Двенадцать сказов

      Чем проще вещь, тем меньше в ней смысла. Вот, например, смысл зубочистки в том, чтобы люди с её помощью чистили зубы. А смысл шампуня, например, заключается в том, чтобы им мыли волосы. Но чем сложнее вещь, тем сложнее объяснить её смысл. В чём смысл большого адронного коллайдера? В ... чём-то там научном. Кажется, с его помощью люди ускоряют мельчайшие частицы для очень сложных научных экспериментов. А в чём смысл того, что Вселенная расширяется? Честно признаться, я не знаю. Я даже не уверена, что хоть кто-нибудь из людей знает. Есть куда, вот и расширяется, так я думаю.        Когда-то давно осознание сложного смысла сложных вещей стало причиной, почему меня перестал угнетать или смущать факт поиска смысла человеческого существования. Каждый человек – очень сложное существо, настоящий микрокосм! И только поэтому так тяжело понять смысл человеческой жизни. Но он есть. И он важен. И чем он важнее, тем труднее его постичь.        И поэтому я решила просто жить, не задумываясь о смысле жизни. А смысл моей скучной жизни, я уверена, точно есть, потому что ему нет дела до того, сознаю его я или нет. Как и я, он просто существует.        Последние годы мы с отцом действительно просто существовали: работали и дремали по пути на работу, в свободное время готовили, убирались и занимались вопросами здоровья или починкой чего-нибудь, что внезапно ломалось в доме. На что-то интересное и настоящее времени не оставалось. Жизнь не была лёгкой, но мы оба её ценили. Может быть, потому и ценили, что вложили в жизнь много труда и упорства. С жиру беситься мне никогда не доводилось.        Пару месяцев назад мы переехали в наш уже шестой по счёту дом. С самого детства, пока все мои подружки росли розами или подсолнухами, я росла перекати-полем. И потому настоящих друзей у меня не завелось: из розария ветер уносил меня в подсолнечные поля, а потом к лесному вереску, а потом к луговым одуванчикам. И нигде мне не доводилось пустить корни.       Наш последний дом оказался худшим. Наверное, раньше это была коммунальная квартира: высокие потолки, длинные узкие окна и унылого цвета обои, пропитанные человеческими страданиями и тяготами. Такая квартира, как эта, могла привлечь только такую семью, как наша. Иногда мне казалось, что там буквально пахло нищетой. Это был худший дом из шести, но я была рада, что какой-никакой, но дом у меня был.       Единственное, что я так и не смогла принять – длинные узкие окна. Подбирать на них шторы превратилось в невыполнимую миссию! Всё, что подходило этим злосчастным окнам по размеру, стоило так дорого, что в итоге мне пришлось смириться с тюлем, пропускающим яркий свет уличного фонаря по ночам. Кажется, эти окна были отражением меня. Мне точно так же тяжело было найти подходящую одежду в средней ценовой категории. Иногда даже приходилось закупаться в детском отделе. Наверное, как и те окна, я выглядела нелепо и бедно. И, наверное, как и они, я мало куда вписывалась.        Так я и жила вместе с папой и собакой в неприятной квартире неприятного дома, расположенного в не самом приятном районе. До работы мне приходилось добираться на велосипеде по дороге, ведущей через лес. И что это был за лес! В таком лесу и без чужих советов быстро учишься смотреть только прямо.        Дело в том, что с первой же поездки по той дороге меня не покидало чувство, что за деревьями кто-то есть. Дорога была откровенно плохой, поэтому, засмотревшись вбок, легко можно было угодить в выбоину. Ям на дороге было полно, я бы даже сказала, что это была не дорога с ямами, а ямы с дорогой. Да и ветви деревьев стояли отчасти голыми, несмотря на то что лето было в самом разгаре. И если повернуть голову на движение в лесу за деревьями, ветви непременно воспользуются возможностью зло царапнуть любопытного ездока по щеке. Как будто нарочно. Получив так однажды царапину совсем рядом с глазом, я перестала оборачиваться на любое движение в лесу. Всё-таки было бы обидно тратить деньги, заработанные собственным трудом, на лечение глаз. Когда ты не богат, ты очень внимателен к собственному здоровью. Ты ценишь его не только, когда оно даёт слабину. Да, больше всего я ценю благополучие, когда оно у меня есть. Потому что потом ценить уже нечего.       Отработав смену, которая заканчивалась в полдесятого, через тёмный лес я добралась на окраину города к нашему дому. По выработанной привычке всю дорогу я смотрела исключительно перед собой. Смотрела и удивлялась: ямы точно меняют своё место! За рулём машины, может, и удобно слушать музыку, но на велосипеде в наушниках не покатаешься. Особенно, когда не хочешь попасть в аварию. Это тоже было бы очень затратно, а штрафы и больничные счета мы с отцом избегали, как волки огня.        Не имея возможности развлекать себя музыкой или подкастами по пути на работу, я решила тратить это время с пользой – запоминать самый безъямный маршрут. Но каждый раз, возвращаясь по памяти по самой ровной части дороги, мой бедный старенький велосипед проваливался в самые глубокие ямы из имеющихся на дороге! А велосипед у меня был простой, не горный. Обычный старенький «аист», он достался мне от старшего брата, а тому – от самого старшего брата. Братья уже давно жили отдельно, но я представляла, как бы они разозлись, увидев, как необходительно их сестричка обращается с главной ценностью нашего детства. И всё же, как бы странно и невероятно это не звучало, ямы на дороге меняли своё местоположение. За недели исследований по пути на работу и обратно я чётко в этом убедилась.        Оставив велосипед в прихожей и наспех помыв руки, я села за стол. Папа уже накладывал в мою тарелку дымящиеся пельмени.       – Помнишь, я рассказывала про ямы на дороге? – сходу начала я. – Я опять угодила в одну огромную! Хотя ехала по безопасной стороне, которую насмотрела утром.        В прихожей раздался грохот и собачий визг, а папа устало улыбнулся, поставив тарелку перед мной.        – Да, донечка, ямы на дороге ползают, а в прихожей, видно, завёлся велосипед-оборотень. Слышала, как буянит?        – Но я ж серьёзно!        – Ешь давай пельмени. Только осторожней, они горячие!       – Ауч! – я стала обмахивать высунутый язык, который успела обжечь ещё до папиного предупреждения.       – Наверное, надо было лучше тебя кормить в детстве, может, выросла бы умнее.       – Да ну тебя, – обиженно сказала я и поделилась упавшим на стол и успевшим остыть пельменем с Малышом. – Развернул мой велик, дурик, а теперь хвостиком виляешь, рыжая жопа? Ну как тут на тебя сердиться, а?        – Учитывая этого дурика и некудышную дорогу, в следующем году придётся покупать новый велик.       – До следующего года ещё дожить бы.        – Я что, такой старый? – рассмеялся папа, запивая пельмени пивом, а потом приподнял голову и уставился в окно за моей спиной. Я не стала оборачиваться. Может быть, из-за привычки, выработанной на лесной дороге. А может быть, я просто слишком устала, и ничего на свете мне не было интереснее вкусного ужина, тёплого душа и мягкой кровати. Да ещё и к отливам за окном часто прилетали голуби, я оставляла там для них хлебные крошки, а папа любил наблюдать за птицами. Подкармливала голубей я не из-за доброты душевной, а потому что выбрасывать хлеб дурная примета. Зная неустанно растущую цену на хлеб, я к этой примете прислушивалась и не выбрасывала зазря даже крошки.       Но это были не голуби. И это было что-то более интересное, чем сытный ужин и тёплый душ. Папа медленно встал и подошёл к окну. Я обернулась и посмотрела на него, а он, весело улыбаясь, поманил меня рукой к себе.        За отодвинутым в сторону тюлем можно было увидеть на лужайке перед домом самого большого зайца, которого я когда-либо видела. Потому что этим зайцем был человек!        – Ты тоже это видишь? Можешь меня ущипнуть? – сдерживая смех, спросил папа.        – Да, это стоило того, чтобы оторваться от пельменей!        – Вот чудак!        – Пхах, – наконец вырвался из меня настоящий громкий смех.        Я смеялась впервые с того дня, как переступила порог этого неуютного дома. Человек за окном смешно танцевал, и костюм его был предельно дурацкий. Когда-то давно, ещё в школьные годы, я приходила в гости к соседской девочке, и мы вместе играли в Симс. Там, если игровой персонаж страдал от одиночества, к нему приходил большой розовый кролик, вроде как, воображаемый друг. Вот и костюм чудака за окном был смешного розового цвета, чем-то похожий на пижаму или кигуруми.        Но человек-кролик танцевал, используя одни и те же движения, так что это безусловно странное зрелище быстро наскучило и папе, и мне. Да и к тому же я была слишком голодной, чтобы вот так вот легко выпустить из головы остывающие на столе пельмени. Мы с папой вернулись к ужину, а когда опустошили тарелки, человека-кролика за окном уже не было.       – Я помою посуду, пап, – сказала я, уступая папе дорогу в душ.       – Спасибо, мой заяц, – рассмеялся он. – Заяц, поняла? Ну? Ну смешно же!       – Обхохочешься.        Я работала меньше и не так тяжело, как папа, но оптимизма и энергии в моём голосе было гораздо меньше. Учитывая, что после работы папа ещё и ужин готовил, мне хотелось ему хотя бы немного помочь, пускай и всего лишь мытьём посуды. Да и к тому же завтра мы собирались сходить на День города. И, может, завтра он вспомнит, какая у него добрая и отзывчивая дочка, и решит её порадовать сладкой ватой или попкорном. Самой тратиться на такое жалко, но праздник не праздник без попкорна или сладкой ваты.        Тусклая жёлтая лампочка освещала облупившуюся краску на стенах, из смежной комнаты доносился шум воды и монотонное пение. От тарелок оттирался прозрачный жир и белые пятна сметаны. В этом спокойствии из какого-то непонятного мне угла выбралась тревога. Я ещё раз подумала о танцующем человеке-кролике.        При других обстоятельствах, пожалуй, это было бы больше страшно, чем смешно. Встретить такого розового кролика на лесной дороге было бы чем-то, что бывает только в американских фильмах ужасов. Да и сейчас это могло бы быть куда страшнее, не будь папы и Малыша дома. Хотя, конечно, папа был в приоритете. Потому что, когда видишь что-то подобное, нужен кто-нибудь рядом, кто-то, кто скажет, сон это или нет. Ведь такое как будто бывает только во сне.        Что-то коснулось моего плеча, и я резко дёрнулась.        – Ты чего? Задумалась? Можешь идти, ванная свободна.        – А…       – Мечтательница. Спать надо уже собираться, если хотим завтра на праздник сходить.        – Всё равно он вечером, – ухмыльнулась я.       – А стирка с уборкой?        – Ну ты и вредина, – я показала язык, вручая папе мокрое кухонное полотенце.       Тогда я ещё не знала, что на празднике хорошее настроение меня покинет. Оно, если так можно сказать, и не живёт-то со мной, это хорошее настроение. Иногда кажется, что оно живёт у кого-то другого, а ко мне приезжает изредка, как в гости к бабушке или на далеко и неудобно расположенную дачу.        Малыш празднику радовался больше всех. Ну ещё бы! Воздух пах шашлыками, сладкой ватой, попкорном и людьми. Последнее мне не нравилось: пот, сильный парфюм и самое страшное – запах пота, смешанного с сильным парфюмом. Но вечер выдался жаркий. Так что всё это было ожидаемо. У меня и самой майка быстро намокла и прилипла к спине.       Папа встретил какого-то старого знакомого, и пока они с приятелем разговаривали, мы с Малышом подошли к торговым рядам. Среди пёстрых палаток были и такие, которые продавали не сладости или игрушки, а развлечения. Я посмотрела на то, как бросают дротики в воздушные шарики и остановилась у турника, на котором нужно было провисеть тридцать секунд. Красивый парень снимал майку, чтобы попробовать выиграть красивого мишку своей не менее красивой девушке, вот я и остановилась. Мне нравится смотреть на жизнь, мне не доступную. У меня, конечно же, нет ни парня, ни идеально уложенных длинных волос, ни даже хорошенького плюшевого мишки.       Малыш решил напомнить мне о том, что мой мир и моя жизнь не такие радужные, как у девушки, парень которой упал с турника на жёлтый песок. При всей своей очаровательности, Малыш был вредным и заносчивым псом. И, наверное, винить в этом можно было только меня. Я ведь его никогда не воспитывала, и он слишком много времени проводил сам по себе. Так что он вырос таким, каким вырос, и мы с папой никогда его за это не винили.        Пёс как обычно поставил меня в неловкое положение, бросившись к мужчине в соседней пустующей палатке и потащив меня за поводком. Малыш оскалил зубы и по-настоящему серьёзно взбесился. Я давно не видела его таким злым.       – С-сссс… – вылетело изо рта мужчины.       Я одёрнула Малыша, и пёс резко притих, удивлённо уставившись на меня. А я так же удивлённо, как он, посмотрела на мужчину в коричневой рубашке с короткими рукавами. Он выглядел крепким.        – С-ссс…обаки страшные, – выговорил наконец он.        Конечно, он собирался сказать кое-что другое. То, что любой русскоязычный человек, не думая, вскрикивает, когда с ним случается что-то неприятное. «Интересно, он вежливый, – подумала я, – или он решил, что я ребёнок, а перед детьми ведь обычно стараются не ругаться».        – Я Весовщик, – представился он мне, обаятельно улыбнувшись. – Кто-кто?        Я не люблю людей в принципе, а незнакомых тем более. Но вопрос вырвался как-то сам собой. Да и за поведение Малыша мне было немного стыдно, и я чувствовала, что нужно извиниться. Шерсть на загривке Малыша всё ещё была поднята, хотя он тихо сидел у моих ног.        – Весовщик, – повторил мужчина. – Я могу угадать твой вес, просто глядя на тебя. Если угадаю, то с тебя пять рублей.        – А если нет?       – Получишь в подарок игрушку со стены.       – Звучит, конечно, интересно. Но игрушка мне не нужна. А вот за собаку извините. С ним иногда такое бывает.        – Давай тогда бесплатно назову вес? – Весовщик проигнорировал мои извинения.       – Ну… бесплатно можно. Сейчас только отведу собаку, подождите немного.        – Хорошо, я буду ждать!        Всё бесплатное мне нравится так же сильно, как не нравятся незнакомые люди. Папа стоял на старом месте и всё ещё беседовал с другом. И почему это женщин считают болтушками, когда мужчины любят долгие беседы не меньше?        – Подержи Малыша, я скоро вернусь.       – Ага, – даже не обернулся папа. – Так что ты там про уклеек говоришь, Василич?       Я закатила глаза и направилась к нужной палатке, людей вокруг неё так и не прибавилось. Весовщик махнул мне рукой, и я неловко помахала в ответ.       – Ну и сколько же я вешу? – неловко улыбнулась я.        – А что за скептицизм в голосе? Думаешь, промахнусь?        – Не знаю. Но удачи, пожелаю.        – Не стоит, – уверенно улыбнулся Весовщик крепкими белыми зубами. – Удача нужна слабакам и трусам, а в моём арсенале мастерство и отвага.       И прежде, чем я успела хотя бы сообразить, что происходит, Весовщик подхватил меня на руки, как невесту, ловким отработанным движением. Я даже ничего и не сказала, настолько растерялась. Есть люди, которые реагируют на всё быстро, можно сказать, мгновенно. Весовщик явно было из таких. Ну а я из тех, кто игнорирует закон «бей-беги» и действует по третьему условию. Бей, беги, замри. Я замираю.        Весовщик подбросил меня легонько и поймал, заглянул мне в лицо и чуть не рассмеялся. Наверное, я выглядела испуганной и растерянной.        – Ну не на весах же я буду тебя взвешивать, пушинка, – объяснил он с доброй улыбкой, от которой мне ничуть не полегчало. .       Весовщик ещё раз подкинул меня и поймал, сощурил глаза и улыбнулся.       – И сколько я вешу? – наконец подала я голос.       – Сорок шесть килограмм! Кричи «Джеронимо»!        – Что кричать?        – Когда прыгают на землю, обычно кричат «Джеронимо»! Традиция такая. Я служил в воздушных войсках, и мы с парашютом только под этот крик прыгали.        – Джеронимо, – тихо сказала я, когда громила опустил меня на землю. – И, кстати, я вешу сорок четыре. Очень близко, но всё-таки мимо.        Весовщик кивнул на весы, стоящие за прилавком. В полной тишине я прошла туда и прямо в обуви встала на весы. Цифры заплясали на экране, показали сорок пять, а потом моргнули, и… показали сорок шесть.       – Сколько?       – Сорок шесть! – удивлённо и даже восторженно отозвалась я. – Действительно сорок шесть!        Толпа, которая, как оказалось, успела подобраться к палатке Весовщика радостно загалдела. С разных мест донеслись весёлые голоса:       – А меня взвесите?        – А сколько стоит?       – Меня не угадаете!        Тем временем Весовщик хитро мне улыбнулся и снял со стены небольшой брелок в виде пушистого розового зайчика. Вручая его, он наклонился и тихо прошептал мне на ухо:        – Возьми за то, что собрала столько зрителей. И, кстати, у тебя на левой руке венка в точности повторяет линию Волги.        – Спасибо, – растеряно ответила я.       Кто-то аккуратно меня отодвинул и стал расспрашивать Весовщика о цене аттракциона. Меня съела толпа. Какой-то парень спросил, жульничество ли всё это, и я только молча покачала головой, мол, нет, не жульничество.       Пока я шла к папе, внимание моё занимал не подаренный Весовщиком брелок, а венка, синеющая на бледной руке. Она повторяет все изгибы Волги? Должно быть, Весовщик не только чертовски сильный, но ещё и умный. И даже, пожалуй, обаятельный. «Нужно было пошутить, что я Весы, – запоздало подумала я. – Было бы интересно, если бы оказалось, что и он Весы тоже».       Папа даже не спросил про брелок, который я прицепила к поясу джинсовых шорт. Ну а я, обидевшись на его незаинтересованность, решила ничего не рассказывать. И всё-таки моё настроение наладилось. Было приятно, что благодаря мне к палатке Весовщика пришли люди. И было приятно пересечься с кем-то внимательным, настолько внимательным, что даже венки мои разглядел. Обычно меня окружают люди, думающие в основном только о себе. Но и я такая же. Не мне их судить.        С того дня не происходило ничего интересного. А всё, что происходило, быстро забывалось и начинало казаться незначительным уже на следующий день. И это следовало бы ценить. Когда в жизни ничего не происходит – это хорошо. Потому что чаще всего, когда что-то случается, случается что-то плохое. Это похоже на то, как люди звонят своим друзьям, только когда у них что-то случилось или друг заболел, а значит, что-то случилось у него.        Вот и у меня что-то случилось. Я закрыла станцию на ключ и поехала домой через лес. Август догорал углями заката, темнело быстро. Я ехала, приподнявшись над сидением, чтобы не отбить ямами своё мягкое место. И ехала я медленно, очень медленно. Нет ничего хуже, чем на большой скорости влететь в глубокую яму. А глубокая яма может оказаться где угодно.       Еле-еле крутя педалями, я всеми мыслями ушла в себя. Поэтому до меня долго доходило то, что я услышала в лесу. Что это за знакомый звук и почему от него мурашки по коже? Этому звуку не место в лесу, тем более ночью. Это была резиновая пищалка, так пищали уточки, с которыми меня купали в детстве.       Я уже давно пообещала себе не оглядываться по сторонам в этом лесу. Но я оглянулась. И почему-то не в ту сторону, где пищала резиновая игрушка, а в противоположную. Не понимаю, почему я сделала именно так. Может быть, интуиция?       Всё произошло буквально за пару секунд. Из кустов выбежал человек. Кажется, он хотел загрести меня своими огромными руками прямо с велосипеда и убежать дальше в лес. Перебежать дорогу, схватив меня. Но я, я, которая всегда замирает от страха, вдарила по педалям и пригнулась к самой велосипедной раме. Может, раньше я замирала, только потому что раньше мне ничего по-настоящему не угрожало?       Я крутила педали как сумасшедшая, и, только когда появились первые фонари, а дорога стала ровной, я решила обернуться. Нужно было узнать, был ли смысл так бешено крутить педали. Вряд ли человек пытался бы угнаться за велосипедом, верно? Я обернулась и чуть не упала, закрутив нечаянно руль вбок. Он всё ещё гнался за мной.        Когда лес остался лишь слева от меня, а справа оказались первые дома нашего городка, я снова обернулась и увидела, как человек побежал влево, в лес. Усталость дала о себе знать только тогда, и я закрутила педали чуть медленнее. Сердце колотилось о рёбра так, что, наверное, могло их сломать.        Я ехала медленно и осторожно, глядя исключительно в сторону леса. Что если он снова выбежит на меня оттуда? Это казалось мне хитрым манёвром, а вышло глупой ошибкой. Потому что, когда я наконец повернула голову вперёд, тот человек стоял посреди дороги. И это было на узком коротком мосту, если сворачивать, то… то не свернёшь. Забор или парапет, что бы то ни было, был высоким, получится только врезаться. Получается, что пока я смотрела в лес, человек успел меня в этом лесу обогнать и выбежать на дорогу там, куда я даже не смотрела.       Меня спасла машина. За спиной человека – я разглядела, что это был мужчина – сверкнули фары. Мужчина достал из-под куртки маску кролика, надел её, внимательно посмотрел на меня и быстро-быстро убежал в лес. А я снова закрутила педали, как марафонец, и разминулась со спасшей меня машиной.        Папа мне не поверил. Он удивительно холодно и спокойно выслушал мой рассказ. Вдоволь наплакавшись в душе, я улеглась спать, думая о том, что завтра будет выходной, а значит мне не придётся возвращаться в то место, на ту дорогу.       Но я так и не уснула. Только сон начал мягко меня обнимать, как сквозь прозрачный тюль пробился яркий свет. Под окном зашумели люди. Сонная и уставшая я всё же встала к окну. Зрелище под окном быстро меня взбодрило.        – Пап! Пап!        – Что? – от него пахло сигаретами. Курить он всегда выходил на лестничную площадку.       – Что там случилось?       Мы смотрели в окно. Из дома вывели человека в костюме кролика. Я прижалась горячим лбом к холодному стеклу и прищурила глаза. Костюм кролика был не розовым. Он был белым в капельках крови.        – А, так это же тот насильник и маньяк. Повезло только пенсионерам из сорок шестой, их он просто ограбил, – с пугающим безразличием сказал папа.       Кто-то из толпы прорвался сквозь милиционера, старающегося сдержать народ, и сорвал с зайчика маску. Лицо показалось мне знакомым. Это был Весовщик! Весовщик со Дня города, он ещё подарил мне тогда игрушку. Розового зайчика.       Стальные глаза Весовщика забегали по окнам дома, а потом наши взгляды пересеклись. По его губам я прочла всего одно слово.        Засыпай.        За-сы-пай.        В глазах потемнело, а голова стало тяжёлой. Я упала на пол. Я приоткрыла глаза и приподнялась с пола. Пол был в крови. В моей крови? Откуда так много? Тело болело. Голова болела, лицо тоже, руки и ноги, пальцы, живот и спина – всё болело. Низ живота горел и пульсировал, промежность болела всё время одинаково сильно. Я хотела опереться рукой об пол и застонала. Кажется, запястье сломано. Глаза привыкли к слабому свету и различили синюшные полосы на руках. Я была связана, точно. Я долго была связана.        Нога в чёрном берце неожиданно прижала моё лицо к стене. Я даже не взвизгнула, только беззвучно заплакала.       – Знаешь, что с вами не так? Проблема людей в том, что они такие жалкие и доверчивые, – раздался голос Весовщика сверху. – А я вот по папке пошёл, а он людей ненавидел. Знаешь кто я? Чего молчишь? Не знаешь? Забыла? Я не человек. У меня мама была с причудами, пока ещё живой была. По ночам слышала, как по комнате духи ходят. Она дома одна, а половицы скрипят, над её кроватью шаги замирают. Ну и спала эта шлюха голой, прям как ты теперь. Видно, эти её духи её и трахнули. Вот я и родился. Не человек. Монстр? Так ты меня называла, а?       Я уже даже не плакала.       – Ну ка, давай взвесимся хотя бы. Сегодня у меня нет времени с тобой играться, – он подхватил меня на руки, как тряпичную куклу. – Тридцать три. Или тридцать четыре? Нет, точно тридцать три!       Потом он сделал несколько шагов и положил меня на что-то металлическое. Раны приятно обдало холодом.       – И весы говорят тридцать три.       Весовщик присел передо мной на корточки, похлопал будто бы ободряюще по щеке и достал верёвку.       – Сейчас мы тебя свяжем, ты отдохнёшь, а я тебе вечером приведу подружку. Вот так вот, – запястья и щиколотки полоснуло болью так, что в глазах потемнело. Весовщик снова наклонился к моему лицу, взял его за подбородок, посмотрел в глаза и сказал всего одно слово: – Засыпай.       И я здесь. Пишу это и думаю. Что на самом деле по-настоящему? Я здесь или там? Хочется думать, что мне просто снятся реалистичные очень страшные кошмары. Но что, если моя жизнь по-настоящему превратилась в кошмар, и скучные будни, работу, папу и любимого пса я теперь вижу только во сне?        Больше всего меня пугает, что он мог схватить других девушек. Или девочек. Что, если и они реагируют на это одно единственное простое слово? Что, если им это слово тоже ни за что нельзя слышать? Или видеть. И что, если я приведу тебя в чувство? Ведь мы сейчас лежим в этом подвале рядышком, связанные одной верёвкой.       Засыпай.       За-сы-пай.