Пальцы на струнах

      — Будешь пиво, Уилер?       Майк теряется и почти паникует — он не хочет отказывать Эдди, он не хочет казаться ребенком, он правда хочет попробовать, но мама наверняка почувствует запах и что, если по его лицу будет ясно, что он пробует в первый раз?       Эдди, впрочем, как и всегда, видит его насквозь.       — Я взял себе, если хочешь, хлебни, — он припадает к бутылке, пьет, пока Майк заворожен движениями его кадыка, а затем протягивает пиво с довольной улыбкой.       Их пальцы сталкиваются на холодном, влажном от конденсата стекле — Эдди даже не замечает, а у Майка от этого лёгкого касания по позвоночнику бежит волна дрожи. Вопрос пить или не пить уже не стоит — этого бутылочного горлышка, идеально круглого, призывно раскрытого, касались его губы. Майк, кажется, выпил бы в этой ситуации даже яд.       — Хорошую гитарку ты себе достал. Предки подарили? — Эдди разглядывает внимательно гриф, едва задевает струны и поглаживает обечайку так трепетно, что Майк, черт возьми, завидует гитаре.       Так, это опасная мысль. Он знает, что о таком думать запрещено. Хорошо знает, потому что подобные образы возникают в его голове далеко не первый раз. С Эдди все наэлектризовано каждый раз, как только они оказываются наедине, что раньше не случалось почти никогда, но сейчас… Сейчас Эдди взялся учить его игре на гитаре два раза в неделю в своем трейлере. Полтора часа Майк наречен ежесекундно умирать и воскресать. Он не привык к этим ударам тока, но уже ими наслаждается.       — Ты предков своих береги, — поучительно выдает Эдди. — Я это всем шкетам говорю, у которых с родоками порядок.       Любому другому человеку Майк бы сейчас с жаром возразил — он не назвал бы порядком то, что происходит в его семье, но любую речь, любую проповедь Эдди он мог легко слушать вечность. Внимать каждому слову как завороженный.       Майку хочется хлебнуть еще пива, рассмотреть каждый уголок комнаты повнимательнее, потрогать гитару Эдди и сунуть нос в стройный ряд музыкальных кассет, ютящихся в коробке из-под обуви. Здесь темновато из-за плотных холщовых занавесок, пахнет чем-то застарелым и, кажется, травкой, но сейчас во всем Хоукинсе это самое лучшее место из всех существующих. Здесь тепло впитывается в кожу и согревает словно подернутые инеем внутренности. Майку редко удается чувствовать себя так.       — Джефф подшучивает надо мной за то, что я с тобой нянчусь, — словно между делом бросает Эдди, все еще рассматривая гитару.       — Может он боится, что я быстро научусь играть и займу его место в группе?       Майк сам поражается своей смелости и дерзости, но то, с каким задором и даже уважением Эдди смотрит на него, заставляет расплыться в улыбке, которую он не смог бы позволить себе при остальных членах клуба.       — А ты не промах, Уилер! — Эдди снова пьет и убирает бутылку в сторону. — Двигайся ближе и давай мне левую руку!       Так волнительно Майку вкладывать свою кисть в сухую ладонь, что он едва дышит. Для равновесия ему приходится опереться на свою правую руку позади Эдди, и его пушистые волосы лезут в лицо и пахнут дорожной пылью. От него всего веет духом приключений — не тех, знакомых с двенадцати лет, ужасных, смертельных, а задорных, пышущих молодостью и авантюризмом. Майк мог бы уехать с ним хоть на край света.       — У тебя такие длинные пальцы, Уилер, — это звучит как комплимент, как похвала. — Зажимать аккорды будет удобно.       Только руку отпускать или ставить на гриф он не торопится — задумчиво перебирает бледные узловатые пальцы. Майк уговаривает свое лицо не бросаться в жар, но эти переговоры обречены на провал — он уже предан собственным телом и просто надеется, что Эдди не задумает прощупать его заходящийся пульс. Его рука, отпущенная, на миг зависает в воздухе.       — Начнем с аккордов. Am, Dm, E и C, — он лихо переставляет собственные пальцы, и Майк следит за ними, как завороженный. Кольца и перстни поблескивают в свете настольной лампы, отвлекая внимание. — Теперь попробуем с твоими.       Майк расслабляет руку настолько, чтобы Эдди спокойно манипулировал его пальцами. Первый аккорд — Am — и жаркий шепот прямо в ухо, объясняющий, что и куда. Второй — Dm — снова. Как он сможет научиться, если не чувствует своих рук, не чувствует ничего, кроме мурашек по всему телу? А хочет ли он вообще играть на гитаре или это все задумано только чтобы сидеть рядом с Эдди вот так, близко-близко, чувствуя, как его тело пышет жаром, как кислое от выпитого пива дыхание щекочет волосы и торчащий из них кончик уха?       — Если будешь быстро схватывать и заниматься сам, то к концу марта уже сведешь руки и сможешь пробовать легкие мелодии, — заверяет Эдди, продолжая переставлять его пальцы по грифу. — На весенних каникулах будешь зависать с нами на репетициях и нервировать Джеффа.       — На весенние каникулы я еду в Калифорнию, — выдыхает Майк. Он не должен сожалеть об этой поездке, он так долго ждал, чтобы родители разрешили и оплатили билеты, но досада кольцом сдавливает шею — вряд ли Эдди позовет его снова после отказа.       — Да? А что в Калифорнии?       — Моя девушка, — и вроде бы факт наличия девушки должен добавлять баллов к его крутости, но почему-то Майку почти стыдно сообщать о ее наличии.       — О, так у тебя есть девушка? — Эдди вскидывает брови, и Майку кажется, что он придумал ее, что Эл никогда не существовало, и Мансон прекрасно об этом знает. — А, точно, научный лагерь!       — Нет, это Дастин познакомился со своей Сьюзи в научном лагере, — объясняет Майк, задетый тем, что глава их клуба перепутал такой важный факт. — Джейн раньше жила здесь, в Хоукинсе. Она дочка шерифа.       — Того, что в Старкорте погиб? Ого! — Эдди кривит губы. — Мне пару раз попадало от него за распитие, лютый был мужик! И ты не побоялся с его дочкой связаться? Смело, Уилер, смело!       Любая похвала от Эдди окрыляет. Только говорить об Эл с ним совсем не хочется.       — Даже у вас, ребятня, есть девушки, лишь я один одинешенек, — со смешком продолжает он, и Майк не понимает, сожалеет Эдди о таком положении вещей или ему и правда смешно.       Странно, что девушки не вьются вокруг него. Майк всерьез подозревает, что люди вокруг — слепые. Потому что ну как, как можно спокойно смотреть на Эдди? Идеал артистизма, ударная волна обаяния. Он весь от кудрявой макушки до носков поношенных гриндерсов — определение харизмы. Любой его глупый жест так до одури естественен: жует ли он прядь собственных волос, показывает ли средний палец кому-то из баскетболистов или бросает кубик во время компании.       Майк им очарован почти до дрожи в коленях.       Майк хочет быть как он, быть им.       Быть с ним.       И снова опасная мысль, которую думать нельзя. Нужно сконцентрироваться на собственных пальцах, скользящих по струнам старательно в попытке зажать аккорд Е.       — По началу могут быть мозоли, но если будешь практиковаться — пальцы быстро загрубеют.       Эдди передает гитару полностью Майку на колени, чуть отодвигается и снова тянется к пивной бутылке. Чуть тревожит мысль, что он после выпитого должен сесть за руль, чтобы подвести Майка домой, хотя наверняка у такого человека, как Эдди есть опыт вождения куда менее трезвым.       Полтора часа проходят слишком быстро — проносятся мимо, не путаясь ни в звонких струнах, ни в непослушных кудрях, хотя Майк мечтает, чтобы они затерялись где-то в горлышке уже пустой бутылки или между перстнями Эдди, которые ему всегда хочется разглядывать внимательно, пусть он давно знает их наперечет.       Эдди наблюдает за неловкими пальцами, неумело и медленно сменяющими постановку на грифе, а потом вдруг переводит взгляд Майку на лицо, от чего непослушная кровь приливает к щекам. Майк старается смотреть только на свои руки и гитару, но чувствует, как его разглядывают, чувствует пылающие щеки и закусывает губу.       Пальцы больше не пляшут по струнам в своих хитрых манипуляциях — Эдди даже не замечает, что его ученик прекратил практиковаться. Майку кажется, что на него смотрят, действительно смотрят сейчас в первый раз, пусть они и обедают за одним столом буквально каждый день.       Он знает, какое выражение лица у него каждый раз, когда он видит Эдди, Дастин как-то намекнул ему в шутку, а значит сейчас Майк — открытая книга, в который черным по белому читается все его восхищение, все его благоговение.       Эдди все видит. Эдди все понимает.       — Ты симпатичный, Уилер, — с ухмылкой говорит он, опуская руку на острое плечо. Она словно прожигает насквозь футболку их клуба — такая горячая. — Будь ты…       «Девчонкой». Майк знает, что Эдди скажет «девчонкой». От этого внутри все сжимается обидой — горькой и колючей. Он не должен так чувствовать себя, не должен, но это бесконтрольно, и как бы Майк не пытался, ему никогда не удается взять над этой паршивой частью себя верх.       — Будь ты постарше, — продолжает Эдди задумчиво, и Майк снова может дышать.       — И что бы тогда было?       — Кто знает, — ухмылка широкая, а указательный палец вдруг проходится по линии челюсти, а затем и вверх-вниз по впалой скуле, оставляя невидимый обжигающий след. Если бы Майк стоял, его ноги бы подогнулись.       — Ну, мой возраст — это не навсегда, — отвечает Майк смело и чувствует, как плавятся внутренности под чужим взглядом.       Эдди резко одергивает руку и смеется — то ли над собой, то ли над дерзостью Майка.       — Молодец, Уилер, — тянет он с такой гордостью, словно это его заслуга — взрастить в Майке такую дерзость. Это не лишено смысла, потому что хоть Майк иногда и волнуется перед ним до дрожи и нервного почесывания предплечий — Эдди вдохновляет его быть собой. — В четверг возьми гитару в школу, покажу тебе разные виды боя в клубной комнате после занятий.       — А почему не здесь? — удивляется Майк.       — Может быть потому что мой дядя будет отсыпаться после ночной смены, — гримасничает Эдди. — А может потому что тебе еще всего четырнадцать.       Майк едва не давится воздухом, пока Эдди смеется — заливисто и очень заразительно. Можно было бы обидеться, но от чего-то на сердце легко и весело. И все еще тепло. А еще Эдди правда назвал его симпатичным.