Не души меня

            Всё способно надоесть. Вопрос лишь во времени. Рано или поздно наскучивает любимая работа: сколько ни веди в небольшой комнатке репортажей, у каких знаменитостей интервью ни бери — вопросы задаёшь те же, да и ответы повторяются. Люди скучны. Отвратительны. Очевидны в своих желаниях и читаемы, подобно самой дешёвой, безымянной и абсолютно нелюбопытной книге. Мерзость.       — Так что вы говорите, мадам? Как вы пришли к такому головокружительному успеху? — в ответ на вопрос, женщина средних лет, что вот уже полчаса не сводит с симпатичного радиоведущего взгляда, подобно невинной овечке, картинно улыбается, — Знаете, я с детства мечтала стать писателем! Придумывать свои миры… — следует небольшая пауза, — своих персонажей, быть автором неповторимой вселенной — это ведь ни с чем не сравнимо!       И гроша не стоящий трёп. Знала бы эта шаблонная дамочка, сколько ей подобных бывали в этой студии, смотрели в карие, непроницаемые глаза ведущего в нелепых попытках кокетства, отвечали теми же словами, заранее заготовленными, на те же вопросы. Лицемерием пропитаны так, что аж сочится. Надо сказать, мужчина образцово держится, рисуя убедительно неподдельную заинтересованность в этом фальшивом диалоге. Кивает активно, улыбается приятно. А она и рада — ведётся на дешёвую приманку.       —…так что было нелегко. Я не знаю, каким чудом нашла в себе силы справиться с критикой и продолжить попытки публиковаться… — колокольный говор отдаляется, становясь вакуумным. Ну вот, она уже рассказала стадию «детская мечта», перешла к первой профессиональной драме, и сейчас, конечно, непременно заявит, что счастлива отдаче читателей. Не тем деньгам, что приносит многотысячный тираж копий её бездарного, сухого, но приправленного лестью романа. Не новой брендовой сумочке в её руках, не дорогой косметике, создавшей с нуля кукольное лицо — это всё житейское, низкое, вы что — она же писатель. Писатель такой же искусственный, как и все её реплики. Писатель, который без бумажки и двух слов связать не может, который за десять минут до эфира копошился в листиках, очевидно, повторяя речь. А лепечет об искренности, использует отвратный каламбур, говоря о том, что важно быть «на одной волне» с аудиторией. Ну до чего же паршивое зрелище.       — На этом всё, дорогие друзья! Увидимся на утреннем эфире! — так, громогласно, в привычной манере оканчивается и этот рабочий день. Также рисованно и лицемерно.       Не приносит удовольствия и хобби: у каждого своё, но одинаково вызывающее искры в глазах, приятный трепет. Их больше нет.       Мужчина в привычном грубом движении рот несчастной зажимает, пока в тени переулка редкими бликами лезвие посвечивает. Ещё пару минут назад щебетала что-то, флиртуя настолько топорно и очевидно, что гадко становилось. Но теперь бездыханной массой ударяется с глухим стуком о землю. Не быть больше улыбчивой овечке писателем. Не создавать другие миры. В своём, алчном появилась — там и сдохла.       Алые капли с ножа утерев, белоснежной тканью по рукам проходится, и их от ещё тёплой крови избавляя. Что-то в этом есть, но то — остаточное, прежнего азарта, пробирающего жертву липким страхом до дрожи, тех чертей в карих глазах, схлеснувшихся в безумном танце, уж не найти. И это удручает сильнее.

***

      — Роял флеш, сучара! — басистый, с победным рыком голос, глушит всех, кто находится за столиком. Четверо изрезанных линиями шрамов мужчин реагируют по-разному, но все с досадой. Кто-то выкрикивает в пылу брань, другой кулаком по тёмной лакированной столешнице стучит, ещё один только зубы стискивает, да взгляд отводит.       Лицо победителя озарено самодовольной ухмылкой, пока он сгребает немалый выигрыш: несколько пачек купюр и горстку драгоценностей. Оставшиеся в одиночестве проигравшие провожают тёмную макушку недовольством до самого выхода. А последний, выйдя на улицу и моментально погрузившись во тьму неведомого закоулка, долго чиркает зажигалкой, чертыхаясь. Идиллию прерывает внезапный телефонный звонок.       — Уёбок, как всегда не вовремя, чтоб тебя! — рявкает в трубку, затягиваясь табачным дымом под завязку.       — Хаскер, дружище, я тоже рад тебя слышать! У меня есть предложение, от которого ты никак не сможешь отказаться! — певучий голос на том конце приводит вспыльчивого мужчину в ярость, — Морда охуевшая, ты думаешь, что будет охуенно и пиздато выдернуть меня в какую-то задницу просто потому, что тебе так захотелось?! Ты чё меня, блять, за клоуна держишь?!       Спустя пару мгновений тишины от смутьяна по ту сторону слышится лишь снисходительное: — Возможно.

***

      — Мы сюда притащились, чтобы что?.. — вновь раздражённый бас гремит, пока парочка друзей: один — явно в приподнятом настроении, второй — говорящий — явно не в духе, — приближается к кромке густого леса.       — Чтобы ты, мой дорогой несведующий друг, узрел все прелести охоты, будучи её непосредственным участником!       Здесь всегда тихо. Не услышишь гула машин и их выхлопа, не скривишься от чьего-то внезапного гогота, — ни одной живой души за много километров. Только ты и природа. Безмятежный пейзаж из сосен, укрытых тенью, щебет пташек где-то вдали и редкий шелест ветра, щекочущего лицо — благодать.       — Больно оно надо, — Хаскер недовольно шикает, однако, идти вслед за спутником не перестаёт. А тот, предвидев его реакцию, в полной мере ею наслаждается, в улыбке хищной расплываясь.       Они знакомы уже довольно давно: когда-то, по воле случая, Аластор вытащил неугомонного гриндера из крупных долгов, в кои последний вляпался не сам — подставили. Позже и виновники перестали появляться, что Хаску только в радость — большого тому значения он не придал. Спаситель же за свою помощь не попросил ничего особенного — лишь дальнейшее приятельство. Так и разошлись. Ал, — так его называли за закрытыми дверьми, — благодаря профессии радиоведущего, имел возможность петлять в самой верхушке общества, будучи со многими знакомым. В приватных кругах он прослыл галантным, сдержанным и весьма приятным молодым человеком, с которым никогда не скучно вести беседы. И ныне, посему, имел недурное состояние: связи творят чудеса, мои дорогие. Не сказать, чтоб Хаск извернулся бы назвать их отношения дружескими. Максимум неплохой приятель, — и то признаёт это лишь на задворках сознания, вряд ли когда-то вслух скажет. Но всё же, на свою беду, теперь картёжник был обречён таскаться повсюду с этим гиперактивным подчас диктором, ввязываясь во всевозможные авантюры и проклиная день их знакомства.       Миновал час, когда приятели приблизились к небольшому охотничьему домику. Ничего особенного: срубик как срубик, с небольшим крылечком, обрамлённым деревянными же перилами и щипцовая крыша. Роль конька, что примечательного, играла пара оленьих рогов. Справа от входа небольшое кресло, слева охапка дров, идеально, бочком друг к дружке сложенных. Над тяжёлой дверью глухо горящая лампа.       Пара звонких поворотов ключа — и вот, можно проходить. Внутри просторно, если подумать — домик казался меньше, пока не переступили порожек.       Камнем выложенный камин с мягкими креслами напротив, пара небольших окошек, лакированный стол — видно, обеденный, ближе к углу, слева — ещё один, крохотный, но уже не пустой — на нём граммофон, а на выделанной снизу полочке небольшая стопка пластинок. Чуть ближе ко входу, на стене, висят ружья: из всех выделяется излюбленная «Элси», начищенная до блеска. По стенам множество охотничьих трофеев: рога и головы самых разных животных, где-то шкуры. В доме пахнет костром, древесиной и чем-то пряным, словно совсем недавно готовили.       — Я тебя ненавижу, знал? Жрать теперь пиздец хочется, какая нахер охота?! — вновь бубнит хрипло брюнет, вдыхая приятный запах.       — Хаскер-Хаскер, друг мой, неужто ты думаешь, что останешься голодным? Это исключено! — привлекая внимание, хозяин дома энергично хлопает в ладоши и скрывается где-то в крохотном дальнем закутке. Пахнуло острым и свежим, даже, кажется, мятой, а затем на столе появилась пара глубоких блюд.       — Прошу! Порция гамбо ещё никому не навредила! — вслед за густым супом на столе появляются столовые приборы, салфетница и много чего ещё, но Хаск, надо заметить, практически с лёту набрасывается на еду, торопясь и не соишком-то церемонясь. Часовая прогулка по лесу вымотала, и, очевидно, предстояла ещё одна, даже более изнуряющая, потому, пока взбалмошный приятель не выкинул ещё чего, стоит поторопиться. Однако Аластор, к удивлению, напротив — никуда не спешит. Ест вдумчиво, с явным наслаждением, что называется, трапезничает.       — Ты чего, деловой дохуя? А как же эта твоя охота? Чё, перехотел? — оторвавшись от еды, язвит в привычной манере гриндер, на что знакомый лишь усмехается.       — Куда торопиться, дружище? Мы выйдем в сумерки.       —… чего?!.

***

      Сгущалось. Небо затягивалось дымчатой синью, погружая и без того тенистую местность во мрак. Ещё можно было разглядеть многое вдали от себя, но уже не так просто, как это было бы при дневном свете.       — Нет, ты мне, блять, объясни! Почему сумерки?! Все адекватные охотники выдвигаются с утра или хотя бы до темноты! А ты?! — стоя в пороге, Хаск всё бранился, никак не унимаясь: что за дурак пойдёт в темень на крупную дичь?       — Не утруждайся бранью, всё до предельного просто, друг мой! — в привычном приподнятом настроении, вскидывая любимую гладкостволку на плечо, Аластор лишь щурится неопределённо и машет товарищу к выходу, — Не толпись, я непременно всё объясню!       — Ну?! — окутанные приятной прохладой и лёгкой взвесью вечернего тумана, они двинулись прочь от дома. Одинокая лампа над дверью глухо трещит, гаснет на миг, а затем загорается вновь, но уже бликуя более рыжим, даже красноватым светом.       — Скажи мне, дружище. Кто я, по-твоему? — мужчина хитро косится на спутника, одним взглядом, не поворачиваясь.       — Долбоёб с задатками вещателя, необъяснимой уверенностью в себе и ебанутой лыбой?..       — Мимо. Может, и правильно отчасти, но сейчас мимо, дражайший! Сейчас, в первую очередь, я, как и ты — охотник…       — Паршивый, надо сказать…       — Не торопись с выводами! Так вот. Что может сделать охотника незаметнее для добычи? — вновь сверкающий бесовщиной взгляд карих глаз цепляется за товарища.       — Не ори на всю округу и, клянусь, уже это сделает нас незаметнее в тыщу раз…       — Так что?       — Блять, чувствую себя участником дерьмовой викторины. Ну, эм… Сдержанность, тишина, темнота.       — Бинго, мой дорогой! Тем-но-та, — подтверждая правильность ответа Аластор активно кивает, озираясь по сторонам, — Следует выбрать оптимальное время. Днём добыча полна сил, подкараулить её затруднительно. Ночью — и тут не свезёт: на охоту выдвигаются хищники. Что остаётся? Верно! Золотая середина! Время, когда плотоядные ещё не в строю, зато те, кто нужны нам, — как не очевидно, — под конец дня вымотаны и, хотя ещё не спят, а всё ж стремятся к тому! Плюс полумрак: его достаточно, чтоб видеть, и при том то бо́льшая маскировка! — слушая балабольство Ала, спутник его, пусть и не говорил, а признавал в словах диктора долю логики, потому хмуро кивал на каждое изречение. — Понял?       — Да понял, понял, отъебись.       — Чудесно!.. И тот, кто был охотником, по иронии судьбы, добычей однажды становится.       Шелест листвы оглашает скорый ужин. Разделившись, — в эффективности этого решения мужчина, конечно же, без труда убедил отстранённого от всего действа товарища, — по разные стороны небольшой опушки, они притаились. В воздухе повисла звенящая тишина. Чуть поодаль, в тени деревьев, отдыхала молодая самка оленя. Пологое местечко, подобраться трудно — сподручнее будет устроить засаду подальше. Расстояния хватит. Подходящий момент найден, ещё немного… Сейчас!       Блаженную тишину в клочья разрывает выстрел. Слышится запах пороха, в суматохе перебег маленьких копытц — то самка оленя, оглушённая хлопком, унеслась прочь невредимая.       Излюбленная «Элси» грохает о землю, пачкаясь в грязи от сырости и чём-то буроватом. Ещё пару минут удаётся находиться в сознании. Перед глазами плывёт, всё вокруг звенит до одури неприятно, под стать неисправному радиоприёмнику, грохочет, слышатся чьи-то выкрики, мат, много мата — такого никчёмного. Аластор никогда не любил его избыток. Каждый вздох отражается волной невыносимой боли: тупой иглой засевшей в груди и по всему телу разносящейся. Он был безжалостным убийцей. Он не щадил никого. Он промышлял делами, о которых одна только мысль страшна. И вот теперь, в луже собственной крови изнемогает от боли. Жаль ли ему? Нисколько. Раскаивается? Увольте, господа!       На его лице улыбка. А в глазах застыли черти.       Скрежет старого, потрёпанного временем радио, оповестит о приближении страшного. «Дамы и господа, устраивайтесь поудобнее! Шоу начинается!»