Дурное время

      Лампи нервничал. Весь день он старался найти, чем заняться, но так и не смог сосредоточить своё внимание ни на одном обыкновенном своём деле: ни на игре на банджо, ни на готовке, ни на вязании или просмотре мюзиклов. Даже визит к друзьям не снизил его тревоги: Лампи постоянно терял суть речи Каддлза и, боясь, что о нём начнут волноваться, извинился, улизнул и уединился у речки. Не то чтобы он не мог поделиться со своими родными причиной своего беспокойства, но он не считал это правильным или хотя бы даже вежливым. Вежливым по отношению к Флиппи и Фликпи.       Некоторое время назад, рано утром, Флиппи пришел к Лампи, чтобы предупредить о том, что ему нужно время на «уединение». «Уединением» Флиппи называл ситуацию, когда Фликпи были необходимы полные покой и тишина. Иногда они также называли это «трудными часами», когда инстинкт «проклятия зверя», который был способен сдержать только Фликпи, давил на него особенно сильно. Тогда они оперативно спускались в звуконепроницаемую комнату подвала — уютное местечко с теплым освещением и большим матрасом, расстеленным по почти всей площади пола. Нужда в ней была большая, но появлялась она нечасто. За год их с Лампи знакомства Флиппи и Фликпи пропадали в ней всего пару раз на несколько часов. Лампи это понимал. То есть у него, конечно, не было возможности оказаться в похожей ситуации, но он мог понять, почему оборотню нужно было особенное личное пространство, под замком, глубоко под землёй. Ему всё-таки это объяснял лично оборотень.       И дело тут, Флиппи объяснял ему также, было не в том, что Фликпи представлял опасность, а в том, что он боялся её представлять. И Лампи понимал это и верил в это. Он любил Фликпи и знал, что он, пускай и является представителем самого опасного из невымерших существ, человечеству известных, никогда не причинит невиновному вреда. И тем более Лампи. Точно не опасения за свою безопасность томили Лампса все это время.       Флиппи никогда раньше не приходил к Лампи лично, когда дело касалось «часов уединения», — это всегда были короткие сообщения с добрым, аккуратным предупреждением о своем отсутствии, тонко намекающими на то, что и Лампи стоило бы отказаться от визита. На этот же раз Флиппс стоял на импровизированном пороге его трейлера, с видом слегка нервным, но обыкновенно доброжелательным и уставшим. Тема была трудная. Лампи даже не сразу залился краской.       — Это... Как у собак?       Флиппи, который за объяснением своего положения выглядел крайне серьезным, сначала расплылся в улыбке, а потом и вовсе рассмеялся, потирая лоб. Кажется, его беспокойство немного ослабло. Лампи криво улыбнулся, радуясь, что разбавил напряжение, но все же пожалел о своем невежественном комментарии и поспешил исправиться:       — Извини, я не имел в виду...       — Нет-нет! — Флиппи оправился от смеха, но даже не попытался вернуться к прежнему серьезному тону. — Ты прав.       Потом Флиппи вновь засмеялся и щёлкнул себя по виску.       — Ох, боже. Кончай ворчать.       Если бы Лампи был более внимательным или догадливым, он бы заметил, что только в его окружении Флиппи позволял себе отвечать голосу в своём разуме. Хотел бы Лампс слышать, о чем они с Фликпи общались между собой, хотел бы хоть на минуту заглянуть к ним в голову, чтоб разделить их разговор, но это не было возможным.       И вот, до конца теперь уже осознавая, о чем рассказал ему Флиппи, Лампи залился краской и заерзал на краю своей кровати.       — Т-то есть Фликпи… и ты... отправитесь на, м, поиски эээ... — Лампи потер горячую шею, уже в сотый раз жалея, что вообще начал это фразу. — … Самки-оборотня-медведя и...       — Разумеется нет, — ответил Флиппи, очень удивлённо и твёрдо, не давая собеседнику даже окончить вопрос, — есть масса причин, почему это невозможно в даже самой упрощенной перспективе. Мы собираемся на месяц закрыться в «комнате уединения» и переждать...       — На сколько-сколько?! — Лампи подпрыгнул так, что чуть не стукнулся головой об потолок. Бумажные журавлики, подвешенные на ниточках, покачнулись. Флиппи вздохнул.       — Да. До конца июля или начала августа. Это и есть период медвежьего гона.       У Лампи потемнело в глазах. Он не мог осилить эту мысль, это слово — «месяц» — которое пронзило его голову. Он виделся с Флиппи каждый день на протяжении почти года — он просто... он не мог представить, что пропустит хотя бы одну встречу с ним, а здесь речь шла о месяце!       — Лампи... — нежный голос, полный вины и любви, слегка разбудил Лампса от его оцепенения. Только когда широкая ладонь с глубокими шрамами легка на его худую, бледную руку, он понял, как покрылся мурашками. — Мне жаль это говорить, но мера вынужденная. Мы возьмём с собой рацию и периодически будем выходить на связь.       — Нет-нет, подожди, но... Неужели нет возможности обойти этот... я не знаю, инстинкт? Или ослабить его, или уменьшить срок?       — Я боюсь, что нет. Придется терпеть. Это всего раз в год, не страшно.       — Месяц! — воскликнул Лампи, отчаянным, почти обиженным, высоким голосом, отказываясь принимать сложившуюся ситуацию. — И... И каково тебе там будет? Что это вообще такое? Месяц в подвале!       Флиппи вздохнул. Его смуглая кожа потемнела, но не от румянца, а от тени, углубившейся на его глазах.       — В основном туманно. И скучно. Ничего в общем-то страшного...       — Тогда зачем вам закрываться в подвале? Останьтесь!       — Исключено! — Флиппи полоснул Лампи строгим, пронзительным взглядом, полным резкого волнения.       Словно сама мысль о том, чтобы не быть намертво запертым всё время гона, была мучительно ужасна для него.       — Фликпи... Не сможет полностью контролировать себя, ведь это время доминации «проклятья». Его разум... наш разум будет в беспорядке. Это опасно, Лампи. Особенно для тебя.       Флиппи произнёс крайнюю фразу через силу и, право, лучше бы он оставил её за зубами. Реакция, которую он получил, была совершенно далека от того, что он ожидал и к чему был готов. Он отрабатывал в голове каждый возможный сценарий, готовился к любому вопросу и к какому угодно отношению, даже к отвращению, но ни в каком угодно мире, ни в какое угодно время ни Флиппи, ни Фликпи не были готовы к тому умозаключению, которое примет для себя Лампс.       — Особенно для меня?... — Лампи остолбенел, слова эти словно на мгновение испугали его…       Но его вдруг как будто озарило идеей, когда его лицо вытянулось, а сам он, словно никогда до этого не придумывал ничего гениальнее, воскликнул:       — То есть не обязательно быть самкой-оборотнем-медведем?!       — Что? — почти неразборчиво вырвалось у Флиппи, глаза его округлились.       — Вам же не обязательно нужен другой оборотень, да? Подойдет и человек! — ярко презентовал Лампс, поднимаясь и наклоняясь к Флиппи так резко и импульсивно, что тот испуганно отстранился.       — Нет... — Флиппи пробормотал почти шепотом, широко раскрытыми глазами пялясь на полного энтузиазма Лампса.       А потом воскликнул, хрипло, но громко:       — Нет! НЕТ! Лампи, боже, как это вообще могло... прийти в твою несчастную голову! Это невозможно!       — Но почему?!       Флиппи заморгал, стараясь взять себя под контроль. Не менее ошарашенные возгласы Флика, раздававшиеся в его голове ударами молота, не помогали.       — Потому что, Лампи, это… — Флиппи запустил руку в волосы, на его коже рассыпались пятна стыда. — Это время неправильное. И… и все это будет неправильным. Мы… это будет ужасно для тебя… и для нас с Фликом тоже. Это то, что не стоит выпускать наружу.       Флиппи вздохнул; слова эти давались ему с трудом, признаваться в их правдивости было ему тошно:       — Во время гона я не человек, и даже Флик не оборотень. Мы просто… один большой зверь.       — Но Флиппи! Я же ваш парень! Это разве не должно быть моим долгом?       — Нет у тебя никакого долга! И точно не здесь! Не так!       — Но…       — Лампи, я не позволю нашему первому разу быть таким!       — А я не позволю тебе расстаться со мной на месяц!       Они оба, вскочившие с кровати, стояли друг напротив друга и пронзительно смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь сравнить свои статусы. Лампи был гораздо выше, но Флиппи был строже, решительнее, старше, и взгляд его был громким и острым, как взрыв осколочной гранаты. Брови Лампи вздрогнули и изогнулись. Он медленно сел обратно на кровать и опустил голову, чтобы спрятать пристыженный взгляд.       – Простите меня, пожалуйста, — пробормотал он, стараясь не дать волю своим эмоциям, — я… я просто не… я…       — Ох, Лампи…       Флиппи слегка нагнулся, разводя руки в приглашающем жесте, и Лампи тут же снова подскочил, чтобы крепко обнять его.       — Я понимаю, что тебе обидно, — начал Флиппи, стараясь выразить и извинение, и объяснение, сжато и скомкано, беспокойно и нежно. — Прости нас за это. Мы с Фликом не хотим оставлять тебя, но куда сильнее не хотим навредить тебе. Извини, твоя безопасность важнее, ведь мы сами толком еще не разобрались в нашей модели поведения в это время. Проблема в том, что мы хотим, чтобы ты был рядом с нами, но в этом-то и сама опасность. Понимаешь?       Лампи закивал в его шею.       — Вы же... Вы же возьмете с собой рацию?       — Да, Лампи, разумеется, — заверил Флиппи, решив не подмечать, что уже говорил об этом.       Лампс улыбнулся, вновь запуская в свои глаза свет, и немного приободрился:       — Так, а сколько времени у нас есть? Надо собрать вам побольше настольных игр! О, и книг, конечно же! И сладостей! Хотите, я дам вам с собой Гуфи? Это мой талисман удачи!       Лампи нырнул в недра одеял и выставил перед собой плюшевую игрушку антропоморфной собаки ужасно милого вида. Она чем-то напоминала Лампса.       Флиппи хотел было открыть рот, но его вовремя осек Фликпи. Незачем Лампи было знать, что их состояние в ближайший месяц не будет располагать ни к какой вразумительной деятельности. Поэтому Флиппи молча принял игрушку и поднес к лицу, чтобы при тусклом свете разглядеть одну недостающую волосинку на правой стороне мордочки плюша. Он пах Лампи, и осознание этого заставило Флиппи вздрогнуть, а Флика глухо выругаться. Лампи продолжал что-то говорить, и Флиппи был бы счастлив его услышать, но разум его словно забился ватой, как у старой игрушки в его руках, так обаятельно пахнущей его возлюбленным. Этот месяц по всем очевидным причинам обещал быть гораздо тяжелее предыдущих.

***

      И этот месяц был таковым и для Лампи тоже.       «Я не позволю нашему первому разу быть таким» вновь пролетели в голове Лампи слова Флиппи, и он снова залился краской, отводя взгляд от отражения в речке. Лампс восклицал о желании помочь, но теперь он понимал, что, хотя на самом деле искренне хотел помочь Фликпи в тяжелое время, он не имел и малейшего понятия, в какой обстановке он будет находиться и, следовательно, как вообще будет помогать. Лампи даже не сразу понял, что буквально предложил Флиппи заняться с ним этим самым... Лампи вздрогнул всем телом, пропуская через себя волну взволнованных мурашек и красных пятен. У него никогда раньше не было… этого… О боже, да он даже не мог произнести это проклятое слово у себя в голове! Лампи хмурился и шмыгал, обиженно сминая в руке маленький кусок мокрой грязи с берега речки. Если он и не любил что-то больше, чем когда его близкие страдали, так это когда он не имел возможности им помочь. Осознание собственной бесполезности мучило Лампи и все склоняло сдаться, но это было выше всех его сил.       Какой бы неловкой и смущающей проблема ни была, это была проблема, и Лампи не мог по природе своей оставить Флиппи и Фликпи с ней наедине. Даже если не сейчас, то в ближайшей перспективе он должен был найти какое-нибудь решение и помочь им. Он должен был придумать что-то, что облегчило бы участь Флика, что позволило бы Лампи спуститься к ним, что могло бы убедить их в том, что Лампи может сделать для них все, что угодно. Даже самые смущающие вещи.       Лампи поднялся и, возвращая свой взгляд к отражению, на сей раз полное горячей решительности, кивнул. У него есть целый год до следующего так называемого гона, чтобы что-то придумать.