Песнь о весне

Мальчик сидит перед камином, поджав колени к груди. Временами особо трухлявые поленья громко трещат, тогда огонь бросается на кирпичные стены с тонким воем, точно изголодавшийся зверь. Дилюк завороженно наблюдает, как чернеет древесина, превращаясь в темно-седые ломти. Он вспоминает слова матери: «Потрескивание растопленного камина точно колыбель, перед которой отступают все тревоги». Тревога не отступает. Гонимая ветром, за окном звенит метель, продираясь сквозь ночь. Треск дров заполняет вязкую тишину, сметает остальные звуки прочь, погружая комнату в безмолвие. На улице темно — хоть глаз выколи. Отец строго-настрого запретил выходить из дома, но так и не объяснил почему, а Дилюк не спрашивал. Слово отца — закон непреложный. Внутрь пробирается неприятный холодок. Скорей бы родители вернулись. Дилюк ёжится, обнимая ноги. Уже очень поздно. Безумно хочется спать. Он протирает глаза, опуская взгляд на рисунок рядом, и невольно улыбается: Аделинда, старшая горничная, от души похвалила его, потрепав волосы, и сказала непременно показать рисунок родителям. Днём она даже помогла найти старые энциклопедии, чтобы он мог опираться и примерно рассчитывать пропорции, опираясь на искусные акварельные иллюстрации. Входные двери с грохотом отворяются, впуская внутрь холодный вихрь, который лижет Дилюка в щёку и подхватывает рисунок. Дилюк вскакивает на ноги, но задира-ветер подбрасывает рисунок выше, точно издеваясь. Дверь снова хлопает, и ветер мгновенно падает ничком на дубовые половицы. Дилюк вздрагивает, втягивая плечи. На пороге стоит отец. Дилюк открывает рот в немом вопросе. — Твоя мать больше не придёт.

***

Крепус поднимает с ковра сиротливо белеющий листок. На нём изображены три птицы, три ястреба — два больших и один поменьше, совсем ещё птенец. Подписи снизу гласят: «мама, я, папа». Лицо Крепуса искажает эмоция, которую трудно прочесть. Скомкав листок, он бросает его в огонь и поднимается к себе в кабинет. Аделинда, наблюдающая из-за угла, вздыхает и поджимает губы.

***

Дилюк закрывает глаза и видит ослепительные снежные просторы, насколько хватает взгляда; равнины белого безмолвия, голые деревья и слепящее солнце. Мир стремительно проносится под отяжелевшими веками, сильные лапы вспарывают наст, широкая массивная грудь рассекает снег точно сорванный якорь деревянных нарт. Во сне дышится легче, во сне лишь воля и дальний вой из тисовой рощи. Отец всегда хмурится на его сны. «Ты эту дурь из головы выбей», — говорит он, сводя брови. — «Не хватало ещё сказки в явь обращать! И не вздумай только кому рассказать!» Дилюк рассказывает. Он отправляется в экспедицию, сопровождает обоз с продовольствием для племён, которые живут по ту сторону Драконьих гор. По легенде, не одну сотню лет назад боги свергли крылатых исполинов за то, что в погоне за золотом они рвались в поднебесье, чтобы поглотить само солнце и утопить дикие земли в глубокой ночи. Меж простого люда ходят байки, что на самом деле боги просто побоялись столкнуться с кем-то столь же могущественным, как и они сами — остереглись того, что драконья свобода вдохновит людей, и они перестанут верить в волю Всевышних. Никто не знает, побоялись ли на самом деле Боги, что драконы доберутся до них, или действительно оказали людям услугу, защитив солнце. Говорят, самый большой из драконов упал, вспоров землю гребнем, и воздвиг на месте том Драконьи горы где, как гласит поверье, до сих пор можно услышать стук его сердца, раздающийся откуда-то из-под земли. А перевал тот, где осталась километровая борозда, стали звать Драконьим чертогом. На подходе к нему лошади всегда беспокоятся. Стригут ушами, фыркают, вскидывают голову. Лошади — животные умные, но пугливые. Они чувствуют землю, изрезанную громадной пастью, не доверяют, того гляди — повернут назад. Присвистнув, Дилюк несколько раз цокает языком, выкрикивает похвалу, подстёгивает поводьями. Животные понемногу успокаиваются, прибавляя ходу. Жаль, с тоской думает Дилюк, Варка забрал коней из солдатских конюшен в экспедицию, — те были непрошибаемы. За перевалом его встречает староста племени — он Дилюку всегда рад. Оставив местным разгружать обоз с провиантом, он спешит через пролесок к просевшей в земле хижине. Дилюк стучится и называет своё имя. — Ах, юноша. Давненько я тебя не видывала. Как твои сны? Зелье помогло? — скрипучим голосом спрашивает старуха, приглашая к столу. У неё длинный с горбинкой нос и большие ясные круглые глаза. Она стоит ссутулившись — такой она похожа на старую борзую собаку, которая всё ещё помнит как брать зверя. Дилюк вздыхает. — Я не… Я не знаю. — Отчего же? Сны есть? — Поправив платок на плечах, она смеряет его пристальным взглядом. — Есть, — с сомнением отвечает Дилюк, не до конца понимая, к чему она ведёт. — Просыпаешься? — Пару раз кашлянув, старуха поднимает взгляд от стола, где в хаотичном порядке разложены дикие травы и пузатые баночки в картонными пробками. — Нет. — Ну, значит, помогло, — перевязывая пучки трав, твердит она. — Не этого ль ты хотел? — Я хотел прогнать волка, — сдвинув брови, говорит Дилюк. Рэйндоттир посмеивается. — Гони его, не гони — а он всё равно тебе в душу смотрит, — уже серьёзнее добавляет она. На прощание она даёт Дилюку снадобья, семь пузырьков зелий и наказывает вернуться к ней через столько же дней — как только осушится последняя склянка. Она выдворяет его, твердя что-то про то, что молодой волк уж заждался его. Дилюк возвращается домой и никого не ждёт.

***

Бурый волк силён; могучие лапы уводят Дилюка за перевал, туда, где простираются занесённые снегом голые тисовые рощи. Солнечный лик припекает, обжигая шкуру. Запах крови бьёт в нос, пьянит похлеще сока из забродивших ягод. Он вгрызается в ещё тёплое мясо добычи. Он далеко от дома. Позади него — десятки пропаханных миль. Буран сметает все следы, и волк, словно бы гонимый из дома, расчерчивает дикие поля цепочками собственных следов. Деревья всё мчатся и мчатся куда-то назад. От морозного воздуха сводит лёгкие, но зверю всё ни по чем. Что-то зовёт его в рощи. Он петляет между деревьями, щелкая зубами на хищных птиц, и на мгновение кажется ему, будто за ястребовыми глазами смотрят на него глаза совсем иные. Птица срывается с ветки, на прощание коснувшись его крылом. Дилюк просыпается, чувствуя голод. За последнее время он заметно отощал, под глазами пролегают глубокие тёмные круги. Отец ходит мрачнее тучи. Дилюк избегает его, сам не понимая, почему. Чутьё подсказывает, что есть между ними неозвученное понимание происходящего. Неозвученное, неизбежное. Но Дилюк знает, из какого теста слеплен его отец. Он хороший человек, но скорее удавится, чем спросит что-то первым, и Дилюк этому, в принципе, рад — потому что в таком случае не знал бы, что ответить. Аделинда ставит перед ним целую индейку с тушёными овощами, сетует, что почти его не видит, справляется, уж не болен ли он. Дилюк и сам бы хотел узнать название той болезни, из-за которой на воле так хорошо. Через неделю он сидит, потупив взгляд, перед Рэйндоттир. Мутный свет масляного фонаря лижет стены, пуская тени сплестись в причудливом танце. — Ну? — сварливо спрашивает она, подталкивая заговорить. Рэйндоттир — мудрая, но порой жуткая колдунья. — Чего молчишь да нос повесил? — Я много сплю, — говорит Дилюк, не уверенный, как продолжить. Он теребит пальцами мех на камзоле. — Ты от меня, молодой человек, совета не жди. Варги устремили свой взор на тебя, но ничегошеньки ты тут не попишешь. — Назидательно поднимает палец она. Иногда Дилюку кажется, что она умеет читать мысли. — Тому мастерству обучаются, это тебе не просто глаза закрыл и побежал! Учитель в помощь нужен. — А как же вы? — неожиданно для самого себя вскидывает голову Дилюк и смятенно смотрит старухе в лицо. Он не отдаёт себе отчёта, почему едва на месте не подскочил, почему ему это вдруг так… Важно. — Ха! — по-вороньи гаркает она. — Ты, видно, милок, и правда не понимаешь. Подойди-ка сюда. Дилюк поднимается с табуретки; та натужно скрипит, сотрясаясь. Он подходит к печи. Опираясь на изогнутую тисовую — «тисовую», отмечает про себя Дилюк, — клюку, Рэйндоттир бросает ворох сосновых иголок в жаровню. — Что ты видишь? — спрашивает она, наконец оторвав взгляд от огня. — Огонь, — бесхитростно отвечает Дилюк. Старуха посмеивается. — Э, не. Огонь — то преобразователь. А вот это… — Она подцепляет когтистыми пальцами лучину. — Материал. Если вовремя не достать наружу, знаешь, что будет? — Полагаю, она сгорит, — сухо отвечает Дилюк, не совсем понимая, к чему Рэйндоттир ведёт, и оттого почему-то страшно раздражаясь. — Эво как у тебя всё просто! — всплеснув руками, старуха качает головой. — Огонь уничтожит её, и тогда ничто не вернёт ей прежний облик. — Она бросает лучину обратно в печь, дёргая плечом. — Так вот, юноша. Не возьмусь я тебя учить, ибо не вернувшись в облик прежний, останусь в ином теле навсегда. А как известно, старыми и слабыми особями стая пренебрегает в первую очередь. — Умерев, нельзя вернуться в своё тело? — Умрешь зверем — вернёшься. Умрёшь человеком — останешься зверем навсегда. Дилюк понимает. Он хочет спросить, что ему делать, куда бежать, почему за десятки долгих миль его зовут тисовые рощи. Он выходит на улицу, задирая голову к кронам высоких сосен. Краем уха он слышит как Рэйндоттир в напутствие наказывает есть побольше. Сонный, Дилюк разгружает очередной обоз, поит лошадей и отправляется в обратный путь. Мерное покачивание повозки убаюкивает, и, несмотря на лютый мороз, он клюёт носом и чувствует, как тяжелеют веки, как слабеют руки. Зимой самое опасное — поддаться стуже, ослабить бдительности и тогда, возможно, потерять себя навсегда. Лес вокруг тих, он не мешает трескучему холоду качать Дилюка в своих объятиях. Иногда ему мерещится пронзительный волчий вой. Он доезжает домой без происшествий, чувствуя на себе чей-то немигающий взгляд.

***

Когда на следующий день отец спрашивает, куда он отправляется, Дилюк отвечает сухо: «В экспедицию». Старик, кашляя и переставляя трость, закрывает за ним дверь. Это шестая экспедиция за неделю.

***

Человеческое тело слабеет. Он окольными путями ходит по городу, лишь бы поменьше попадаться на глаза людям и гильдии. Аделинда качает головой, глядя на него. Он знает, как на него смотрят, он знает, о чём они перешёптываются. Он вдруг вспоминает, что то же самое говорили, когда не стало его матери. Горечь обжигает язык, он зажмуривается до красно-жёлтых пятен перед глазами, и снова открывает глаза. Во сне он бесстрашен, почти вероломен. Он покрывает сотни вёрст в исступлённой надежде что-то обрести, но в конце концов валится от усталости мордой в снег. Лапы и тело трясутся от измождения и холода. Дилюк вспоминает, как Рэйндоттир говорила ему, что коли он не сладит с упрямством своим, то рано или поздно сгинет. «Бестолочь! Одинокий волк — то падальщикам пир. Волк стаей силён». Проснувшись к вечеру, он стучится в кабинет отца. Он хочет озвучить чудовищную догадку о его матери и задать один-единственный вопрос. По ту сторону на стук ответа нет. Дилюк входит и видит отца, лежащего лицом вниз на полу.

***

Дилюку больше не снятся сны, да и сон он потерял. Он берёт на себя столько работы, сколько может выдержать человеческое тело, таскает тяжести, лелея надежду как можно скорее отключиться и увидеть что-то кроме вязкой темноты. Но тщетно. Он вызывается в экспедиции чаще самых ярых добровольцев. Силы возвращаются, ум снова становится ясным, острым. Отрядом из пяти человек они отправляются на северо-запад, к рощам, за редкой рудой — рудой звёздного серебра, — из которой куются лучшие мечи. Первым клинок прилетает в глаз Альберту. Дилюку его не жаль — мерзавец давно засматривался на малолетних, караулил сестру Джинн у собора, провожая сальным взглядом. Нет, Дилюку совсем его не жаль. Рухнув мешком на землю, он посылает в ряды панику. Люди бросаются кто куда, но уж поздно: те, что остались в живых, спотыкаются о тело Нимрода, безвольно падая рядом на земь. Нимрод, пьяная сволочь, успел набраться даже в поход. Дилюк кривится и задней мыслью думает, что теперь-то его жена будет избавлена от бремени выслушивать очередное враньё, покуда её муженёк упивается в слюни в местной таверне. Убивает меткий клинок и Годвина, который с его слов нёс патрули чуть ли не в Ли Юэ, а на деле никогда не покидал предместий Мондштадта — расплата за сказки настигает его прямо в грудь. Дилюк прячется за деревьями, вжимается в ствол и видит, как очередной клинок из белой кости вонзается Беннету в ногу. Тот совсем ещё мальчишка, он и в экспедицию-то только попал на одном своём желании доказать всем, что на самом деле он приносит удачу. Это была, кажется, пятидесятая попытка кряду, но по правде сказать, Дилюк не считал. В глубине души его жаль. Беннет славный. Он должен жить. Вздохнув поглубже, он выскакивает из своего укрытия. Дождь из клинков прекращается. Улучив момент, Дилюк хватает Беннета в охапку и падает за занесённый снегом выкорчеванный пень. Он прижимает палец к губам, в немом жесте умоляя не издавать ни звука, и прислушивается. От тишины закладывает уши, сердце разгоняется в груди от неприятного липкого предчувствия. Он высовывается, чтобы оглядеться, но белокостный клинок вонзается в сантиметре от его лица. — Левее, — громко подсказывает Дилюк, демонстративно выпрямляясь во весь рост. Раздаётся волчий вой, подхватываемый дюжиной голосов. Следующий клинок срезает прядь волос над макушкой. Беннет жмётся ближе, перепуганный до смерти, но Дилюка так просто не пронять. В ушах звенит от воя, он всматривается в кромку тисовой рощи, и ему чудится, будто он видит фигуру, прячущуюся меж деревьев. А может, то голод играет с воображением злую шутку. Он встаёт, закрывая собой Беннета, и вместе они осторожно, шаг за шагом, отступают из чащи. Им позволяют уйти. Дилюк на всякий случай обнажает меч. В землю по обе стороны от его ног тут же врезаются лезвия. Он вскидывает голову, вертит по сторонам, но никого не видит. Вой стихает. Лес смотрит на него совершенно человеческими глазами. — Беги домой, волк, — шелестит ему будто бы ветер. — Я позову.

***

Он снова идёт к Рэйндоттир — нет, почти бежит, влетая к ней в хижину вместе со снопом снежной крошки. Старуха ворчит, тряся клюкой. — А ну! Вон пошёл! Дилюк виновато отступает назад, совсем по-волчьи, и мнется на месте. — А теперь зайди как полагается, юноша! Он вспоминает, как полагается: постучать, представиться, вытереть ноги. Эту бесхитростную последовательность он, вообще-то, знает наизусть — пришлось выучить, когда старуха оставила ему на память шишку, обозначив, что милым гостем без предупреждения он никогда не будет. — Рассказывай, милок, что там с тобой. Уж не так ли буйно у тебя на сердце, что весна стучится на порог? Дилюк фыркает, но упрямый голосок в голове услужливо напоминает слова старухи про стаю. Они теперь навевают тоску. Пожевав губы, он начинает издалека. — Была экспедиция на северо-запад, за рудой, — останавливается он. — Но на подступе нас ждала облава. Трое из пяти в отряде погибли, в живых остался я да один малый, которому то ли повезло, то ли наоборот, — вспоминая обстоятельства, говорит Дилюк. — Ха! Облава! — будто со скрипом смеётся старуха. — Скажешь тоже! Облава, говоришь, в самом деле? Нешуточная, поди? — насмешливо добавляет она. Дилюк который раз чувствует себя дураком. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что старуха вот-вот лопнет от смеха над историей, которую он скорее находит скорее трагичной и пугающей, чем смешной. И всё же решает продолжить. — Кажется, я видел… — Да уж догадываюсь, — посмеиваясь, старуха наливает травяной отвар в глиняный стакан и ставит перед Дилюком. — Пей-пей, это только на пользу, — вздохнув, она упирает руки в боки. — Да, знаю я всё про это дело. Есть там один… Не успев даже поднести стакан к губам, Дилюк так и замирает с ним в руке, округлив глаза настолько, что они становятся похожи на две большие тарелки. — Один? Всего один? — Да, одиночка он. В былые годы приходила я к нему, оставляла свинину вяленую да бычью кожу на зимние сапоги, вот только гонит он всех от себя, — вспоминает она, вороша угли в печи. — Ты на себя беду не кликай. Он мирный, но непрошенных гостей да налётчиков не жалует, церемониться не будет. — Она допускает паузу для пущей важности. — Сгинете с твоим волком вместе, будете своей шкурой ему ноги греть. — Если он такой мирный, почему убивает людей? — Ты острить мне, юноша, брось, — пригрозив ему пальцем, хмыкает Рэйндоттир. — Шаман он. Руда эта ваша для него навроде оберега. А к рощам никого не подпускает, потому что земля та для него священна. Словно читая мысли Дилюка, старуха продолжает. — Волков видал? — смачно шмыгнув носом, спрашивает она. — Видал. — То длани и очи его. Пока сам не захочет, он лика не кажет — так что если не хочешь получить клинок промеж глаз, надейся, чтобы так никогда и не захотел. — Гильдия пыталась его выследить? — одолеваемый любопытством, выспрашивает крупицы Дилюк. — Куда там! Его не поймать. Лишили его глаза, но не свободы. Рэйндоттир немногословна. Она рассказывает, что шаман чтит Борея, покровителя варгов, и охраняет свою стаю. Ещё она упоминает, что шутник он, каких поискать, и Борея зовёт своим прадедом, дескать, отсюда у него дар провидения да прочие колдовские премудрости. Дилюк хмурится. Допив отвар и отблагодарив её, он выходит на улицу. Через неделю он хоронит отца и чувствует, словно ярмо упало с шеи. Он не признаётся себе в этом, лишь только явственно ощущает странное смирение с тем, что было предрешено кем-то свыше. Аделинда передаёт ему ключи от фамильного поместья. Дилюк поднимается на второй этаж, отворяет кабинет отца и до половины третьего ночи читает дневники, исписанные женской рукой ровным убористым почерком. Он разглядывает рисунки ястребов и понимает всё. За окном раздаётся скорбная волчья песнь.

***

Весна приходит через два месяца, растопляя едва зеленые прогалины. Весна пахнет сырой корой, мёрзлой землей, талой водой и ландышами. Ястребица, верная его соглядатая, сплетается крыльями да взвивается в небо вместе с ястребом. Бурый волк тоскливо смотрит ей вслед, носом чуя тонкий, едва уловимый запах пыльцы. Волчьи лапы сами несут Дилюка в рощи. Денно и нощно он неотступно пускает волка по следу, пока однажды не встречает его. Серый, почти серебряный волк глядит на него, склонив голову вбок, ставит уши торчком, принюхивается. За голубыми глазами на него смотрит пара таких же голубых глаз. Дилюк мечтательно глуп, потому что отныне не чувствует себя одиноким. Серебряный волк уводит его волка за собой, зовёт, ластится, а кто-то там, в глубине тисовых рощ, зовёт Дилюка. Он идёт в чужие лапы, не боясь когтей и клыков, позволяет опутать своё сердце. Они видятся каждый день, даже если уходят охотиться в разные стороны и, разумеется, с разной скоростью: прыти серебряному не занимать, а Дилюк, глядя на него, не гнушается лягушками. Серебряный будто смеётся над ним, закрывает нос лапой, и, по-видимому, сжалившись, подзывает воем, приглашая разделить трапезу. Со временем Дилюк ловит себя на мысли, что очень даже понимает своих серых братьев. Его всё чаще тошнит от городской суеты, он всё больше времени проводит за дневниками матери. Она — прекрасный учитель. Иногда ястребица прилетает к поместью одна, садится у окна Дилюка — никогда у кабинета Крепуса — и стучит клювом в стекло. Истовый интерес к шаману сбивает с толку и Дилюка самого, но что-то зовёт, манит под сени тисовых рощ. Бурый волк знает дорогу. Сильные жилистые лапы взрывают мокрый снег, он шуршит под ногами скользкой кашей. Бьют ветки по глазам и морде, треплют уши. Он останавливается у края рощи, замирает, припадает к земле и всматривается через густые кусты на лесную опушку. Под раскидистым тисом, у небольшого костерка, сидит он. Он высекает клинок из белой кости и, сомкнув губы, напевает какую-то песню себе под нос, будто не замечая Дилюка. Он облачён в плотную накидку из волчьей шерсти, под ней — перекрестие ремней и ножен, на ногах штаны из грубой кожи телесного цвета, босые ноги приминают траву. Чуть левее стоит лук и колчан со стрелами — наконечники их, узнаёт Дилюк, высечены из руды звёздного серебра. Рядом валяются варежки и чехол из желудка крупного животного, откуда виднеются те самые неуловимые орудия, ещё недавно гнавшие Дилюка взашей из тисовой рощи. В тёмные волосы вплетены перья, некоторые пряди собраны в тонкие косички, другие обёрнуты кожаными лоскутами; а глаза… Лучше бы Дилюк никогда не смотрел ему в глаза; лучше бы послушал старуху и развернулся прочь. Лёд его глаз холоден, но идеально чист. Лёд его глаз поёт огнём, и даже если умом Дилюк не может уразуметь, как такое возможно, то сердцем — вполне. Так вот, какая она — весна; застит глаза так, что Дилюка слепит. — Опять подглядываешь? Дилюк вздрагивает, подскочив на месте, и машинально отступает на шаг назад. Ветви предательски хрустят, колют в нос и уши. Шаман ласково цокает языком и манит рукой к себе. — Иди ко мне. Я спою тебе, а ты — мне. Бурый волк убегает под мелодичный заливистый смех, рассекающий рощу.

***

Он просыпается, хватая ртом воздух. Чьи-то руки удерживают плечи, укладывают обратно. — Вас долго не было, мастер Дилюк, — говорит Аделинда, меняя влажную повязку на лбу. Он ложится на подушку, смотрит в потолок и с тоской думает, что хочет к нему. С ним нет тоски. С ним — воля и песня на рассвете. С ним на севере вдруг становится теплее. Во сне он говорит, что пора уходить. В конце первого весеннего месяца Дилюк обзаводится шрамом на плече и лишается кусочка уха, сцепившись с росомахой за угодившего в силок зайца. Даже повадки — и те меняются. Осторожность по отношению к шаману сменяется любопытством — теперь Дилюк рыжей стрелой бегает в тисовые рощи, кое-где одетые в прошлогоднюю листву. Там его всегда встречает серебряный волк. Шамана Дилюк очень веселит. Он заливается смехом, когда волк, нагнув морду к ручью, пускает носом пузыри, когда трясет мордой, отгоняя комаров, и смех его похож на перезвон капели. В груди распускается чувство почти осязаемое, щекотное, бурлящее и тёплое. Дилюк не знает покоя, пьёт зелья на ночь и грезит о бескрайнем белом полотне и ночном небе, расписанном разноцветными всполохами.

***

Наступает апрель. Бурные реки покидают свои берега, воздух прогревается, но по утрам заморозки ещё хватают за нос. Волк с тоской смотрит вдаль и затягивает свою одинокую песнь. Дилюк собирает сумку со снедью, одевается потеплее и выдвигается в край, где небесные огни встречаются с землей. Аделинде он говорит, разумеется, что это очередная экспедиция — на пару дней, не больше. Аделинда ничего не говорит, молча кивает и долго-долго смотрит ему вслед. Серебряный волк глядит на него обоими глазами — оба целы, и Дилюк задумывается, что, должно быть, это непривычно — видеть то одним, то двумя. Он не знает. Волк льнёт к нему, виляет хвостом и ведёт в лес. Место в тени огромного тиса пустеет. Дилюк опускается перед волком на корточки, тот одаривает его волчьим поцелуем в нос и приветливо машет хвостом. Он прижимается лбом ко лбу волка, вдыхая запах влажной шерсти и ероша холку. Волк ласково фырчит, вдруг ведёт ухом, поворачивается и потом убегает прочь. — Ну здравствуй. Дилюк дёргается от неожиданности и оборачивается. Позади него стоит он. В одной руке узкий меч из оленьей кости, в другой — две тушки кроликов. Левая бровь дважды рассечена, в ухе отливает на солнце серьга. Вблизи видно, перья в волосах — пустельги и голубой сойки. Дилюк не знает, почему он вдруг решил это для себя отметить, но он подмечает каждую мелочь, жадно поглощает крупицы того, что знает о шамане, пленившего его волка и его сердце. Он смотрит на него и не может насмотреться. Он прекрасен, как первые цветы, как месяц май. — Как твоё имя? — спрашивает Дилюк, не найдясь со словами. Шаман опускает добычу на землю. — Кэйа. Кэйа. Кэйа. То, как звучит его имя на языке, напоминает Дилюку то, как поскрипывает меж ладоней снежный ком, и первую весеннюю оттепель. Дилюк решает, что ему это имя очень подходит. — А я — Дилюк. Кэйа ослепительно улыбается. — Я знаю. С тех пор чуткое сердце Дилюка замирает в груди каждый раз, когда он зовёт его по имени. Кэйа учит его свободе. Дилюк учит его милосердию ко всем, у кого бьётся сердце. Понятие Кэйи о милосердии блестит на конце клинка, но Дилюк никогда так просто сдаётся. Кэйа не поддаётся объяснению настолько, что постичь его едва ли возможно — уж не этим ли и приворожил? Люди ему неинтересны. Много приходит охочих до его внимания, но он всех гонит прочь. Местные иногда приносят ему рыбу и заготовки на зиму в благодарность за сохранность лесов и рощ, да только помощь Кэйе принимать чуждо. Кэйа знает общий язык, знает языки северных племён и свободно говорит на древнем — Рэйндоттир, к слову, тоже, вспоминает Дилюк. Иной раз Кэйа выдаёт какую-то тарабарщину на своём наречии, чем, разумеется, привлекает к себе внимание. — Что не так на этот раз? — со смешком спрашивает Дилюк, латая дыру в рыболовной сети, зубами перекусывая нить. — Вообще-то, — улыбаясь, Кэйа слово в слово повторяет набор звуков, который только что произнёс. — Это значит: «По сердцу ты мне, мой волк весны», — зачарованно улыбаясь, говорит он. Слова любви на его языке, как выясняет Дилюк уже позже, звучат также страстно, как и ругань. Они постоянно спорят. Мирятся, спорят, снова мирятся. Быть с ним в ссоре — плохо и тоскливо. Но и соглашаться с ним порой просто невыносимо. Он вспоминает слова Рэйндоттир о том, что молодые всегда сперва кусаются да клыки друг о друга стачивают, зато потом вовек не расстаются. Тогда Дилюк её не понял. Но, кажется, понимает сейчас. Любовь его нежная и лёгкая, как ястребиное перо. Он забывает о времени. Над ними одно небо. Одни звезды. И их покровительница — луна одна. От одного взгляда Кэйи в жилах плещется хищная кровь. Глаза горят, тело пышет жаром. В имени Кэйи — свобода от оков, священная молитва об избавлении от тревог и сомнений. Кэйа говорит, Дилюк поцелован огнём, а ещё, что у него глаза цвета летних закатов. Зима бессильна, говорит он, если рядом лето. Дилюк понимает, о чём он, и очень даже хорошо. Заплетаются тела в диких травах, упиваются друг другом, загнанно дыша, подставив солнцепёку нагие спины. А по ночам, пронзив облака, в волчьих песнях изливается любовь к лесу, жизни и немного друг к другу — робко, осторожно, исподволь. — Сколько веснушек, — как-то раз подмечает Кэйа, лёжа у него на спине абсолютно голым. Он выводит невнятные очертания где-то между лопаток, задумчиво склонив голову набок — Дилюк не знает наверняка, но готов ручаться. Кэйа всегда так делает, когда сосредоточен. — Скажешь, похожи на созвездия, чтобы я кинулся к тебе в руки как жеманный лордик из южных земель? Кэйа смеётся и прихватывает зубами кромку его уха. Дилюк вздрагивает, выгибаясь и блаженно оседает, когда Кэйа зарывается носом ему в шею. — Ты и так у меня в руках. Дилюк узнаёт, что у него, оказывается, вся спина в веснушках. А ещё узнаёт, что между лопаток у него очень чувствительное место, которое так приятно ласкать языком. Он довольно фыркает, уложив голову на руки. — Так на что похоже? Кэйа снова наклоняется к его уху. — Хочешь узнать, да? — Да? — вопросительно тянет Дилюк. — Похоже будто ты мокрым в речном песке вывалялся. Дилюк перекатывается вместе с Кэйей набок. Тот ойкает и заходится гавкающим смехом, который Дилюк сцеловывает с его губ. — О чём мечтаешь? — спрашивает Кэйа парой часов позже, кладя подбородок ему на плечо и растирая по его телу голубую глину. Думать сложно, когда вода в источнике выше температуры твоего тела. Взгляд затуманен, сознание приятно плывёт. Откинувшись Кэйе на грудь, Дилюк лежит, глядя куда-то в каменистый потолок пещеры. — О том, чтобы уйти с тобой, — вполголоса говорит он, опуская взгляд. — Только и всего? — Кэйе думается, это слишком просто. — Это очень много. Впервые в жизни Дилюк чувствует, как разрывается сердце, но голубые глаза губят любые сомнения. Он возвращается домой через два месяца, чувствуя, что сам себя предал. Он думает о том, что сказал бы отец. Он думает, что с него хватит.

***

Ястребица ласково клюёт в плечо, взъерошивает когтями волосы — единственная его свидетельница. Дилюк наваливает ей в миску побольше мяса, задабривает и без того безмолвную спутницу. Она лишь вкрадчиво смотрит ему в глаза, редко моргая — понимает. Дилюк чешет под клювом, гладит плоскую голову, и говорит, что не переставал скучать с той самой зимы. Она тоже. «Мой волк весны», — поет чужое сердце, ворожит, очаровывает, зовёт. Слова вгоняют в трепет, сводят истомой под кожей тугие жилы. От песни этой на душе тянет так, как тянут в шторм корабельные снасти, и нет ему покоя нигде и ни с кем, и затягивает он песнь о весне — беззвучный обет и слово прощания. Кэйа невообразимый и опасный, Кэйа подобен сну, которым дурманят алые маки. «Иди ко мне, мой волк. Разведём костры до неба, будем плясать нагими и громко любить друг друга под звёздами». Дилюк уходит, когда первые лучи солнца облизывают вершины гор. Он оставляет ключи и доверительное письмо на длинном обеденном столе в гостиной. Дилюк тих, но притворив дверь, ему кажется, будто в спину обращён пристальный взгляд Аделинды. Ястребица взмывает высоко в небо, испуская охотничий клич, и устремляется вперёд. Двоятся цепочки следов на рваном белом полотне, расписывая историю о волках, что приняли облик человеческий и заключили союз под предрассветным солнцем. С некоторых пор в тех краях ходят легенды, что во главе стаи ходят два волка. Кто-то скажет, что всё это небыль. Но вечерами, под каменными сводами пещеры, лежа обнажёнными на волчьих шкурах, шаман, устроив голову на коленях наречённого, просит спеть ему ещё. Тот пропускает тёмные пряди между пальцами, обводит пальцем рассечённую бровь и выбирает песнь о весне.