Найди меня

      Сколь же красивы были её глаза, столь же опасны. Мне казалось, что они настолько глубоки, что, посмотрев на них на минуту дольше, можно было бы утонуть в них. Однако на самом деле, я боялся, что не глубина этих глаз погубит меня, а их бездонная пустота, что простиралась за этой величественной глубиной. И эта пустота так манила меня, что я готов был самолично шагнуть в эти оковы. Вот настолько были по-своему страшны и прекрасны её глаза. Но то было лишь видение мира, что представлялось вероятным мне. На деле же, я думаю, что для большинства людей это были потухшие глаза потухшего человека, если оболочку вообще можно назвать таковой. Наш мир жесток и потому подобные люди долго не держатся на плаву, от того, наверное, мне и показалось удивительным увидеть в мрачный осенний день подобного человека, плывущего сквозь людей по улице.       Это было особенно чарующее зрелище: она, полная своеобразной грациозности и маневренности, преодолевала проспект торопящейся и одновременно размеренной походкой, будто рыба в аквариуме, огибающая рифы. И, что самое примечательное, ей ни до кого не было дела. Я увидел это во всём: в жестах, во взгляде, в манере походки. Но я увидел еще кое-что. Ей, пожалуй, и до себя не было никакого дела. Наверняка поэтому я и обратил внимание на этого слабого и в тоже время сильного человека. Она буквально манила меня своей отреченностью, и я не смел противиться этому чувству. Для многих я бы показался отмороженным шизиком или больным сталкером, но я последовал за ней в этот скромный личный ад, путь в который почему-то не так уж и был закрыт.       Мы познакомились на пересечении двух больших улиц, когда желтые увядшие листья летели в неизвестном направлении, также как и машины, несущиеся по дорогам. Такие же безумные и непредсказуемые, как мы. Два до жути уставших человека. Она — потухшая спичка с бездонной пустотой в глазах и я — безумец, любующийся этой пустотой. Я так боялся окунуться в нее, но в тоже время страстно желал этого. Мне хотелось вытащить ее оттуда, зажечь, залепить кровоточащую рану из ее сердца, прижать к себе до боли в ребрах, кричать несвязные речи, схватить ее за безжизненно обвисшую руку и тащить по тротуарам, гнать, что есть мочи, вдохнуть в неё эту гребанную жизнь. Но что я, маленький человек, могу против целого страшного мира?..       Я не ошибся, когда сказал, что ей ни до кого нет дела. Ей было совершенно безразлично, пойду ли я за ней или останусь тем самым знакомым незнакомцем среди безликих прохожих. Ей не было дела до моих чувств или мыслей, до моих действий или слов, или их полном отсутствии. Казалось, я мог посадить ее, и она бы, как послушная тряпичная кукла осталась бы в этом положении навеки. Это, конечно, возможно и не было так, но я не мог отделаться от этой мысли до конца своего маленького путешествия по бескрайнему миру человеческого сознания.       Я поселился в ее доме, однако, мог бы и поселиться куда ближе. Ежедневно я пребывал в двояком состоянии, с одной стороны, мне хотелось любоваться этой манящей пустотой и совершенно ничего не менять в этом, лишь наблюдать, как она всё больше потухает на моих глазах, лишь по-садистски улыбаясь, как хитрый кот. С другой, мне хотелось исправить искалеченную судьбу, быть тем самым маяком в темноте, чувствовать себя нужным, правильным, незаменимым. И второе чувство разрывало меня гораздо больше первого, хотя порой я не мог оторваться от вида глубины в ее глазах. Мне так хотелось ступить в этот бескрайний простор, но пустота за ним могла бы разорвать меня на части и это пугало меня до дрожи во всём теле.       Рано или поздно даже разбитое вдребезги сердце открывается новым людям и впускает кого-то пожить там, хоть и не на столь долгий срок. Я достиг своей цели: стал правильным, необходимым, но вот только вполне себе логично, что заменимым. Проблема лишь в том, что ни поломанной игрушке, ни себе я уже стал совсем не нужен. Столь очерняющая пустота наполнилась живостью, и кто-то бы даже сказал, красотой, но не для меня. Для меня не было столь пустых глаз. Мне даже казалось, что та безжизненная чернота шла обладателю куда больше, чем привычная миру радость. Да, я потратил много времени, чтобы добиться этого, но счастливо ли моё сердце, когда я уже не нужен, когда человек может справиться и без меня? Ответ, конечно же, не утешительный.       Ступив в темноту ночи, я снова плыву по улицам в поисках новой поломанной души, ведь я лишь спасатель, я лишь хочу помочь, не понимая, что в помощи нуждаюсь сам. Не понимая, что я лишь хочу быть кому-то нужным, незаменимым совершенно никем, стать воздухом для человека, его душой и разумом.       Не понимая, что тьма в глазах — это лишь отражение моей собственной души, моих собственных глаз и моей личной пустоты в душе, что я так отчаянно пытаюсь залепить мелким пластырем…