнительного верного пса, туповатого, хамоватого и равнодушного ко всему, кроме своей работы? Работы на Сеченова, для Сеченова, во имя Сеченова. Ну и во имя СССР и коммунизма. Нет. Лояльность Нечаева была целиком и полностью принадлежала только одному Сеченову. Там, в другой жизни, на большой войне, потом в Аргентуме, старый Нечаев был предан Родине. Новый Нечаев был предан только одному человеку. Лишь бы не подвести, лишь бы не разочаровать, лишь бы услышать снова: «Сынок, как ты?» Почему? Да потому, что у него ничего не было. Сеченов не оставил ему ничего, кроме себя. Сергей сжал зубы и толкнул тяжелые двери. Правая и Левая привычно встретили его у входа. Он взглянул на них, пытаясь найти в роботах что-то от Катерины, но одернул себя. Зачем? Он оставил Катю в прошлом. Все это причиняло лишь боль. За спинами робо-балерин, где-то в конце зала, он увидел привычную картину: академик Сеченов Д.С. за работой. Отличное название для портрета в парадный зал Советов. — Правая, Левая, пропустите, — прозвучал спокойный голос с прохладными нотками. Чуть усталый. Как обычно. Все, как всегда. Близняшки синхронно расступились, открывая Сергею дорогу. И он пошел, тоже как всегда, своей пружинистой тренированной походкой солдата, прибывшего к хозяину за новым приказом. Остановился в метре от Дмитрия Сергеевича и замер. Сеченов писал быстро, не задумываясь, тишину нарушал тихий шелест бумаги. Отложил ручку и наконец повернулся к Нечаеву. Сеченов поднял взгляд на майора и замер, пытливо вглядываясь в лицо Сергея. — Сынок, что с тобой? — спросил обеспокоенно. И услышав этот простой вопрос, Сергей вздрогнул. Он словно сейчас понял, что на его лице все тот же оскал, с которым он втоптал в грязь Харитона, расправился с бабой Зиной. Которые, в общем-то, ничего плохого ему не сделали. Если исключить небольшую манипуляцию. И маленькую ложь. И Дмитрий Сергеевич ему врал. Или не договаривал. Да в принципе Сеченов по сути его изуродовал. Но Нечаев не хотел, чтобы именно Сеченов видел этот оскал. Чудовище Франкенштейна не хотело огорчать своего создателя. Он закрыл лицо руками, рвано вздохнул пару раз. Сергею было страшно. Он вдруг остро почувствовал душевную боль одиночества, ощутил себя разбитым на мелкие куски, какой-то поломанной головоломкой с неподходящими друг к другу частями. Он хотел, чтобы его собрали заново. Чтобы Сеченов собрал его- целиком, как тогда, на операционном столе, но не упустив в этот раз важной детали. Эта деталь… — Сынок…- он почувствовал, как Дмитрий Сергеевич положил свои ладони на его запястья и мягко отвел их от лица. Сергей быстро опустил голову вниз, но Сеченов мягко взял его за подбородок и заставил поднять лицо. И подчиняться этим плавным, но властным движениям было так приятно… спокойно… И Сергей вдруг почувствовал, что напряжение последних часов ушло, лицо расслабилось, черт, да он чувствовал, что смотрит на Сеченова как потерявшийся ребенок, которого нашел его отец в толпе чужих людей. И Нечаев ничего не мог сделать с этим своим щенячьим взглядом. Хладноглазый расчетливый хищник исчез. На время. -Дмитрий Сергеевич, я…я был в архиве. Я видел записи. Обо мне. О Екатерине. Сеченов коротко вздохнул, на мгновение опустив глаза. Через долю секунды Сергей снова поймал обычный уверенный, чуть усталый взгляд. — Майор, я, — академик вдруг остановился, оборвав себя на слове. — Сережа. Ты хочешь, чтобы я извинился за то, что сделал с тобой? Этого не будет. Никогда. Запомни это. Нечаев замер, ругая себя за постылую манеру зависать перед Сеченовым. Он сжал зубы и резко выдохнул. — Дмитрий Сергеевич. Ответьте мне на вопрос. Зачем? Зачем вы меня спасли тогда? Я что, самый лучший оперативник Аргентум? Самый ценный? Зачем спасать неспасаемое? Чтобы получить что? Вот ЭТО? — он ударил себя в грудь кулаком, внутренне стыдясь такого пафосного жеста, но не умея высказаться иначе. Нечаев чувствовал, что еще немного и у него начнется то ли приступ паники, то ли злости к Сеченову- его за последний день качало от ледяного спокойствия до неконтролируемых всплесков, и очередной выплеск эмоций был на подходе. Впрочем, Сергей учился себя держать в руках. Он поднял глаза с безумно расширенными зрачками на Сеченова, чувствуя, что одно слово от Дмитрия Сергеевича его либо убьет, либо спасет. Либо убьет самого Сеченова, как вариант (раздался тихий шепот глубоко внутри него). Дмитрий Сергеевич долю секунды посмотрел в отчаянные глаза своего оперативника. — Сережа, — твердо начал он, с обычными профессорскими нотками в голосе, — я не уверен, поймешь ли ты меня сейчас. И даже не уверен, что мне стоит говорить то, что я сейчас скажу. Но с моей стороны было бы неверно оставить твой вопрос без ответа. Без честного ответа. Сеченов отступил от Сергея, бросил взгляд за окно, чуть нахмурившись. — Видишь ли, майор, — он зашел за спину Нечаеву, положил крепкие руки Сергею на плечи, — Я не мог отпустить тебя тогда. Не мог дать умереть. Дело не в том, что ты был самым ценным оперативником Аргентума. — Нечаев вдруг ощутил теплое дыхание Дмитрия Сергеевича на свое макушке. — Дело в том, что ты был самым ценным для МЕНЯ. Как и сейчас… сынок… Сергей резко обернулся и встретил уверенный взгляд Сеченова. Как обычно спокойный, может быть чуть надменный. Но было в этом взгляде что-то новое. Или скорее то, что Сергей не замечал раньше. Удовлетворение творца-скульптора, смотрящего на созданную им статую. Темная жадность создателя к своему созданию. Нечаев смешался, не понимая, как реагировать. Сеченов вдруг обхватил его за шею, прижался лбом к его лбу и выдохнул в губы: — Ты — мое лучшее творение, Сережа. И в следующий момент Нечаев ощутил, что Дмитрий Сергеевич целует его. Властно раздвигает его губы языком, скользит меж зубов. Первой мыслью было вырваться и отскочить, но Нечаев почему-то не смог. Он покорно дал себя поцеловать, не отвечая на поцелуй, но и не сопротивляясь. Позволяя хозяину делать все, что ему хочется. — Просто дай мне тебе помочь, Сережа, — прошептал Сеченов. Нечаева пробила дрожь. Дмитрий Сергеевич толкнул его спиной на стол. Расчетливо, методично, словно ставя медицинский опыт, Сеченов стянул с Сергея комбинезон, огладил широкую тренированную грудь, прошелся внимательным взглядом по шрамам, пробежал руками по твердому как доска впалому животу. Вновь глянул глаза в глаза властным взглядом. И Нечаева пробил озноб- столько жажды обладания было в этих темных глазах. И Сергей почувствовал себя снова на операционном столе, беспомощным, слабым, а жизнь его снова была в руках этого человека. И все, что он хотел сейчас- оставаться в руках Дмитрия Сергеевича вечно. Сеченов избавил его от мешающих тряпок, стянул нижнее белье, снова приник к губам и Сергей уже с радостью, послушно раздвинул губы навстречу его поцелую, ощущая крепкие руки- на сосках, по животу вниз, ласкающие бедра, пальцы, ловко скользнувшие меж ягодиц. Потом было немного больно, он отрывисто стонал, качаясь под Сеченовым, не понимая, приятно ему или страшно, чувствовал руку Дмитрия Сергеевича на своем горле и тихий шепот: — Я починю тебя, сынок… ******** Дмитрий Сергеевич Сеченов закончил писать очередную директиву на предприятие 3826. Комплексы после инцидента были восстановлены и проект Атомное сердце шел своим чередом. Академик удовлетворенно вдохнул и развернулся. Тут, в тишине комнат правительственной дачи, ему никто не мешал работать. И отдыхать. Кровать в глубине комнаты освещал солнечный луч, пробившийся через занавески. Лицо его Сережи, в теплом свете, было спокойным и расслабленным. Беззащитным. Губы чуть приоткрыты, тень ресниц падала на скулы. Во сне он выглядел совсем юным, как тогда, когда Сеченов первый раз увидел своего Нечаева в числе оперативников Аргентум. Тогда Дмитрия Сергеевича неприятно кольнуло, как любовно и преданно агент Нечаев смотрел на свою жену, Екатерину. Словно верный пес смотрел на обожаемого хозяина. Сейчас это было лишь досадным воспоминанием, не имеющим значения. Сеченов сел на край кровати, провел рукой по лицу его Сережи. Тот тихо вздохнул, просыпаясь. -Доброе утро, сынок. -Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, — прозвучал в ответ спокойный, чуть сонный голос. И Сеченов поймал внимательный взгляд серых глаз. Любовный и преданный взгляд его лучшего творения.