Гостеприимство Петербургских Поэтичных Притонов

Его Россия—уже совсем другая страна В ней простые люди и простые слова, Но такие сложные перепития. Сотворённые из пепла и сожалений города. Лавры которых, ныне в забытье. Задохнуться в угаре, сжимая кулаки мстительно. С оскалом на нежных губах это сделать, Тревожа в себе не то Шута, не то Правителя. Под веществом или просто от боли Можно сделаться победителем. В грязи извалявшись, смеясь иронически, Царственно ползти в этот тёмный подвал, В саму преисподнию, Где сладких конфет рай монархический, Где на вершине один только ты— Единоличный царь жестокого мира. Среди таких же: Сломанных, измученных, марионеточных кукол. Жертв бульварных романов наивнейших, Где вы все сейчас, несчастные блудни?! Дрожать—можно, мне так сказали, Падать тем более. Ниже и ниже, цепляясь за туманное прошлое, Давай же! Испробуем гостеприимство Петербургских поэтичных притонов. Теперь под маской изящества Можно не прятаться от взглядов, таких же как ты осуждённых. Не глушить сиплых, режущих воздух, стонов Ночь затянет старые раны, Подарит эйфоричную негу полёта, А после впечатает в грязь, мрак и разбитость. Но всё лучше чем быть тобою истерзанным, милый— Оставь меня, пропади пропадом! Пощади же, уйди, забудь словно сон немой! Найдёшь в одиночестве своё наказание и свой покой. Нет сил снова бередить царапины От когтей, от зубов твоих окровавленных. Блеск красных, алых, закатных глаз Страшно завидеть до дрожи коленей, До слёз обречённых судьбой палачей, До первой, разрешённой тобой, соловьиной трели. Косяк, выкуренный недавно, отдаётся в воспалённом мозгу калейдоскопом разноцветных пятен и вязкой слюной во рту, которую тяжело сглотнуть разодранным горлом. Фиолетовая олимпийка не греет, а ложится на худые плечи тяжёлой тряпкой, полностью продувающейся холодным, северным ветром. В спину впивается какой то мусор, разбросанный на полу полуразрушенного дома, где Шура и скурил в компании незнакомого парня и его шатающейся пассии, проще говоря—злачное место. Лежать на спине и смотреть на капающий потолок сейчас гораздо привлекательнее нежели поднимать буйную голову, в которой так сладко и пусто. Ни одной разъедающй сердце мысли. Потрясающе. Руки дрожат, вены на них вспухли, украшая запястья причудливыми узорами, но как же ему плевать. Какие-то сто лет назад двери распахивались перед Романовым не успевал Александр притронутся к позолоченным ручкам, а люди стремительно падали пред ним на колени. Благоговели, боялись, восхищались. Сейчас они с ним только колятся. И бухают. На колени всё ещё падают, но лишь только для того, что бы заблевать и без того грязный пол, сотрясаясь от ломочных судорог. Двери правда перед Шурой Думским распахиваются, если те ещё не отвалились. Поэтичные Петербургские Притоны всегда были готовы проявить своё Гостеприимтсво для него. Какая ирония.