сладость и пряность

      1.               — Сможешь сегодня выбраться в боулинг? — Хаус последовал за Уилсоном из кафетерия; в одной руке трость, в другой — картошка фри, которую он умыкнул с подноса Уилсона.              — Нет, я обещал Уэллсу, что взгляну на одного его пациента. — Голос Уилсона был напряжён и полон недовольства.              Хаус нахмурился от такого выбора слов.              — В смысле проконсультируешь? — Он поравнялся с Уилсоном, чей шаг тут же замедлился, очевидно, по старой привычке. Хаус задался вопросом, задумывался ли теперь вообще Уилсон об этом.              — М-м, нет... Он очень чётко обозначил, что я лишь взгляну на неё.              — И под «взглянуть», естественно, он имеет в виду осмотреть, протолковать и оценить тесты и сканы, решить, требуется ли медикаментозное или хирургическое вмешательство, и/или выписать пациентку, взяв на себя ответственность, — сказал он, наблюдая, как Уилсон кивает, как бы говоря: «Я знаю, знаю». — Но, пф-ф, не, это не консультация.              Уилсон вскинул руки.              — Мы... мы стали налаживать общение! Он спросил, как у меня дела, мучают ли Гектора всё ещё колики, он пригласил меня на званый обед на той неделе...              — Это так на тебя похоже — соглашаться на любые поползновения всяких старпёров, приглашающих на обеды, — съязвил Хаус, жуя картошку. Он обошёл пациента в инвалидном кресле. — Ты ему ничем не обязан. Любая восемнадцатилетняя девица так бы тебе и сказала.              — Это одолжение, — сказал Уилсон. — Я не собираюсь отсасывать ему на парковке в ночи.              — Одолжение, которое ты, марафонец по угождению, не смог бы не сделать.              Они приблизились к лифтам; Уилсон возвёл глаза к потолку.              — Ноль дней, — пробормотал он себе под нос, нажимая на кнопку вызова. — Всё было так хорошо.              Хаус убрал руку в карман, чтобы вытереть жирные пальцы о что бы там ни нашлось, когда они коснулись вещи, о которой он и позабыл. Он почти улыбнулся; пальцы обвились вокруг предмета.              — Однажды согласишься, и они не перестанут просить одолжений, — продолжил Хаус. — Оглянуться не успеешь, как твоё имя появится в медицинской карточке, потому что ты поболтал о пациенте во время пользования писсуарами.              — Это должен быть крайне занимательный пациент.              — Слух разнесётся, и скоро каждый врач будет преследовать тебя до тех пор, пока ты уже не сможешь избавиться от череды консультаций, которые на самом деле вовсе и не консультации...              — Коли не был популярен в старших классах, всегда есть клиническая больница...              — ...и ты невольно будешь соглашаться каждый раз из-за своей навязчивой потребности сказать «да» несмотря ни на что.              Уилсон рассмеялся, тряся головой.              — Ничего подобного не произойдёт. Это одолжение на один раз. Я просто стараюсь быть обходительным. — Он вошёл в пустой лифт и обратил своё внимание к кнопкам этажей.              — Не буксуй! — Хаус швырнул в него предмет из кармана. Голова Уилсона вскинулась как раз вовремя, чтобы получить удар в лоб, прежде чем предмет упал к его ногам.              — Что за чёрт? — промямлил Уилсон и наклонился поднять упавшее. Хаус размашисто шагнул в лифт, протянул трость мимо Уилсона и нажал на кнопку закрытия дверей, прежде чем Уилсон распрямился.              Он решил дать тому пятисекундную фору в изучении непредвиденного снаряда — браслета из бусин, часть которых составляли словосочетание «лучший друг», — прежде чем продолжить свои разглагольствования.              — Кстати говоря, ты не обходительный, — сказал он. — Ты притворяешься обходительным, но накапливаешь неприязнь, потому что соглашаешься на то, чего делать не хочешь. Ты не хочешь глядеть на пациента Уэллса. Разве ты не устал быть обходительным, Джимми? Не хочешь вдоволь побесноваться?              — И как, тебе «беснование» помогает?              — Вообще-то очень даже, — бодро ответил Хаус. — Взгляни на нас. Парочка не-обходительных парней. Здорово, правда?              — Я не притворяюсь обходительным. — Уилсон сжал браслет в ладони.              — Да нет, ты просто тряпка. Есть разница.              — Бьёшь по больному.              Хаус издал слегка раздражённый смешок.              — Я только что сказал, что обходительность мне претит. Чего ты ожидал? — Он опёрся на трость, когда они вышагнули из лифта. — Ты и близко не так обходителен, как хочешь, чтобы думали окружающие. Иначе ты бы не проводил со мной столько времени.              — Ладно, притормози, лорд Байрон. — Уилсон повернулся к нему с той снисходительной улыбочкой, которую Хаус терпеть не мог. — Я видел, как ты отдал свои чипсы Тринадцатой на днях. Глубоко внутри твоего сморщенного чёрного сердца тоже есть тёплые пушинки. Признай.              — Я не обходителен, — рыкнул Хаус, слишком ошеломлённый обвинением в учтивости, чтобы отреагировать должным образом. — Не то, что ты.              — Неправда. Ты дал мне это. — Уилсон потряс браслетом перед ним, и улыбка всё не сходила с его лица.              — Я спёр его из педиатрии.              Рот Уилсона открылся и захлопнулся.              — Ты серьёзно? — Он звучал неподдельно разочарованным. Хаус решил продолжить шагать по коридору и оставить Уилсона смиряться с ситуацией.              — Но ты дал его мне! — крикнул он вдогонку Хаусу. — Ты обходителен!              Хаус закатил глаза и, прихрамывая, направился докучать своей команде.                       2.               Хаус редко делал остановки по дороге домой. Иногда за продуктами. Обычно Уилсону полагалось принести еды, если он приходил; в ином случае Хаус заказывал на дом. Но обычно он старался останавливаться как можно реже на протяжении восьми миль, по которым лежал его ежедневный путь до больницы от Бейкер-стрит и обратно. Была бы его воля, он бы вовсе не слезал с мотоцикла.              Поэтому, когда он заметил знакомую фигуру одиноко сидящей на автобусной остановке у клиники, то тщательно взвесил свои варианты, прежде чем сбавить скорость до жалкого ползанья. «Что, чёрт возьми, приключилось с его машиной?» — подумал он.              — Что, чёрт возьми, приключилось с твоей машиной? — спросил Хаус, остановившись.              Уилсон в удивлении глупо моргнул своими карими глазами из-под растрёпанных ветром волос.              — Сломалась, — сказал он наконец.              — Сегодня?              — Вчера вечером. Уэллс подкинул меня до дома вчера, но я не хотел просить его ещё раз.              — Подкинул домой... — Хаус подавил иррациональный всплеск ревности. — Ты не можешь не видеть, что происходит.              Уилсон вопросительно посмотрел на него.              — Доктор Уэллс — твой папик, — заявил Хаус.              Уилсон задумался.              — Нет; это меня можно счесть папиком, учитывая, что он получит от меня больше.              Хаус чуть не рассмеялся над бедолагой.              — Ты вообще ничего не получишь, но ладно, если это облегчит тебе осознание себя ковриком для ног. Рад знать, что ты по крайне мере физически способен произнести слово «нет».              Уилсон тяжко вздохнул.              — Хоть раз я хочу общения с людьми, которое не будет растерзано на части тобой, словно... словно мертвечина стервятником. — Лицо его сразу после произнесённых слов искривилось от сожаления сказанного.              — Интересный выбор слов, — согласился Хаус.              Уилсон поджал губы.              Хаус немного подождал, что, по его мнению, было очень тактично с его стороны.              Уилсон недоумённо поднял брови.              — Ну что, поедешь?              Брови Уилсона опустились и нахмурились, а затем разгладились, когда до него дошло:              — О... С тобой?              — Нет, с Уэллсом, чтобы он снова тебя умасливал. Да, со мной, идиот.              Уилсон, наконец, забрался на сиденье позади него, после того как перекинул одну ногу через мотоцикл, опасно его раскачав. Было тесно; Хаус купил мотоцикл не для того, чтобы возить на нём кого-то ещё, и уж точно не такого крупного, как Уилсон. Он взглянул на того в зеркале заднего вида и подумал, что он выглядит... лукаво.              Он понял, отчего это, когда Уилсон сказал: «Очень обходительно с твоей стороны» с ликованием, сквозившим в голосе.              — Только не это опять, — проворчал Хаус. И для пущей наглядности своего настроения Хаус снял рюкзак и бросил его Уилсону на колени, прежде чем они умчались прочь.                       3.               — Ну, скажем, предлагаю я красивым женщинам чипсы, подвожу тебя до и от клиники, где я и сам работаю. Сразу значит, что я обходительный человек? — Хаус фыркнул. — С чего ты вдруг поменял пластинку? Вечно ноешь, что мне нужно быть поучтивее. Достаточно теперь?              — Ну, очевидно, нытьё не помогает, — сказал Уилсон, закрывая за собой дверь подъезда. — Так что я подумал, возможно, если указать на твою обходительность и дать положительное подкрепление...              — Ты положительно подкрепил моё желание блевать всякий раз, когда я проявляю любезность, отлично сработано. Это наверняка приближает тебя к твоей цели.              Они добрались до мотоцикла Хауса, припаркованного на обочине. Он расстегнул фиксатор своего шлема и сунул Уилсону в руки ещё один шлем, который принёс для него. Его зелёная поверхность поблёскивала, отражая солнечные лучи.              — О, шлем! Наконец. — Уилсон намеревался было надеть его, но остановился, когда шлем поравнялся с его носом, и принюхался. — Он новый, — сказал он. А затем, словно поражённый значимостью этого факта, добавил: — Он зелёный.              — Какое облегчение узнать, что ты не дальтоник, — выводя мотоцикл на дорогу, отозвался Хаус, перекрикивая рёв двигателя.              Уилсон уставился на шлем в руках.              — Хаус, ты что, купил мне этот шлем?              — Как ты смеешь такое спрашивать? Я потратил несчётные часы, преобразовывая неблагородные металлы, чтобы отлить эту штуку...              — Ты не хочешь, чтобы я умирал, — осознал Уилсон. Столь глупым образом, подумал Хаус. — Ты ведёшь себя обходительно.              Хаус бросил на него испепеляющий взгляд.              — Планка настолько низка, что просто валяется на полу, — невозмутимо сказал он.              — Ты обходителен, — повторил Уилсон, словно смена интонаций принесла бы больше смысла. — Однозначно. — Он выглядел встревоженным, собираясь взобраться на заднее сиденье. — Всё в порядке? Тебя принять в качестве пациента?              — Это шлем. Заткнись и надевай его уже, — пробормотал Хаус. — Что случилось с этой херотенью про положительное подкрепление? — Он обернулся, чтобы убедиться, держится ли Уилсон, и обнаружил, что тот застёгивает фиксатор. На его лице читалась смесь беспокойства и недоумения, а щёки окрасились румянцем. Хаус быстро отвернулся.              — Как ты узнал размер?              — Взял самый маленький, — ответил Хаус. — Предположил, что та хрень, которую ты постоянно несёшь, — довольно точный показатель размера башки. — Оскорбление вернуло его в привычное русло, и он снова почувствовал себя раскованно.                       +1               — Ты был прав, — сказал Уилсон, голос его эхом раздавался по парковке, по которой он шагал в сторону Хауса.              — Три лучших слова во вселенной, — сказал Хаус, стоя у своего мотоцикла. — По поводу?              — Уэллс. Он записал меня в медицинскую карточку! — Уилсон вскинул руки.              Хаус не сдержался; улыбка расцвела на его губах.              — Подумать только, а ведь ты так высокомерно отверг мои предсказания, — он цокнул языком.              — Это должны были быть. Не под запись. Медицинские. Рекомендации. А он занёс их в карточку, — Уилсон пробормотал сам себе, как будто всё ещё смиряясь с этим. — А затем он попросил меня взглянуть на ещё одного пациента.              — Да я просто ясновидящий! — воскликнул ликующе Хаус, взбираясь на мотоцикл. — Ожидаю в скором времени увидеть святилище, — сообщил он Уилсону.              — Я сказал ему, чтобы он запрашивал полную консультацию, — продолжил Уилсон, забираясь на место позади Хауса.              Хаус повернулся и в удивлении уставился на него.              — Молодцом, — сказал он, впечатлённый. — А карточка?              Уилсон сокрушённо пожал плечами.              — Утром её выписали. Я останусь в её медицинских записях.              Хаус прикусил губу. Он был, оказывается, иногда восприимчив к подавленному настроению Уилсона.              — Хочешь, вернёмся, подкупим заведующего и вырубим у него в офисе кондиционер?              Уилсон фыркнул от смеха; в его глазах проблеснул огонёк благодарности.              — Заманчиво... но нет. Я уже поговорил с Кадди. — Он вздохнул. — Просто хочу домой.              Точно. Восприимчив. И это нешуточно раздражает. Хаус повернул ключ зажигания, но замер и позволил мотоциклу заглохнуть, когда неожиданно Уилсон обнял Хауса сзади, чтобы держаться за него.              Тот не сразу смог вымолвить хоть слово.              — Это что-то новенькое, — наконец отметил Хаус, стараясь звучать непринуждённо.              — Мне надоело быть обходительным, — объяснил Уилсон.              Хаус опустил взгляд на руки Уилсона. Рукава задрались, и на запястье обнажился браслет, что он ему дал. Лёгкая улыбка заиграла на губах Хауса. Если ему и стало теплее, чем обычно, он этого не показал.              — Держись крепче, — сказал он и снова завёл мотоцикл.