Слово — не воробей

Его присутствие пропитано пряной взвесью корицы с терпкой кислинкой яблок. Оглянись — они здесь повсюду: в витиеватых изгибах лестничной ограды вон там, вдали, в искристых витражах резных окон, в золоте узоров под самым потолком. Яблоко отравлено. Его поступь неспешна, кажется мимолётной — далеко, на периферии сознания, — закрадывается змеем в самые потаённые уголки рассудка, заставляя дрожать от страха подобно листу осиновому. Эхом от стен отражается, путает в зверином, первобытном страхе. Сколько ни вертись — пока зловещий силуэт, обрамлённый багровым светом не удостоит присутствием, — не отыщешь глазами. Он вездесущ. Его ухмылка… присмотрись. Оскал множества белоснежных клыков, словно у хищника. Тебе стоило быть осторожнее. Не следовало позволять себе лишнего — тогда, быть может, не пришлось бы сейчас в панике собственной грязнуть. Этот оскал — твоя последняя улыбка. Его взгляд. О, тебе бы с ним не встречаться. Прочитает разом, как книгу безнадёжно скудную, да захлопнет, на пыльную полку закинув меж делом. Пронзителен до мурашек, черти блеском в глазах сошлись в безумной пляске. Не смотри. Хуже будет. Ты не сможешь отвести глаз. А голос… Бархатистый, тягучий, походящий на патоку, топит. Топит своей непринуждённостью, топит необъяснимым и совершенно ненужным теплом учтивости. Оно обманчиво, глупец. Не ведись. Помни перед кем ты стоишь. Беги, пока не… Ах, какая жалость. Поздно. Последний раз ты слышишь, как напевает кто-то незамысловатую мелодию: приятную, навивающую воспоминания, где жар от камина и полумрак, где детишки твои бегают, колокольчиками смеясь, где некто рядом гладит по руке трепетно. Не заслужил. Не достоин. Не бывать тому больше. Распускать гнусный язык было недопустимо глупым помыслом. Малейшая крупица информации, выпархнувшая на волю, будет задушена в пороге. Даже ничтожная, незначительная пылинка не вырвется из плена этого поместья. Песня смолкла. Один поворот чужих пальцев заставляет всю земную жизнь пронестись перед глазами. Следом кадры из той, что была после погибели. Ненужный мусор. Однообразно, серо, скучно. Но ты смог непростительно близко подобраться к самому верху. За что будешь сброшен в бездну, обречён на муки, не снившиеся даже самым прокажённым грешникам. Ты здесь давно. Настолько давно, что из алого на ум приходит лишь собственная кровь. Мелкие ранки, глубокие порезы, нестерпимая боль… Любому другому вспомнились бы дымчатые разводы здешнего неба. Ты прошёл через многое. Ты видел испуганную гримасу в отражении лезвия, ты чувствовал выворачивающиеся органы, ты истерично кричал, когда все твои косточки лёгким движением, подобно хрупким ветвям сирени, кромсались с безумной силой. А затем срастались в мгновение, заставляя корчиться в агонии. Ты чувствовал под кожей несметное количество игл, ты захлёбывался в крови… Паршивец. Теперь боль позади, а? Доволен? Зря. Худшее впереди. Плавным, небрежным движением тебе протягивают зеркало. В отражении россыпь шрамов, левое незрячее око, что же до правого — ужас. За месяц мучений не было подобного этому ужаса. Что-то в и без того безобразном лике заставляет слёзы катиться по искарёженным страшными пытками щекам. Не способен молвить ничего. На месте аккуратных тонких губ, часто плывущих в непростительно грубой ухмылке, пустота. Кожа, такая же серая, как и существование твоё вне этих стен. Смирись. Такова цена сплетен. И только приятный шелест граммофонной мелодии, — чего-то безмятежного, — посмеет время от времени разбавлять тишину этих стен. Провинившийся словом непозволительным будет безмолвным вовек.