юродивая

Странными, тёплыми объятьями встречает её порог дома. Старого, потрёпанного, с скрипящими полами и поодинокой валяющейся рухлядью. Странники, что однажды лишь мимо проезжали, место это обходят стороной. Шепчутся много, а потом, в объятьях родных, рассказывают небылицы про поместье, что на обрыве почти. Знойная жара Лизу окутывает тут же. Она лишь оглядывается, краешек платья теребит, и ждёт покорно, сама не зная чего. Ей бы припомнить, как тут оказалась, да только не выходит. А оттого стоит, рассматривая крыльцо из половиц, будто дубовых. Дверь лишь на секунду скрип издаёт, после чего на пороге появляется Арелья — Лизе кажется, будто они виделись уже. Улыбка на лице женщины успокаивает немного. Её ждали. Приоткрывая дверь, девчонка видит в небольшой гостинной нарядных девушек: они стоят в ряд, улыбаясь. Улыбаются красиво, только словно неживые, а руки у них сложены одинаково. В одинаковых позах и нарядах. Лизонька улыбается в ответ. — Где я? — слетает с губ в тот час. Наивными капельками пота бегут и мысли на пару с тревогой. — В раю самом настоящем! — без колебаний отвечает Арелья, притягивая к остальным за плечи, — Становись рядом. И Лизонька становится к девчонкам. Не понимает ничего, пока её в бок не толкают нарочно, сквозь зубы проговаривая: — Улыбайся, как мы. Лизонька покорно улыбается. А между тем рассматривает тётушку Арелью — незнакомую, но уже родную будто. И чувствует тепло в груди разносящееся. — Что значит-то в раю? — а тётушка мигом злиться начинает. Лизины брови хмурящиеся видит, запаляясь. Ей девчонка, что рядом стоит, снова локтем по ребру проходится. Приходится улыбнуться, и от негодования Арельи и следа не остаётся. — Отлично, просто отлично. К ужину споём песню, — так добродушно и восторженно говорит тётушка, что и у Лизы ненароком не остается никаких вопросов. Ужин ведь — это хорошо? Арелья уходит. Поправляет подолы белой рубашки, улыбается, глаз с них не спуская и скрывается за скрипящей дверью. А Лизонька вздыхает. У неё от улыбки щёки саднят, будто непривычно вовсе. — Что же тут происходит? — Рай здесь, — безучастно отвечает девчонка, что в бок её толкала, — при тётушке улыбаться нужно. Не то выгонят из рая. — Это, выходит, умерла я? — Умерла, конечно, — кивает ей другая, поправляя подолы своего платья, — вон, теперь тут навсегда. — Навсегда? — испуганно подносит ко рту руку Лиза, округляя глаза, — Прям навсегда-навсегда? — Навсегда, — подтверждает ещё одна, ближе подходя, — только ты улыбайся при тётушке, а то улыбку тебе ножом вырежет. Лизонька пугается. Кивает часто, тренируясь ту самую улыбку натягивать. Её девчонки встречают спокойно и обыденно. Наверх тащат, где комнаты отдельные: с кроватями большими, с балахинами, мягкими коврами. Как Лизе нравится. Ей та, что потучнее, поясняет: — За ужином надо улыбаться. Не шевелись особо, ешь, что дадут. И главное — глаз не поднимай. Ты ещё не освоилась, пока понаблюдай, ладно? — Да, — кивает та, — и что же тут делать, кроме ужина? — Можно в саду гулять. Летним солнцем наслаждаться. Ты же до смерти лето любила? — Любила, — кивает девчонка, улыбаясь, — летом зной приятный и греет сердце. — Вот и славно. А Лизонька оглядывается. Ей ни спать, ни есть вовсе не хочется. Кругом сплошной покой. Она лишь видит через щёлку, что за ней остальные девчонки подглядывают, кучей стоя под дверью. *** А тётушка в колокол, что на крыльце дома, звонит. И Лиза покорно спускается вместе с остальными, хватаясь за платье. Её та девчонка, как и в прошлый раз, в бок пихает, улыбаться заставляет. И Лиза улыбается, безусловно, а щёки болеть начинают. — Знаю, о чём думаешь. От ножа ещё больше болят, — сквозь зубы произносит та. И они после молитвы усаживаются ужинать. Арелья оглядывает подопечных — счастливые, с ровными спинами, улыбками. Едят хлеб, что благодатью кажется. Женщина наблюдает внимательно: за взглядами девичьими, за улыбками, за руками. У Лизоньки руки побитые, с царапинками, огрубевшие слегка. Они от знойной жары сухие очень. А после ужина девчонок вновь в ряд ставят. И тётушка с прищуром оглядывает каждую. — Царство нам небесное! — в голос кричат девчонки. Лизонька лишь рот хочет округлить, но её за руку чужая сжимает сильно. И она улыбку продолжает тянуть. Лизоньке кажется, что все они одинаковые в тот же миг. Что платьица одинаковые, улыбки, руки дрожащие и сухие. Только лишь часы тикают настенные — не так, как обычные. Тик беспрерывный, гул просто на фоне, который перепонки барабанные раздражает. А когда Арелья уходит, всё так же медленно, с прищуром глядя на девчонок, Лиза вздыхает. — Не знала я, что рай такой странный. — Рай свой у всех, — отвечает ей та самая, что пинается всё время, — мы тут все заблудшие души, которые умерли рано. И селят нас вместе, потому что от одиночества страдали. Лизонька кивает. Обдумывает, не понимая, почему они тогда вместе все не смеются, не общаются — есть ведь возможность всем вместе быть счастливыми. — И что же делать теперь? Ужинать, спать? А что ещё? — удивлённо тянет девчонка. — Можем посмотреть на небо, там звёзды. В саду красиво. Пойдём, — и тянет эта девчонка Лизу за руку наверх. И поясняет тут же, — По ночам очень холодно. Они в комнату пробираются чужую, а там все черное-черное кругом. — Лето ведь на дворе. И незнакомка со знанием дела, с лёгкой вальяжностью и насмешкой говорит: — Лето ведь у нас только. Мы все лето любили. А кто любил осень — по соседству живёт. Потому по ночам к нам ветер пробирается. Лизонька на всё это кивает. Запоминает. А ей на плечи плед тёплый накидывают, заботливо выводя на улицу. Они выходят, и тут она понимает, что лето странное. Сверчков не слышно. А трава не шелестит даже от ветра. И уже в саду, сидя на лиане плотной, она качается, дыша воздухом — чистым, свежим. И спрашивает: — Как тебя зовут? — Умерла Кирой. Но это здесь не важно совсем, — девчонка поправляет осточертелое платье. На небо не смотрит, а только на Лизу, что наблюдает за ним беспрерывно. — А что важно? — У нас номера есть, — и Лизонька удивлённо поворачивается, — Ты, выходит, седьмая будешь. Наверное, и вовсе последняя. — А ты какая? — ей интересно до жути. Глазёнками большими высматривает, рукой подпирая подбородок. — Первая. Похоть, — кивает та смиренно. Вздыхает, волосы поправляет. Лизонька губы поджимает. И вздыхает тяжко. На это ничего не отвечает, смотря на ночное небо, а у самой боль потешная и тихий шёпот от осознания, что все кругом мертвы. И она выдаёт: — Красиво очень. Так спокойно. — Я так тоже думала. Радуйся, пока к тебе уныние не пришло, — со знанием дела, грустно. — А придёт? — Лиза начинает догадываться. — Конечно, придёт. Я тут уже давно, звёзды эти видела сотню раз. Больше не радуют глаз. Лизонька понять не может, как это звёзды могут не радовать. Они ведь красивые, на тёмном небе, как она любила всю жизнь. — Кира, а почему улыбаться надо? — спрашивает Лизонька печально, надувая губы. — Чтобы тётушка Арелья радовалась. Она за нами присматривает в раю, а в раю все счастливыми быть должны. Она не знает, что счастья тут нет, и не верит. Как кто не улыбается — думает, что бракованных привели и ножом улыбки режет. — Выходит, она счастливая? А Кира эта загадочно вздыхает. — Это только мы её видим. Она Божье подобие, разума у неё нет. Только порядки, какие быть в раю, знает. И следит, чтобы всё было правильно, а то вовсе не рай получится. — Что ж за рай такой? — хмурит брови Лиза, — А где архангелы, где Бог, в конце концов? Кира лишь усмехается. Усаживается рядом на лиану, улыбаясь наивно. Пока Лизонька улыбается так же наивно в ответ. — А ты не знаешь? — и девчонка машет головой, — Нет там никого давным-давно. Бог только мёртвых наказывает, до живых ему и дела нет. — Раз мы в раю, то, выходит, нас он не накажет? А Кира ничего не отвечает, смотря печально. И тихо выдаёт: — У нас свое наказание. Лизонька потом в своей кровати мягкой и тёплой засыпает, словно младенец. Думает много, вертится. И снятся ей веселья, танцы, плясы. Озеро снится, люди, улыбки настоящие. *** На следующий день, на самом рассвете, девчонки кучей с тётушкой Арельей идут к колодцу. И становятся в очередь, а Лизонька с ними. — Чтоб солёной была! — кричит с улыбкой тётушка. Они в колодец плюют. По очереди, медленно, нависая. И девчонка не понимает ничего, но делает то же самое. А потом и воду вёдрами несут, только вёдра совсем не тяжёлые — целые литры воды легко в руках ощущаются. А вода пресная. Её пить невозможно, а напиться — тем более. Лизонька пытается, прямо из ведра уже хлещет, а напиться не может. Ей вода, словно не вода вовсе, словно даже у воды когда-то был вкус. Кира Лизоньке на ухо поясняет: — Тётушка думает, что слюни наши воду лучше делают. А оно не помогает. А пресная потому, что колодец-то на небе. Дождь это. Пьем, чтобы на землю меньше лилось. И нарочно пресная она, а то пить не будем, и живым все затопит. — Пить всё равно хочу. — Терпи. Тут все пить хотят. Такая прихоть Божья, устал он сам глотать. И за завтраком, тихим, Лизонька уже почти плачет от того, как сильно болят щёки. Они от того, как сильно растягивается лицо, ноют. А тётушка смотрит, наблюдает, чтобы Лизонька счастливой была. Чтобы не грустила, заботится Арелья, потому что в раю быть грустным нельзя — смирение и счастье. Ей тогда Кира руку кладёт на колено незаметно, успокаивая. А после лишь говорит: — Когда-то привыкнешь. Когда рот порвёшь. Он рано или поздно порвется. Лизонька лишь кивает. Ест мясо, что и вчера было, а в животе от него тяжело. Она ничего не понимает. Девчонка потучнее на это только усмехается, сквозь улыбку и зубы говоря: — Тоже привыкнешь. Тут коровы не настоящие, а мясо только на вкус правильное. Резина это. Дом тётушки Арельи больше не кажется благодатью. Тут испытание настоящее при резиновом мясе, пресной воде и ночном холоде быть счастливой. Лизонька не понимает, почему в раю коровы из резины. И когда в саду гуляет, ой в голову печёт сильно, у неё кожа горит от жара, и чихая, щурясь от яркого солнца, у Киры, что рядом идёт, спрашивает: — А почему только мясо у нас на завтрак, обед и ужин? — Лизонька смотрит наивно. Завороженно и наивно. — Потому что мы его любили. — Но ведь мы и другую еду любили. — А мясо любили неправильно. Как и лето, — вздыхает та, — теперь вот, пожинаем плоды. Перелюбили, выходит. Лизонька вспоминает, как любила мясо. Ела, как только была возможность, побольше. Иногда переедала, делая себе только хуже. Лето и правда уж сильно душное. Его Лиза любила лишь вечером, когда прохлада, а днём пряталась в местах похолоднее. — То есть, это нам расплата такая? — Она самая. Скоро поймёшь, что кровать твоя до ужаса мягкая, что комната белая тебе надоела, что от мяса плохо. Всё поймешь. И тишина будет убивать. Лизонька хочет заплакать. Но рядом тётушка проходит, а потому она улыбку натягивает. И кричит уже со всеми: — Царство нам небесное! Тётушка кивает одобрительно. К ней подходит, подбородок в руки беря, хватает, рассматривая, настоящая ли улыбка. А Лиза дрожит слегка. Ей, словно умалишенная Арелья, линейкой измеряет ширину рта. И уходит, когда рот у девчонки почти рвётся, а щёки пылают. *** Вечером, после ужина, у Лизоньки болит живот. Она в саду сидит, разглядывая звёзды вместе с Кирой. Вода из колодца после мяса делает лишь хуже. И взгляд непонимающий вдруг переводит: — Почему они не мерцают? — Потому что они ненастоящие. И тут осознание резкое, взгляд испуганный, прищур и открытый рот. — Зачем тогда? Зачем звёзды? — Мы же их любили. Не замечали только, что небо просто так ничего не даёт и красоту не показывает. Когда любишь — ухаживаешь, а мы за небом не ухаживали. Загрязняли только. — И что, вот такой он — рай? Всё ненастоящее. — Как и мы. Как и Бог. Здесь настоящими быть нельзя, понимаешь? — Почему же? — Потому что надо быть счастливыми. *** Солнце, ещё раннее, но уже нещадно палящее, бьёт в окно. Утром Лизонька плачет. Плачет, потому что на такой мягкой кровати уснуть не смогла. И глаза не сомкнула. Она в зеркало глядит, а там юродивая, не она вовсе. Смотрит карими, печальными глазами, и не видит кроме них больше ничего. Будто её не существует. А Кира в комнату к ней заходит. Наблюдает, как та себя трогает, пытаясь верить, что тело её целиком. — Ты себя не видишь, потому что не любила. — В каком смысле? — непонимающе и со слезами пялится та. — Что на тебя смотрит из зеркала? — Глаза. — Только они? — девчонка кивает, а Кира хмыкает. Улыбается, тоже подходя, — Значит, кроме своих глаз в себе ты ничего не любила. Теперь и не увидишь. — А что не видишь ты? — Лица нет, — та смотрит почти чёрными глазами печально. А Лизонька улыбается смущённо. — Ты красивая. — Теперь никогда не узнаю, — шепчут ей тихо, грустно усмехаясь. Они спускаются, а после завтрака — тяжёлого, неприятного, девчонки по расписанию выходят в сад. — А кто они все? — наивно выпытывает Лиза, — И почему со мной не говорят? — Ты для них уж больно ненавистная. — Это почему? — Седьмая ведь, — а Кира, будто экскурсию, указывает на каждую, — Вон, вторая — гневная, ещё есть ненасытная у нас, ленивая, печальная. А та, что в под деревом — жадная. — Они меня боятся? А почему ты не боишься? — А я никого не боюсь. Не умею. Они с Кирой проводят время в саду, у колодца, за обедом и ужином. Говорят много, улыбаются натянуто при тётушке. И Кира кажется Лизе белой на фоне всего мрака, что тут творится. *** Лизонька боится лишний раз дышать. Улыбается при тётушке, плачет по ночам, засыпает от изнеможения и ест резиновое мясо. И корчится от болей. Она когда выходит в гостинную, застаёт весьма печальную картину: третью прутьями бьёт тётушка, пока она кричит. А остальные улыбаются, натянуто, и Лизонька тоже. — А что она сделала? — Еды съела больше горстки. А тут всем одинаковое положено. — Разве бьют в раю? — Везде бьют. Лизонька хочет от криков чужих заплакать. Но не плачет, разрывая рот, пока щёки огнем жгут. У них по расписанию сад, а потом колодец. И, наконец, можно сидеть за столом и снова есть мясо резиновое. Любимое. Она после обеда плачет в углу гостинной совсем тихо, пока на неё никто не смотрит. А Кира лишь ближе подходит, усаживается, сожалеюще глядя. И книгу, в которой зеркально буквы расположены, мягко убирает из рук, кладя на полку. — Когда это закончится? Я не могу больше, — у неё руки дрожат и слёзы по лицу катятся. — Порок свой перебороть надо. Ты же седьмая. — И что же это значит? — непонимающе уставляется девчонка, всхлипывая. — О себе, да о себе. Не стоит так. — И что, ты переборола свой? — Нет. Не выйдет это. Только так отсюда выбраться можно, да только не получится справиться. А потому мы тут навечно. — А почему так? Неужели, справиться нельзя? — Уж с какими пороками умерли, с такими и тащимся между раем и адом. Бог всё надеется, что мы их переборем, да только мы уже и не живые, и не мёртвые, понимаешь? Болтаемся и болтаться тут будем. А души у нас отобрали. — И что же делать? — Тут веки вечные отбывать. В персональном раю. И научиться радоваться хоть этому. И Лизонька плачет ещё сильнее. *** Она после ужина на звёзды смотрит. А её от звёзд тошнит до безумия. А потому смотрит на Киру — Кира только приятные бабочки в животе вызывает. — И что, мы никогда не выберемся? — Никогда. Это же рай, зачем выбираться? Здесь всё, что ты любила, да побольше. Все твои секреты тут не имеют значения, все твои пороки на лбу написаны. Тут покой. — Страшно от этого покоя. — Я знаю. — А я его так хотела. — Ты что, ещё ничего не поняла? — тянет та, пялясь на неё вплотную. — Поняла. Это не рай. — Раем что угодно назвать можно. Назвала раем, значит, рай. — Что же тогда рай, если это не он? — смотрит Кире в глаза Лиза. — Жизнь, — она горько усмехается, — всю жизнь думали, что попадём в рай, не зная, что это он и был. *** Лизонька всё больше печалится. В доме у тётушки Арельи ей скучно. Скучно так сильно, что сад не спасает, колодец по утрам, мясо, солнце жаркое. Ничего не спасает. И щёки болят жутко. Они с Кирой сидят на лиане. Та смотрит-высматривает девчонку, что только вздыхает и на звёзды взгляд не поднимает. — Ну, что ты? Тут счастливыми надо быть, смиренными. А Лизонька уже и не знает, что такое счастье. Она потерялась в раю больше, чем когда-то при жизни. Ей дали всё, что она любила, а оказалось, что ей это и вовсе не нужно было никогда. — Я смиренная, — почти дрожа от подступающих слёз, отвечает ей Лиза. — Видишь. Пороки ведь не убрать. Гордыня твоя тебя душит, ты только и думаешь, как тебе плохо, — Кира её за руку берёт сопереживающе. Гладит пальцем по руке, улыбается мягко. — И твои, выходит, не убрать? Кира молчит. Вздыхает тяжело, смотрит в глаза. А потом совсем вплотную подсаживается, тихо спрашивая: — Ты любила? — Не знаю, — Лизонька глазами бегает по их рукам. Смотрит так мягко, чужое дыхание улавливает совсем рядом, — а ты? — Любила. Так сильно, что расплачиваюсь до сих пор. — Это твой порок? Любовь? — наивно спрашивает девчонка, смотря прямо в глаза. Кира усмехается. — Нет, — растягивая губы в улыбке, — мой порок как раз тот, что к любви никакого отношения не имеет. Как и твой. — Ты о чём? — та пялится долго, с прищуром. Испуганно бегает глазами по чужому лицу. — Мы все, юродивая, твои пороки, — наклоняясь ближе, совсем уж в губы выдыхает Кира, — а я — самый главный. Лизонька смотрит завороженно. И неверяще сжимает чужую ладонь. А Кира сжимает в ответ. — И как же быть? — Рай у каждого свой, — добивая, Кира носом ведёт по щеке. А Лиза рот приоткрывает, чувстуя, что тяжесть от мяса прошла. Кира наваливается всем телом, губы облизывает. Аккуратно и мягко, целует, руки перекладывая на талию. Лизонька поддаётся. Громко вздыхает, дрожит в чужих руках, притягивает за шею, отвечая и упиваясь счастьем. — Раны твои серьёзные. Мёртвая почти, — шепчут ей, облизывая шею, а Лиза дрожит и непонимающе сводит брови. И выгибается, прикрывая глаза. Ей шею выцеловывают. Она чужую голову к себе притягивает, всхлипывает от накатившего возбуждения, пальцами в волосы Кирины лезет. Пока та крепко-крепко сжимает, не желая из объятий выпускать. Пока подолы платья рука вверх тянет, она слышит: — Бедная, бедная девочка, — но не обращает внимания, потому что руки на бёдрах приятнее. А потом глаза открывает от боли. Такой сильной, ноющей, сжирающей полностью. Распахивает, и видит — белое все кругом. Белое-белое, ядовитое. Она испуганно оглядывается. На больницу похоже. Похоже, потому что за окном солнце нещадно палит, а на окнах разводы от грязи виднеются. Но Лизонька шевелиться не может. Они лишь в потолок смотреть может. Пытается понять, куда делся рай. — Арин, живая, что-ли? А к ней подбегают испуганно. И смотрит на неё женщина добрая, перекрещивая. Они с другой медсестрой перешептываются, молясь. — Живая. Бедное дитя, так мучиться. А потом Лизонька лишь кое-как моргает, слёзы от боли по лицу льются. И врача зовут. Арина — медсестра — тучному дядьке говорит обеспокоенно: — Неужели, так и будет мучаться, пока не умрёт? Восемьдесят процентов тела в ожогах, не выживет ведь всё равно! — А убивать не в нашем праве. — Ну хоть бы посильнее ей что дали. Там же боль такая. — Ариш, в стране разруха. Эти препараты, как зеницу ока, беречь надо. Неизвестно, что завтра ждёт. А на кобылу молодую тратить бесполезно, тем более, сама говоришь, умрёт. А Лизонька воет от боли. Слушает, воет, пошевелиться не может. И когда врач уходит, Арина к ней подходит, воды давая. А та хрипит на последнем издыхании: — В рай хочу. Пожалуйста. — Знаю, милая, знаю. У самой сердце кровью обливается. Что ж поделать, потерпи ещё немного, вдруг, выкарабкаешься. Горела ведь долго. — Нет, — хрипит девчонка, пытаясь полностю веки открыть, — молю. Прошу, — одними губами. Арина долго и выжидающе смотрит. Обдумывает что-то, молится. И дверь в палату реанимации запирает. И под говорит лишь: — Детки всегда в рай попадают. А потом Лизонька улыбается. И Арина ей тоже улыбается, плача вместе с тем. Лизонька спешит к Кире.