35 рублей

В замызганном зеркале отразились вечно непослушные светлые кудри Николая. Вслед за ними показалось мокрое от воды лицо, уставшие глаза, немного отличавшиеся по оттенкам, что было очень хорошо заметно в свете одинокой лампочки, буквально висевшей на потолке ванной. Держалась она на одном лишь честном слове строителя. Как и вся эта дрянная пятиэтажка, впрочем. Усталый выдох оставил на зеркальной поверхности "туман", на котором кажущийся неестественно бледным палец Гоголя вывел аккуратное сердечко. Пожалуй, грустная мордашка с полупустым взглядом, смотревшим скорее сквозь своего зеркального двойника, чем на него, была неизвестна никому из знакомых юноши. Почти никому. На одного больше, чем друга, принцип "Весь мир – театр", с вытекающим из него "так будь актёром", не распространялся. С этим "больше, чем другом", к слову, блондин и снимал эту квартирку, которую, если бы не её обитатели, так и хотелось бы назвать жалкой. Как и весь этот проклятый дом, что затерялся где-то в глубинке Богом забытого городка. Как же он, чёрт побери, устал. Устал от этого непрекращающегося цирка, в котором главным клоуном был он сам; от всех этих людишек, что неспособны видеть дальше своего носа и того, что ты им покажешь, пусть это, быть может, и значило, что Коля неплохой актёр; от вечной неволи, густо цветущей в этой, казалось бы, "свободной и открытой для новых взглядов" Стране Советов. Как бы не так. Конечно, сам Советский союз в этом не виноват, вовсе нет. Виновато мышление. Виновато дыхание. Виновато вещество в черепной коробке, через которое управляется это до чёртиков надоевшее тело. Ну ничего, вот подкопят ещё немного денег, и смогут переехать в Москву. Там не будет всех этих вызывающих лишь отвращение знакомых, город побольше, как и возможности, открывающиеся в нём. Они найдут себе подработки, скорее всего, поступят в ВУЗы. Жизнь начнётся сначала, считай. Впрочем, нет, не с начала: с того момента, как в ней появился Федя. Даже если это всего лишь самообман. Глаз цепляется за белёсый шрам на лице отражения. Родом из не такого далёкого, но, отчасти, тёмного прошлого. От него, конечно, навряд ли сбежишь переездом, но попытаться стоит. Парень вновь вздыхает, после чего быстрым движением вытирает лицо рукавом смятой белой рубашки и выходит из ванной комнаты. Достоевский, как и ожидалось, устроился на, на самом-то деле, обшарпанном диванчике, чьи потёртости успешно скрывал мягкий плед кофейного цвета. Как же похоже на те "маски", что носит Коля. Но сейчас, как и всегда рядом с Фёдором, он позволяет себе быть собой. Лишь тихо хмыкает, забираясь на тот же диван и ненавязчиво прижавшись к брюнету: – Ты перечитываешь "Преступление и наказание" уже двенадцатый раз, Федя. - он аккуратно перебирает мягкие чёрные волосы, на ответ не рассчитывая. Скорее простое риторическое замечание, нежели действительно реплика. Зачитанная едва ли не до дыр книга с осторожностью откладывается. – От этого она всё ещё не становится плохой, согласись. - обладатель аметистовых глаз, которых быть не могло на белом свете, оборачивается к своему парню. Каким таким сказочным образом они из лучших друзей стали парой влюблённых, Достоевский не сказать что понимал. Раньше вообще полагал, что не способен на подобное светлое, но чуждое чувство, без которого сейчас жизнь уже не представлялась. Какая наивность. – Соглашаюсь. - охотно отвечает Николай, после чего оставляет быстрый, смазанный поцелуй на чужих, чуть растрескавшихся губах, немного смущённо, но искренне улыбнувшись после этого. В фиолетовых глазах мелькает улыбка, после чего попадает и на поцелованные уста. Он не продолжает разговор: незачем. Им и в тишине приятно находиться в обществе друг друга, а вести бессмысленные беседы просто ради бесед... Будь их отношения такими, Фёдор бы давно съехал. Или, быть может, первым бы не выдержал сам Гоголь. Как знать. – А знаешь, Федя, – задумчиво начинает тот, чьи глаза упоминали, как " глаза цвета морской волны на разных глубинах", положив голову на чужое плечо. – Я считаю, что Бог существует. – Из чего такой вывод? – внимательный взгляд, брошенный на юношу, свидетельствует об интересе. Как и весь вид брюнета, впрочем. И интересе не просто "Как думаете, что скажет на этот раз?", а настоящем, живом интересе к самому Гоголю. – Никто другой бы не смог послать мне тебя, голубок. - совершенно серьезно и с полной уверенностью заявляет блондин. И всё-таки, Бог не только есть, но и наверняка не забыл об этом городишке. Иначе появление Феди в жизни такого, как Коля, было бы необъяснимо по самое "не хочу". Впервые, пожалуй, за всю жизнь, Достоевский не знает, что действительно стоит отвечать. Поэтому он просто приобнимает Гоголя, после чего тихо вопрошает: – Ты чай будешь? – Не романтик вы, товарищ Достоевский. - наигранно обиженно вздыхает Николай. – Не романтик. - подтверждает тот, после чего целует в макушку, и, дождавшись того момента, когда Коля с нежеланием, но убирает свою голову с его плеча, нежно целует уже в губы. Сообщает, – Я купил трубочки со сгущенкой. – За-ме-чательно! - искренне улыбается тот, хлопнув в ладоши, а единственный, кто по-настоящему понимал Гоголя, пройдя в часть "кухни", с характерным звуком ставит уже наполненный водой металлический чайник на газовую плиту. Им осталось всего-навсего два рубля, чтобы собрать необходимые им для покупки билетов, а позднее месяца, а то и двух безбедного проживания в Москве тридцать пять рублей. Не так уж жизнь и плоха, даже несмотря на время от времени просыпающуюся ноющую боль на сердце. Тем более, если в этой жизни присутствует Достоевский.