shot

      Рождество. Казалось бы светлый и семейный праздник.       В тот вечер, я вынуждено забрала Хоуэл домой. Но она и не была расстроена, когда нашла меня в ужасном состоянии. Мы не разговаривали о причине побега, но мне казалось, что Кэрол знала. Она видела меня насквозь, позволяя мне молчать.       Несколько дней я не выходила из дома. Думала, что Лейхот мог найти меня. Казалось, что все смеются над моей слабостью. Судорожно обновляла форум, в страхе найти хоть один компромат. Однако весь мир затих. Я даже нашла удовольствие в том, что лежала целыми днями в кровати. Но вот в канун Рождества, размеренное существование остановилось.

***

      Проснулась я от странного шума в коридоре. Сон был настолько глубоким, что первые несколько секунд я не могла понять, где нахожусь. Рождественское утро… А в доме непривычная суета. Чем ближе я подходила к двери в комнату, тем отчётливее слышала голоса. Один из них точно принадлежал мистеру Хоуэлу, а второй… Приоткрыв дверь, первым что бросилось в глаза — полицейская форма. В прихожей стоял офицер Свон. — Доброе утро, Аннет, — обратился он ко мне, как только я появилась в поле зрения.       Сердце пропустило удар. Мартин стоял рядом, его лицо выражало беспокойство. Кэрол метнулась ко мне, загораживая от офицера полиции. Полотенце на её голове сдвинулось, и она придерживала его одной рукой. — Аннет, дорогая, присядь, пожалуйста, — мягко сказал Мартин, указывая на стул в кухне. Он неохотно отодвинул от меня Кэрол, приобнимая дочь.       Я замерла, не в силах пошевелиться. Полицейский достал какие-то бумаги. — У меня ордер на твоё возвращение домой, Аннет. Гевин Маршалл, твой отец заявил о незаконном удержании.       В голове зашумело. Незаконное удержание? Это же дом моей подруги! И я сама пришла к ней! — Но я здесь по собственному желанию! — мой голос предательски дрогнул. — Я понимаю твои чувства, но закон есть закон. Твой отец предоставил документы о том, что ты несовершеннолетняя и находишься в опасности.       Я видела, как Свону было не комфортно. Но он хотел побыстрее разобраться с этим делом, чтобы вернуться домой. — У тебя есть пятнадцать минут на сборы, — сказал офицер, глядя на часы. — После этого я должен вернуть тебя домой.       Встав на негнущиеся ноги, я прошла в комнату. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рождество, которое должно было быть спокойным днём с Кэрол и её отцом, превратилось в кошмар.       Схватив сумку, я начала машинально складывать вещи. В голове крутились мысли. Как отец узнал? Почему именно сейчас? Что будет дальше? — Аннет, — тихо произнесла Кэр, подходя ко мне сзади, — не переживай. Мы найдём выход. Твой отец не может просто так забрать тебя.

      Но я знала, что может. Он всегда получал то, что хотел.

             Выходя из дома, я поставила у входа несколько сумок, с которыми пришла в дом Хоуэлов. — Я поставил на шины цепи, чтобы ты могла в безопасности добраться, — предупредил меня офицер, не давая шанса на долгое прощание.       Кивнув ему, я обняла подругу, что вызвалась помогать мне в перетаскивание вещей. Стоило нам выйти на улицу, я увидела несколько машин, что стояли у дома. И одна из них меня не радовала.       Рядом с полицейской машиной стояла его машина. Того, кто мог называться моим отцом. Он сидел за рулём своего внедорожника. — Аннет, нам пора, — голос офицера вывел меня из оцепенения.       Я сделала шаг к машине, но не могла оторвать взгляда от отца. Он не вышел. Не сделал ни движения, чтобы подойти ко мне. Просто продолжал наблюдать, словно хищник, оценивающий свою добычу. Я завела машину и медленно выехала со двора. Полицейская машина пристроилась сзади, мигая синими огнями. В зеркале заднего вида я заметила отцовский внедорожник, держащийся на почтительном расстоянии. Дорога казалась бесконечной. Каждый поворот, каждый светофор превращались в пытку. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от ненависти и бессилия.       В зеркале отражались огни встречных машин, сливаясь в размытые полосы. Выезжая на трассу, я оказалась в ловушке. Тёмные ели по обе стороны шоссе смыкались над головой, словно пытаясь поглотить нас целиком. У меня был один путь — вперёд. Поворот за поворотом. Мы углублялись всё дальше в лес. Я знала эту дорогу как свои пять пальцев. Не однократно я вела машину в нетрезвом состояние. Скоро появилась развилка. Если поехать направо, то можно было найти дом Калленов. Но мы ехали в другое место назначение. Место, которое отец считал своим владением, а я — тюрьмой.       На этой развилке офицер Свон снял свой конвой, посчитав, что может отпускать меня. Позади оставалась машина отца. Он не давил, не наседал подгоняя меня. Он просто вёл, будто заплутавшего ребёнка домой.       Подъехав к воротам, вышел новый охранник. Он проверил номера машин и запустил во внутрь. На крыльце уже стоял Скот, на лице которого было непонимание. Остановив машину, не заезжая в гараж, я заглушила мотор. Осмотрев дом, который был украшен к празднику, я не хотела заходить. Видела, как отец заехал в гараж. Уперевшись подбородком в руль, я прикрыла глаза. До сих пор не верила в то, что всё происходило в реальном мире. Казалось, если я сделаю шаг наружу — моя жизнь изменится навсегда. И не в лучшую сторону.       Я видела, как отец вышел на улицу и направился к дому, даже не взглянув в мою сторону. Ему не надо было выходить, ведь мог пройти сразу в дом. Но он ещё раз продемонстрировал мне себя. Его походка была такой же уверенной и властной, как всегда.       В окно постучали, и я непроизвольно вздрогнула. Посмотрев налево, я увидела Скотта. Он открыл мою дверь, впуская холодный ветер. Мужчина ничего не говорил, лишь молча ожидал, пока я подам ему сумки. Нахмурившись, я вылезла из салона и запахнувшись сильнее в зипку, бодрым шагом прошла к дому. Оставляла работу по перетаскиванию вещей дворецкому.       Остановившись перед входом, я наконец-то подняла глаза на фасад дома. Он выглядел таким же величественным и холодным, как и прежде. Ничто не выдавало того, что внутри меня ждёт очередная битва. Холодный ветер растрепал мои волосы, словно пытаясь остановить от этого рокового шага.              Войдя в просторное помещение, я сжала в ладонях рукава кофты. В гостинной никого не было. Из кухни доносились звуки, а потом вышла миссис Флэтчер. Женщина что-то напевала себе под нос, но остановилась, не ожидая увидеть меня. Она застыла с полотенцем в руках. Её дружелюбная улыбка дрогнула, когда она увидела моё напряжённое лицо. — Аннет, может, вам помочь с вещами?       Я резко обернулась, когда уже начала подниматься по лестнице. В её глазах читалась искренняя забота, но сейчас это только раздражало. — Я справлюсь сама, спасибо.       Но из кухни вышла ещё одна женщина. Присутствие которой для меня было сенсацией. От её взгляда моя спина за секунду выпрямилась. А дыхание покинуло тело. Проморгавшись несколько раз, я пыталась снять иллюзию перед глазами.       Это была Элизабет Маршалл. Эта женщина… Бабушка Элизабет. Я никогда не могла понять, как отец мог родиться у такой ледяной статуи. Она всегда казалась мне воплощением всего, что я ненавижу в нашей семье. Её внешность — словно выточенная из мрамора. Строгие черты лица, будто высеченные резцом скульптора. Холодные голубые глаза, в которых никогда не увидишь ни капли теплоты. Седые волосы уложены в безупречную причёску, ни один волосок не выбивается из образа совершенной леди. Мама как-то рассказывала, что она жила в каком-то уединённом поместье в Канаде. Занималась благотворительностью и вела дела нескольких семейных компаний. Но я уверена — это лишь фасад. За ним скрывалась женщина, которая наслаждается своей властью над другими. Точный прототип отца.       Помню, как в детстве она приезжала на семейные праздники. Каждое её появление превращалось в испытание. Она никогда не обнимала меня, не говорила ласковых слов. Только короткие указания и критика. «Аннет, осанка. Аннет, выражение лица. Аннет, почему ты не соответствуешь стандартам?».       Эта женщина — ходячее воплощение всего, что я ненавижу в нашей семье. И теперь, когда она здесь, я понимаю, что мои проблемы только начинаются. Потому что противостоять ей будет куда сложнее, чем отцу. Она хитрее, расчётливее и куда более безжалостна.       На её на лице застыло то же непроницаемое выражение, какое я видела на портретах в гостиной. — Бабушка? — вырвалось у меня невольно, хотя я никогда не называла её так.       Она медленно повернулась ко мне. Её холодные голубые глаза осмотрели меня с головы до ног, словно оценивая каждый изъян в моём внешнем виде. — Аннет, — произнесла она своим низким, властным голосом. — Я вижу, ты ничуть не изменилась. Всё такая же недисциплинированная и непокорная. — Что вы здесь делаете? — спросила я, стараясь не выдать своего волнения. — Я приехала, чтобы лично убедиться, насколько плохи дела в этой семье, — ответила она, не сводя с меня пристального взгляда. — Твой отец не справляется со своими обязанностями. — Я думаю Эли, что Анни необходимо отдохнуть. Или хотя бы умыться, — раздался хриплый, но такой тёплый голос. Подняв голову наверх, я увидела седовласого загорелого и с морщинками в уголках глаз мужчину. Что-то детское затрепетало в душе. Он стоял в холле на втором этаже, словно призрак из прошлого. Я не могла поверить своим глазам. Дедушка Майкл, который годами жил вдали от нас, не общался с отцом после развода с Элизабет Маршалл — и вдруг здесь, в нашем доме.       Застыв на лестнице, я поворачивала голову из стороны в сторону. До сих пор не веря своим глазам. В нашем доме были предки. А это могло означать только конец всему. Значит, что в теории могли приехать и родители мамы. Которые на дух не переносят Маршаллов. — Майкл Маршалл, ты не имеешь право указывать мне, когда воспитывать Аннет, — чуть подняла тон голоса бабушка.       Вошедший в дом с моими вещами Скотт, перенял внимание женщин. Элизабет ещё раз кинула на меня осуждающий взгляд, а после ушла на кухню. — Она рада тебя видеть, — похлопал меня по плечу дедушка, пропуская меня на второй этаж.       Из комнаты уже вышла Сара, наблюдая за мной со стороны. Её лицо выражало лёгкое беспокойство, но она не решалась вмешаться. — Майкл, ты забываешься! — холодный голос бабушки разрезал воздух. — Это мой дом, и я решаю, как здесь всё будет устроено. И методы в воспитание не тебе выбирать! — Воспитывать? — дедушка спустился на несколько ступеней ниже. — Ты только критикуешь и указываешь.       Они продолжали ругаться в одностороннем порядке. Дедушка улыбался, смотря на женщину, которая сравнивала его с грязью.       Кивнув сестре в знак молчаливого приветствия, я прошла по коридору в свою комнату. Учитывая, что я до сих пор не столкнулась с отцом, меня устраивало заточение.       Комната встретила холодом. Из открытой двери на террасу влетал морозный зимний ветер. Тюль сходил с ума. Ткань моталась под порывами ветра. Казалось, что с моим уходом тут ничего не менялось. На диване лежали вещи, которые я так и не взяла с собой. Закрыв дверь на улицу, я осмотрелась. — Прости. Мы не были готовы к возвращению, — произнёс Скотт, внося в комнату чемоданы. Кивнув ему, я прошла в ванную комнату, где умылась. Вернувшись в комнату я снова оказалась одна.        Я медленно закрыла дверь своей комнаты, прислушиваясь к звукам внизу. Дедушка Майкл всё ещё спорил с бабушкой, его тёплый голос пробивался сквозь её ледяные реплики. Сара, стоявшая в коридоре, бросила на меня обеспокоенный взгляд, но я лишь покачала головой, давая понять, что не хочу говорить об этом. Я подошла к окну и посмотрела на заснеженный двор. Всё выглядело таким же, как раньше. Рабочие, которых наверняка наняла мама, украшали задний двор. Некоторые деревья были украшены красной тканью, создавая узоры бантов. Опустившись в рабочее кресло, я подъехала на нём к стеклянной двери.       Вдохнув еле уловимый аромат владельца, я захотела спрятаться в этой кофте. Закрыв ладонями лицо, промычала несуразное слово в ткань. Наверное, надо было кричать и разбрасывать вещи. Надо было бунтовать ещё при полицейском. Но присутствие отца где-то рядом, не давало мне такой свободы.       Комната хранила следы моего бунта, моего сопротивления системе, которая душила меня. Файлы на столе, книги, разбросанные вещи — всё напоминало о том, что я пыталась убежать от самой себя. От своих проблем, от своих страхов, от своей семьи. И вот теперь я вернулась, словно заключённая, возвращённая в свою камеру. Сердце начинало быстрее стучать, стоило телефону издать сигнал уведомления. — А…Это ты, — тихо произнесла я, когда увидела сообщение от Хоуэл. Нет. Я была рада этому, но ждала совсем не её.       Прикрыв руками лицо, я погрузилась в темноту. Мои холодные пальцы отрезвляли мой разум. С каждым днём я чувствовала, как становилась замедленной бомбой. И если она разорвалась бы, то мне было бы страшно жить дальше. Чувства были неправильными, запретными, но они были настоящими. И сейчас, стоя в своей комнате и вдыхая знакомый аромат, я понимала, что ничего не изменилось. Я всё ещё была влюблена в него, даже после всего, что произошло.       Преодолев в себе желание лечь спать, я открыла сообщение, но пальцы дрожали.

Хэй, ты как там? — Хоуэл

      Внезапно в дверь постучали. Отбросив телефон на стол, я напряглась, ожидая появления кого-то из взрослых, но на пороге появилась Сара. Её лицо выражало беспокойство, но в глазах читалась решимость. Сара стояла на пороге моей комнаты, и впервые я заметила, насколько она повзрослела за последнее время. Её обычно аккуратно уложенные волосы сейчас были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и обрамляли тонкое лицо. Её фигура, всегда такая хрупкая, сейчас казалась более стройной, плечи расправились, а походка стала увереннее. На ней было простое домашнее платье, которое не скрывало её изящества. — Аннет, — начала она тихо, — я знаю, что ты не хочешь говорить об этом, но… — Сара, пожалуйста, — перебила я её, — сейчас не самое подходящее время.       Отвернувшись, я снова посмотрела на пейзаж за окном. Она вздохнула, но не ушла. Вместо этого сестра подошла ближе и села на край дивана. Сара держала руки перед собой, перебирая пальцами край платья — старая привычка, выдающая её нервозность. Но в её позе не было прежней покорности — спина прямая, подбородок приподнят. Я продолжала неподвижно сидеть у окна, словно статуя, наблюдая за падающим снегом. Моё сознание будто отключилось от реальности, погрузившись в собственные мрачные мысли. Сара какое-то время молча сидела рядом, не решаясь нарушить эту гнетущую тишину. Её дыхание было ровным, почти неслышным. В этой тишине я чувствовала, что могла услышать, как тикают часы на стене, как потрескивает огонь в камине внизу, как падает снег за окном. Всё это сливалось в какой-то странный, почти гипнотический ритм.       Я продолжала смотреть в окно, словно загипнотизированная падающими снежинками. В какой-то момент мне показалось, что я вижу в их танце какие-то знаки, послания, ответы на свои вопросы. Но стоило мне сосредоточиться, как смысл ускользал, таял, как снег на ладони. Время словно остановилось. Секунды тянулись как часы, а часы казались минутами. Я чувствовала, как напряжение постепенно покидает моё тело, уступая место какой-то странной апатии.       В какой-то момент я почувствовала, как её рука осторожно коснулась моей. Это было едва заметное прикосновение, но оно словно вернуло меня в реальность. Я не отстранилась, но и не ответила на этот жест — просто продолжала смотреть в окно, чувствуя, как тепло её руки контрастирует с холодом, который поселился внутри меня. В этой тишине и неподвижности было что-то болезненное. Словно время замерло, давая мне возможность собрать свои мысли воедино, подготовиться к тому, что ждало впереди. И пусть я всё ещё не была готова говорить, присутствие Сары не раздражало, но и не приносило облегчения. Она была здесь, и этого было достаточно — по крайней мере, для неё. Но не для меня. — Они волновались, — слегка прохрипела Сара. От чего моментально прокашлялась. Медленно повернув к ней голову, я приподняла одну бровь. Хотелось рассмеяться прямо ей в лицо, но тяжесть во всём теле не давала этого сделать. — Волновались? — переспросила я, и мой голос прозвучал глухо, будто доносился откуда‑то издалека. — Кто? Отец? Мама? А, нет, Сара, ты точно имела ввиду бабулю! Сара слегка вздрогнула от моего тона, но не отвела взгляда. — Все, — тихо ответила она. — Я видела, как отец ходил из угла в угол в кабинете, когда узнал, что ты ушла не просто так. Бабушка, как приехала, звонила своим адвокатам, выясняла, какие шаги можно предпринять. Даже Скотт спрашивал у меня, не знаю ли я, где ты можешь быть.       Я горько усмехнулась. Падающий снег за стеклом казался таким же чужим и далёким, как и эти «волнения» моей семьи. — Как трогательно. И что же их волновало? Точно! Что подумают люди? Что пропажа дочери может испортить репутацию Маршаллов. — Аннет… — Сара вздохнула, подбирая слова. — Может, они не умеют показывать это так, как хотелось бы тебе, но… — Но что? — я резко развернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает давно сдерживаемый гнев. — Что, Сара? Что ты хочешь сказать? Что они на самом деле заботятся обо мне? После того, как отец использовал полицию, чтобы вернуть меня домой, как бабушка уже выносит мне приговор своим взглядом?       Сара молчала. В её взгляде промелькнул образ отца, который не терпит возражений. И мой гнев поубавился. Я снова отвела взгляд и рассматривала только природу. — Ты не можешь говорить или знать, что мне бы хотелось. Просто потому что ты не знаешь меня, сестричка, — последнее слово далось мне намного труднее, но выплюнула я его с ядом. Самым едким, на что была способна. Погружаясь в пустоту, я не заметила, как осталась одна. Лишь звук замка на двери оповестил меня о том, что Сара ушла.       За окном всё так же падал снег — безмятежно и равнодушно, укрывая мир белым покрывалом, которое не могло скрыть моих проблем. Почему то захотелось выйти наружу. Туда, где холод заберёт мою пустоту. На столе завибрировал телефон. Но у меня не было желания смотреть на дисплей. Казалось, что мой мир сузился до двери наружу.       Встав с кресла, я отодвинула тюль. Открыла дверь, запуская прохладный ветер. Остановившись на пороге, я прижалась лбом к холодному стеклу. Морозный воздух проникал сквозь ткань кофты, но я не отстранялась — пусть холод отрезвит, прогонит эту странную слабость. Снег падал медленно, почти торжественно, ложился на перила, на лежак и столик. Я подняла руку — снежинки таяли на коже, оставляя крошечные капли воды. Каждая тающая снежинка словно забирала с собой частичку той тяжести, что давила на грудь. В голове крутились обрывки мыслей: слова Сары, холодный взгляд бабушки, властная походка отца… И посреди этого хаоса — голос Кэрол, её простое «я волнуюсь». Эти три слова вдруг показались мне чем‑то невероятно ценным, почти священным. Кто‑то действительно обо мне беспокоится — не из чувства долга, не ради репутации семьи, а просто потому, что я есть.       Дыхание вырывалось белыми облачками пара, смешиваясь с падающим снегом. Я закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. Только снег шуршал, да где‑то далеко лаяла собака. Ни голосов из дома, ни шагов по лестнице — будто весь мир решил дать мне эти несколько минут передышки. Но тело уже начинало сдаваться: пальцы немели, спина дрожала от холода, а ноги будто приросли к полу. Пора было возвращаться. Я сделала последний глубокий вдох — морозный воздух обжёг лёгкие — и шагнула обратно в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Тёплый воздух помещения обдал меня почти ощутимым ударом. Я прислонилась спиной к двери, пытаясь собраться с силами. Взгляд невольно упал на фотографию на столе — мы с Кэрол на пляже прошлым летом: волосы развеваются на ветру, мы хохочем, держа в руках мороженое, которое вот‑вот потечёт. Тогда всё казалось таким простым.       Телефон снова завибрировал. На экране — новое сообщение от Кэрол:

Аннет, если не хочешь говорить — просто отправь смайлик. Любой. Просто дай знать, что ты там. — Хоуэл

      Палец дрогнул, стоило мне нажать на смайлик «палец вверх». — Отправлено, — прошептала я, отбрасывая снова телефон на кровать. Рухнув на ещё холодную от ветра постель, я сжалась в позу эмбриона. Повернувшись к двери, я ждала, когда же наступит час «икс». Когда появится Скотт или кто‑то из взрослых, чтобы начать очередной разговор «по душам» — тот, что закончится очередным разочарованием для всех. Вибрация снова заставила меня открыть глаза и потянуться за мобильным

Помни: ты не одна. Даже если кажется, что весь мир против тебя. Я рядом. Всегда. — Хоуэл

На этот раз улыбка получилась настоящей. Я набрала короткий ответ:

Знаю. — Я

      Время неминуемо летело. Часы в коридоре внизу отбивали свои размеренные удары — один, второй, третий… Я считала их, лёжа на кровати и глядя в потолок. Снизу доносилась музыка — кто‑то включил рождественский плейлист: сначала «Last Christmas», потом «All I Want for Christmas Is You». Знакомые мелодии, которые в другие годы вызывали у меня улыбку, теперь звучали чуждо, будто из другого мира. Я не выходила из комнаты уже много часов. За окном стемнело, и снежинки, кружась в свете уличных фонарей, казались крошечными призраками. В комнате было тихо — только изредка скрипели половицы под чьими‑то шагами на втором этаже. Мне всё больше не хотелось покидать своё убежище. Здесь, среди знакомых вещей — стопки книг у кровати, засушенных цветов в вазе, фотографий на стене, — я чувствовала себя в относительной безопасности. Комната была моим островком, где можно было не притворяться, не держать лицо, не соответствовать ожиданиям.       И стоило мне уйти в ванную комнату, как по возвращению, я застала впервые в своей комнате отца. Он сидел на кровати, слегка ссутулившись, рассматривая мои фотографии. Его чёрные брюки слегка смялись от сидения на мягком. На коленях у него лежала старая фоторамка — та, где мне лет десять, я стою у ёлки в новом платье, а в глазах ещё нет этого застывшего выражения покорности. Он посмотрел на меня и провёл взглядом на диван. Призывая послушаться. Между нами была давящая тишина. — Аннет, — прочистив кашлем голос, отец обратился ко мне, от чего я сразу посмотрела в его глаза — тёмные, строгие, с той самой холодной глубиной, которую я помнила с детства. — Я считаю, что нам нужно поговорить.       Я молча кивнула, но не сдвинулась с места. Внутри всё сжалось — я знала, что этот разговор не принесёт ничего хорошего. Хотелось показать, что я не намерена повиноваться его словам. — Ты понимаешь, что поставила семью в неловкое положение? — продолжил он, снова начал рассматривать фотографии. — Твой побег… это не просто каприз. Это удар по репутации Маршаллов, — в его голосе была скука, которая разбавлялась презрением. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться, не дать страху парализовать меня. — А когда ты вызвал полицию, чтобы вернуть меня, — это, по-твоему, не удар по репутации? — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Или это другое?       Я старалась смотреть на него. Но стоило его взгляду вернуться ко мне, как я провалила свою миссию. Отвела взгляд первой. И нет. В его взгляде не было злости — только холодная расчётливость. — Ты ещё слишком мала, чтобы понимать, что такое репутация и ответственность. Я делаю это для твоего же блага. — Для моего блага? — я сделала шаг назад, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Ты делаешь это, потому что не можешь допустить, чтобы кто‑то пошёл против твоей воли! Чтобы кто‑то показал, что ты не всемогущ…       С каждым моим словом голос терял силу. Последние слова едва ли я сама могла услышать. Но я ничего не могла поделать со своим желанием высказаться. Отец слегка приподнял бровь — этот жест всегда означал, что я перешла черту. — Успокойся, Аннет. Ты ведёшь себя как…- он оступился, чем добавил мне сил. — Как кто?! Ну же! Как не достойная семьи Маршалл?! — чаша переполнилась во мне. Заслоняя все рамки дозволенного, перегибая воспитание и здравый смысл. Я почти кричала на отца. Человека, которого боялась больше всего в жизни. — Как ребенок, — холодным тоном ответил мне отец.       Я замерла. Эти два слова ударили сильнее, чем любой крик. Внутри всё сжалось от обиды и боли — не потому, что он назвал меня ребёнком, а потому, что в его устах это звучало как приговор. Как клеймо, которое лишало меня права на собственные чувства и решения. — Да, — выдохнула я, сжимая кулаки так, что ногти снова впились в кожу. — Да, я ребёнок. И ты делаешь всё, чтобы я им оставалась. Чтобы я никогда не выросла, не научилась думать сама, не осмелилась пойти против тебя. Чтобы всегда была удобной — послушной дочерью, которая не задаёт вопросов, не спорит, не мечтает о чём‑то своём.       Голос дрожал, но я не остановилась. Слова рвались наружу — те, что годами прятались за вежливыми улыбками и кивками. — Ты даже не пытаешься увидеть во мне человека! Только тень Сары, продолжение рода Маршаллов. Идеальную куклу, которая будет двигаться по заданной траектории: школа — университет — выгодный брак. А что хочу я? Что чувствую? Это не имеет значения, верно? Главное — репутация. Главное — чтобы соседи не сказали ничего плохого.       Отец слегка откинулся назад, словно от неожиданного удара. Его пальцы всё ещё сжимали рамку с фотографией, но взгляд теперь был полностью сосредоточен на мне. В нём мелькнуло что‑то новое — не раздражение, не презрение, а… удивление? — Ты так в этом уверена? — тихо спросил он. — Что я не вижу в тебе человека? Я горько усмехнулась: — А как ещё это назвать? Когда я хотела заниматься живописью — ты сказал, что это несерьёзно. Вот Сара занимается волонтёрством! Когда я мечтала поехать учиться в другой город — ты нашёл десять причин, почему это плохая идея. Вот Сара лучшая в школе! Когда я впервые влюбилась — ты запретил мне с ним общаться, даже не познакомившись с ним. Каждый раз одно и то же: «Это не для Маршаллов», «Так не принято», «Ты не понимаешь». Вот Сара, Сара! Вечная Сара! Ты всегда сравниваешь меня с ней. Всегда ставишь её в пример. Но ты хоть раз спросил, чего я хочу? Что мне нравится? Что заставляет меня чувствовать себя живой? Нет. Ты видишь только то, что не так: мои ошибки, мои слабости, мои «несоответствия».       Он опустил фотографию на кровать, медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Казалось, что он уже не слушал меня. Поставив рамку на место, он не посмотрел на меня. А просто вышел, оставляя дверь открытой. Внутри всё оборвалось. Это молчание было хуже любого крика — оно означало, что мои слова не достигли цели, что я снова осталась неуслышанной. — Папа! — крикнула я, но он не остановился.       Выбежав за ним вслед, я видела, как он спускается по лестнице в гостиную, где уже находилась часть семьи без мамы. Внизу слышались приглушённые голоса, звон бокалов, смех — будто ничего не произошло. Будто я не стояла наверху, разрываясь от боли и гнева. Спина отца была прямой, походка уверенная, будто ничего не произошло. Будто не он только что разбил вдребезги последние остатки моей надежды на понимание.       Внизу слышались приглушённые голоса, звон бокалов, смех. Кто‑то включил рождественский плейлист — играла «White Christmas», но мелодия звучала фальшиво, издевательски. В гостиной собрались гости: тётя Маргарет с мужем, двоюродные братья, пара друзей семьи. Они сидели у камина, потягивали глинтвейн, обсуждали последние новости. На столе красовался огромный торт, украшенный сахарной глазурью и фигурками оленей. Всё выглядело так празднично, так идеально — и так чуждо мне в этот момент. — ДА! Правильно! Уходи. Ты же всегда уходил! — перегнувшись через перила, бросила я в спину отцу. Он замер на последней ступени, оглядываясь на меня. Но он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, а я ловила каждую деталь: седину у висков, морщинки у глаз, которые раньше не замечала, напряжённую линию плеч.       Из столовой вышла мама с бокалом вина. Её лицо, обычно такое спокойное и отстранённое, сейчас выражало смесь удивления и раздражения. Она окинула нас взглядом — сначала меня, с раскрасневшимся лицом и сжатыми кулаками, потом отца, застывшего на лестнице. — Аннет, что происходит? — строго спросила она, но я уже не могла остановиться. Все годы молчания, все невысказанные обиды, вся боль от вечного сравнения с Сарой — всё это вырвалось наружу одним потоком: — Как же… Как же я вас всех ненавижу! — голос дрожал, срывался, но я продолжала. -Просто не семья, а сплошная ложь, которой я сыта! Вы все смотрите на меня и видите не меня, а то, какой я должна быть! Сара — идеальная, Сара — примерная, Сара — гордость семьи! А я… А я что? Я просто ошибка, да? Что я сделала не так? Почему я всегда не та?       Мама побледнела. Бокал в её руке слегка дрогнул, но она не поставила его на ближайший к ней стол. Вместо этого она сделала шаг ко мне на ступеньку, потом ещё один — медленно, осторожно, будто боялась спугнуть. — Аннет… — начала она, но я отступила назад. — Не надо! — я подняла руку, останавливая её. — Не надо этих фальшивых слов. Не надо делать вид, что тебе не всё равно. Ты никогда не защищала меня. Никогда не говорила ему: «Хватит». Ты просто стояла в стороне и позволяла ему ломать меня!       Видела, какой недовольной была бабушка. Она строгим взором вела от меня до своего сына. Она была разочарована. Видела как дедушка поднялся с дивана и отгораживал путь к лестнице от любого, кто попытался бы меня успокоить. — Хватит! Я больше не буду молчать. Я не буду притворяться, что всё хорошо, когда это не так. Я хочу, чтобы вы увидели меня — настоящую. Не тень Сары, не разочарование семьи, а меня. Аннет. Просто Аннет. — Голос сорвался на последних словах. Я почувствовала, как слёзы всё‑таки покатились по щекам — горячие, обжигающие. Но я не стала их вытирать. Вместо этого я резко развернулась и бросилась обратно в свою комнату.       Захлопнув дверь, я прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Руки дрожали, в груди всё горело. Где‑то внизу снова зазвучала музыка — та же рождественская мелодия, которая ещё час назад казалась мне такой уютной. Теперь она звучала издевательски, напоминая, что праздник, который должен был стать спасением, обернулся самым болезненным разговором в моей жизни.       Прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, я закрыла глаза. В ушах всё ещё звучали их голоса, а перед глазами стояло лицо отца — холодное, отстранённое. И лицо мамы — такое безупречное, такое далёкое. Разрыдавшись на полу, я уткнулась в свои колени, обняв себя за плечи. Слёзы катились по щекам, оставляя горячие мокрые дорожки. Я не пыталась их вытереть, посчитав, что они достойно держались все эти годы у меня в душе. А теперь вышли наружу. Комната вокруг словно потеряла краски. Знакомые вещи, которые раньше дарили ощущение уюта, теперь казались чужими. Стопка книг у кровати, засушенные цветы в вазе, фотографии на стене — всё это будто принадлежало какой‑то другой Аннет, той, что ещё верила, что её услышат, что её поймут.       Я подняла голову и обвела взглядом комнату. Взгляд зацепился за коробку под кроватью. Та самая, что осталась от Грэйс. Открыв её впервые с её смерти, я увидела старый альбом с рисунками. Дрожащими руками вытащила его, открыла на первой странице. Детские каракули, первые попытки нарисовать пейзаж, неуклюжие портреты… А дальше — более осознанные работы: наброски деревьев, эскизы городских улиц, портреты подруг. Каждая страница — кусочек меня, который я так долго прятала.       Пальцы скользнули по бумаге, останавливаясь на рисунке, который я сделала незадолго до смерти той, кого считала мамой: тёмная лестница, ведущая вниз, а наверху — маленькая фигурка, застывшая на верхней ступени. Я тогда не понимала, что рисую саму себя.       Телефон на кровати уже в десятый раз за день завибрировал. Подумала, что это снова Кэр. Однако, я не ожидала, что там будет несколько сообщений.

«С кануном Рождества, детка» — Хоуэл

      Перелистнув следующее сообщение, я увидела:

«Прости за всё в этом году» — Хейл-дерьмо

      Стоило мне закрыть уведомление, как всплыло третье. И от увиденного отправителя, проблемы в семье ушли на второй план. Без насмешки, без вызова. Просто… поздравление.

«С Рождеством, Маршалл» — Пол Л.

      За окном по‑прежнему кружились снежинки, но теперь они уже не казались призраками. Они были просто снегом — лёгким, белым, зимним. Музыка внизу всё ещё играла, и вдруг я поймала себя на мысли, что мелодия больше не звучит издевательски. Она просто звучит. Как фон. Как что‑то, что существует отдельно от моей боли.

«С Рождеством» — Я