***
Суицидальных наклонностей лезвий острых мастер,
Покорял сердца людей до боли прозрачных.
Нашептывал им он странных порядков вещи.
Согласия он добивался и прежде.
Сердца жертв помещались в камеры,
Где песнями служили глухие стены и вопль отчаяния.
Собеседником те избрали одиночество,
А вонь от угрызений совести являлось их воздухом.
Паскудными мыслями кормит их ночь,
Но те не замечают свое отражение сквозь пелену снов.
Так сильно боятся что предпочитают не видеть:
Вырвать глаза и начать ненавидеть,
Ненавидеть других за свою слабость,
Ненавидеть счастливых за их наглость,
Ненавидеть природу за ее обреченность,
Несправедливость - сестра заключенных.
В слезах и истерике разбивать кулаки,
Умолять судьбу со словами прости.
Тонуть в море людей в своей луже соплей,
Искать понимание - их ключ от дверей.
Губы их шепчут, но слов не слышно.
Безразличия кляп им самим не вырвать.
Холодный пол их новая почва.
Ногам непривычно, но страдать можно.
В бутафорном веселье стремятся к единству,
Тепла людей не дано им постигнуть.
Ошейник страха покоряет мысли,
И с каждой ночью он все ненавистней.
Сбросить его они не могут,
Тот впился в кожу и зудит невозможно.
И близится час их встречи с тем,
Кому они продались давным-давно совсем.
Неторопливую поступь ее они слышат всю жизнь,
В попытках бегства не уйти им живым.
Освобождения ритуал давно известен,
Признать имя ее и свою раболепность.
Прольется кровь и наполнится кубок,
Древний напиток есть первая роскошь.
На утро найдем с кусками мяса ошейник,
Бремя мучений покинуло пленника.
***
Умрет питух от недостатка чувств.
Горит свеча во мраке, мы на кухне.
Не уговаривай меня, я не такой.
Не вздумай приближаться доколе мертвый,
И не погребенный в мир иной - отправится свистеть на сковородке,
Ебучий, мать его, питух.
Твои потребности мне чужды.
Твои желания темны.
В восторг приводит безрассудный,
Как ты ножом, отбрасывающим тени,
Крамсаешь в сопли все мои мечты.
Надежды нет, и ясно без сомнений,
Что влажные от слез твои трусы,
Не станут горевать о тех потерях,
Что камнем рухнули в ночи.