Безмолвная клятва

      Лунный свет заливал барную стойку, игриво блистая в кристально чистых бокалах. Плавно падал на пол, поднимался и пеленой ложился на всё, чего мог достигнуть – бледной кожи, тёмного жилета с вкраплённым агатом и аккуратного хвоста из алых прядей. Вокруг была гробовая тишина, изредка нарушаемая лишь лязгом брони рыцарей, что сновались мимо таверны. Приятная усталость овладела телом Рагнвиндра, отставляя мысли о патруле Мондштадта в эту безмолвную ночь. Ловким движением вытерев последний фужер, Дилюк с характерным стуком поставил его на место, и, расслабленно выдохнув, бросил взгляд на входную дверь. Которую, к его невезению, уже открывали.       Мечник вздохнул и, собрав в себе последние силы, хотел было равнодушно заявить о закрытии таверны. Но через секунду замолк.       На него вновь смотрели эти изящные голубые глаза. Глаза, которые он сравнивал разве что с вечерней лазурью и кои почти никогда не видел за тёмной маской, скрывающей столь прекрасное юное лицо. Приподняв уголки губ, Виктор отвесил лёгкий поклон, и, не дожидаясь ответа, первым начал разговор:       – Не сомневаюсь, что вы сочтёте меня бестактным эгоистом, если я решу навестить вас в ранний час, - лучник явно знал, с каких карт нужно начинать игру.       Тихо ступая к барной стойке, он непринуждённо садится напротив мечника, мелькая едва заметной улыбкой на устах. Дилюк внимательно смотрит – хмурится, водит глазами по бледным скулам, поправляя свой воротник и стараясь глядеть в точку меж бровей – делает всё, чтобы не подпустить ближе. Но с досадой в груди срывается и опускает взгляд к этим очам, которые завораживают его, словно вода в зимнем омуте. Неестественно плывущая синева ласково манила к себе, успокаивала.        И Виктор, к несчастью Дилюка, замечает это.       – Однако, я здесь не ради любопытства. Вскоре я буду вынужден покинуть этот город навсегда и вернуться на родину, – не скрывая своих намерений, продолжил Фатуи.       "Скатертью тебе дорога", – хотел уже было ответить красноволосый, но его сухие губы лишь дрогнули в негодовании, и он, не решившись что-либо сказать, промолчал.       – Так позвольте же насладиться вами в последний раз.       Лучник бесцеремонно кладёт собственную руку поверх чужой, слегка цепляясь за край тугой перчатки, постепенно её стягивая. И, на удивление, та поддаётся: вскоре взору Фатуи предстаёт ладонь мечника. Слегка грубая, покрытая мелкими рубцами и местами обожженная – но столь желанная для светловолосого юноши.        Осторожно обхватив пальцами тыльную сторону ладони, Виктор, чуть колеблясь, припал к ней губами. Пахло вином, пшеницей и лёгким табаком, которым Рагнвиндр иногда его угощал. Поднимаясь немного выше, лучник аккуратно, почти ласково целует выпирающие косточки, нажимает чуть сильней и опускает ладонь хозяина таверны, напоследок проведя рукой по шершавому запястью.       Дилюк, удивлённый столь неожиданным поведением Виктора, однако, не разозлился. На его губах застыла мягкая усмешка, и он, не сдержавшись, аккуратно коснулся левой щеки лучника, поглаживая её, отчего Фатуи довольно заулыбался.        – В таком случае, – ответил он юноше, что ластился к его руке, – Я окажу тебе эту любезность.       Мечник знал, что переходит все границы дозволенного, противореча собственным уставам. Но искушение было слишком велико.       То ли под действием усталости, то ли от дурманящего запаха вина в таверне Дилюк резко подался вперёд и, ни секунды не церемонясь, накрыл губы Виктора своими. Поцелуй был слегка неумелым, спонтанным, порывистым, но в то же время тёплым и необычайно сладостным. Не ощутив никакого сопротивления, Рагнвиндр, подгоняемый разливавшимся в груди жаром, только усилил хватку, сплетая свой язык с чужим и ощущая терпкий вкус верескового мёда. Безусловно, вереск совершенно не нравился Дилюку – но сейчас его запах нисколько не отталкивал, а лишь сильнее отуманивал и без того неясный разум, заставляя покусывать губы любовника и крепче зарываться ладонью в пшеничные волосы. Оба знали, что завтра сюда приедет конвой Фатуи – и ни о каком поцелуе лучник даже не заикнётся, вытесняя все мондштадские воспоминания служебными делами.  Но сейчас, когда они в уединении, лишь сумеречное лунное сияние являлось свидетелем этой безмолвной клятвы.       Клятвы, которую Полуночный Герой навсегда сохранит в своём сердце.