Белые ленты?

Горькие мысли неприятно холодят незакрытой форточкой где-то посреди черепа, отчего болезненно реагирует мозг на каждое мимолетное движение, совершённое-несовершённое. Сердце отчего-то птицей стучит, и это так странно чувствовать панический страх из ниоткуда в никуда от простой нехватки воздуха. Юра трясущейся рукой тянет на себя одеяло тьмы и пытается спрятать пустоту внутри под тканью бездны, лишь бы они не добрались. Но они всегда рядом. Трепещущее нутро вдруг дергается, рассыпаясь осколками от сердца до глотки, и Юра знает, что это значит. Боль. Глупая и быстрая Смерть не любит грешников, но только такие и приходят к ней за милостыней. Сколько он здесь? Год? Десять лет? Может, сто? Факт лишь один — он здесь до конца. Замкнутый круг не рвется от одной царапины, так жаль. Юра снова боится узнать в чужих чертах свой ненавистный облик и проигрывает звездам раз за разом. Они такие блеклые, того и гляди потухнут под злыми слезами, но это только в следующем столетии, может быть. Снова боль. Юра уже не помнит, когда в последний раз видел что-то помимо тьмы, потому что грешникам суждено гореть в аду, а лампочки перегорели здесь в прошлом веке. Больно? Абсурд. Больно — это выйти на свободу и знать, что сегодня же ночью снова будет повторяться заученный ход часов: пустота-бездна-они-ад. Они не говорят своих имен, было бы странно знать имена стражников в иной мир, поэтому они молчат, как и демоны моментами, впрочем. Они раньше были белыми, но сейчас чернеют пустотой, как и тьма. Странно. Они накрывают стол каждый вечер, Наполеон ломает ножки стульев и ведет войска в Париж, где никто, кроме призраков, не ждет. Снова боль. Однажды Юра видел это здание снаружи. Оно такое пустое и глухое, словно война налепила на него новый скелет и обмотала белыми лентами, чтобы мнимо сшить назад. Белое, да, оно очевидно было белым раньше, до войны, но стало таким же черным, как ад. Тогда больно не было. Юра читает пособие о том, как выжить в аду каждый день, потому что здесь больше нет других книг. Все буквы черные, натягиваются шнурами поперек серистой бумаги и крошатся сухими точками по краям. Читать больно, потому что глаза, привыкшие к темноте, слепнут от странного контраста с серым, ведь в аду все чёрное, кроме бумаги. Почему?.. Здесь нельзя задавать вопросы, потому что за это они могут сделать больно, здесь они главные, потому что это закон, и они поклоняются лишь Смерти. Здесь нельзя быть пустым, потому что за это тоже делают боль. Здесь можно только умирать каждый вечер-день-ночь и крошить остатки своего существования на грань с белыми лентами, но их не видно. Здесь вообще мало что видно. Как Юра оказался здесь, он уже не помнит. Не помнит имен и лиц людей, не помнит мира за белыми лентами, не помнит, что значит свет. Здесь это не нужно. Здесь нужно знать другое. Здесь нельзя знать то, что он знал раньше. Понтий Пилат снова судит Христа, висящего на кресте; Бонапарт снова командует над призраками и скалится в Юрину сторону злыми клыками; Пушкин снова водит пальцем-пером по стене и восторженно ахает в горячем восхищении над рыхлой побелкой; Богиня Гроз снова рыдает горькими дождями от любви к Океану. Юра не любит цикличность, но здесь она везде. Юра точно знает, что сможет выйти из здания, поглощенного войной, когда они передадут ему всю боль, которую надо, но когда это будет, знает только Смерть, управляющая стражниками, поэтому несколько столетий в аду еще впереди. Юра точно знает, что еще увидит белые ленты. Увидит ведь? В этой Вселенной Юра снова один, потому что другие его не любят. Он особенный. Но это не повод для гордости, ему просто дают больше боли, чем другим, потому что он пустой. Все другие не пустые, они ужинают за одним столом с ними и у них есть имена. У Юры нет имени, только порядковый номер 285 — единственное, что он помнит наизусть, и единственное, что связывает его с миром белых лент. За это его и не любят. Но Юра не обижается, ему нельзя. Юре можно кормить пустоту внутри по расписанию, ведь иначе бы все вокруг захлебнулись в крови. Но Юра не верит, потому что это говорила Смерть, а она делает боль. Опять цикличность. Раз-два-три-боль-раз-два-три-боль-раз-два-три-небытие. Смерть еще говорила какие-то умные слова, что-то про настоящее название ада и про какое-то время, но Юра не запомнил, потому что знал, что здесь ему это не пригодится. Потому что здесь ему нужно знать только то, что поможет выжить. Юра не помнит, почему оказался в аду, но в голове странно крутится мысль о том, что это виновата пустота. Она ослепила и заставила себя раздеть под белыми лентами, называя это божественное распятие эстетикой и романтикой, но Юра тогда видел лишь демонов, тогда ад был пуст и не было войны, пожирающей бессмертное здание. Зачем он только согласился, зачарованный пламенем зеницы Ока и гнилью Пантеона, котрые ему пообещала пустота, принимая клятву? Но уже ничего не воротишь, цикличность победила бессмертие точным ударом в грудь и раз-два-три-боль-раз-два-три-боль-раз-два-три-небытие теперь — пламя зеницы Ока, гниль Пантеона и забытые белые ленты.