Кровь прежде имени

Он идёт. Он обыкновенно к ней приходит. Жжение в затылке — так она понимает. Стук в ушах за каждый осторожный шаг по её земле, и даже за каждый шаг вне родных территорий. Как и всегда, он прихрамывает, когда заходит в лес и мечтательно отвлекается на местных птах, а к концу тяжело наваливается на нетронутую ногу, в своём страдальческом марше не замечая ничего вокруг. Боль костей дышит в нём, отзываясь в ней. Звенят и кричат суставы подобно тлеющему дереву. Раньше ей приходилось терпеть, жмуриться и отворачиваться. Теперь встречает муки молча — они давно муками быть перестали. Этот крик все ещё доносится, он хранится где-то внутри, и как ни упрашивала она раньше позволить помочь, позволить сделать так, чтобы кость его не кричала больше, всё превращалось в бессердечную дуэль, где не было победивших. Он совсем недавно перестал стучаться и просить разрешения войти, хотя было пора давно. Без предупреждения отворяет массивную дверь, снаружи облепленную мхом, а из рук валятся книги. Взмахнув тонкой рукой, во всём остальном недвижимая Рут возвращает одну из таких на верхушку стопки. Гарольд благодарно прибирает её к груди. — Добрым выдаётся вечер, — приветствует она и отпивает настойку из угловатой чашки, которую будто вырубили однажды в камне. — Только чай уже было начал остывать. — Стращаете вы меня из раза в раз… — бормочет Гарольд, не привыкший, что в этом доме его всегда ждут и в итоге дожидаются, и, не выдержав ноши, грузно роняет книги на пол возле входной двери. Щелчком пальца Рут перемещает их на незанятую половину серого обеденного столика, которого хватило бы на четверых. Здесь никогда ещё не бывало четверых. — Да простит мне Отче его воинов пугать. Садитесь, аббат, — упрашивает Рут с насмешливой учтивостью. Он снимает с себя плотную накидку земляного цвета и остаётся в тёмной рясе простого монаха, завершённой узелком неприметной верёвочки. Присаживается на стул напротив неё и как может выпрямляет спину, но корпус всё равно наклоняется несколько вперёд — таково естественное положение тела, застывшего в изнуряющем прошлом. Рут на удивление тактично молчит, доливая кипяток в заранее поставленный перед ним чай — обычный зелёный, как он любит. Не всем, к сожалению, понравится ядрёная смесь, плавающая в её собственной чашке. Это она взяла на заметку, когда Гарольд импульсивно выплюнул отвар, который она ему однажды по неосторожности подсунула. И смеху же было в тот день… и он был толще и мощнее завесы, маскирующей её обитель от посторонних глаз. Стоит ему взяться за ручку своей чашки, как Рут хлопотливо взмахивает рукой, указывая на его левое плечо. Дёрнувшись, Гарольд вопросительно поворачивает голову. Экая досада — ряса изорвана. Стало быть, зацепился за ветку или неаккуратно пользовался в повседневности. Последнее маловероятно. — Снимайте-снимайте, аббат, — фыркнув в ответ на нарочито официальное обращение, он делает как велено и, оставшись в скромном белом платье до пола, передаёт скомканную в шар форму через весь стол. — Вы что, — цокает Рут, принимая рясу и бережно складывая на своих коленях, — негоже так мять одеяние благословлённого Господом! — Вам когда-нибудь надоест? — Оставим же глупые вопросы простым смертным, — состроив вопиюще детскую гримасу, она склоняется над левым рукавом и начинает неторопливо зашивать. В руке незаметно появились иголка и идеально подобранная под цвет рясы нитка. Гарольд ненавязчиво наблюдает. — А не проще ли заворожить этими вашими колдовскими… — при всей своей эрудиции он кажется неуверенным в подборе выражений. — Причудами, полагаю? — Говорит мне ясновидец невероятной силы, — стебётся Рут над его невежеством. — По ведьминским меркам я уже глубокая старуха. Дай мне размять пальцы. Он даёт ей этого: сохраняя самое нейтральное лицо, указывает на одежду в её руках и призывно кивает, хотя на самом деле рад и даже умиляется её попыткам что-то для него сделать. — А вы не думали… что пора бы поменять облик своего жилища? — Ваше Святейшество! — хохочет Рут, пожурив его пальцем. — Вас он смущает? — Меня смущает отсутствие смущения с вашей стороны, — проговаривает Гарольд, и его брови комично взлетают вверх. По правде говоря, грибы — это восьмое чудо света. С их помощью ей удаётся улавливать шорохи в земле и вибрации у берегов озёр и рек, отличать шаги знакомых и местного зверья от шагов нежеланных чужеземцев или посланных на разведку псов. Как в свете этого не смастерить себе дом в форме мухомора? К тому же, обескураженное лицо Гарольда в тот самый первый раз и его теперешнее тихое недовольство от одного только взгляда на её шедевр всегда будут того стоить. — Как поживает Исполин? — подаёт голос Рут, пока Гарольд, потупив взгляд в одну из книг, которые, по идее, принёс ей для ознакомления, то есть сам читал тысячу раз, пьёт свой чай и ест растёртые с сахаром ягоды. — В добром здравии, — улыбчиво отвечает он. — Пьёт ваши отвары и восстанавливается. — К сожалению, ума они не прибавляют, — со смешком замечает Рут. Не врачевательница она, если по совести, и слишком уж от этого мастерства далека, но помогла юродивому Джону чем смогла. — Так что, ты говоришь, он на сей раз сделал? Отставив чтение, Гарольд принимается во всех красках и с активной жестикуляцией описывать курьёзы, через которые прошёл вместе с Джоном, пока следовал за нитью видений в самый недавний раз. Что-то про встречу с волками, отравление предложенными пряностями и настырных преследователей, целившихся ядовитыми стрелами очень точно им в спину. Рут качает головой и находит опрометчивость, несвойственную его ручному псу, крайне умилительной. Приболел, видать. — Если попадёте в передрягу вновь, обратитесь ко мне, — говорит она. — На границе леса есть пересохшее дерево. На другие непохоже, поэтому сразу заприметите. Его кору достаточно несколько раз упрямо и ритмично ткнуть. Я услышу и помогу. Даже обещаю не делать из ваших врагов грибную рассаду. Гарольд вмиг зеленеет как по магическому велению, только руки Рут на сей раз чисты, если могут таковыми быть. Она заливисто смеётся, что каких-то несколько лет назад не сошло бы просто так, а вылилось в конфликт и заточение где-нибудь под сырой землёй. Там было холодно, темно и мертво, но так было необходимо. Теперь она знает это. Теперь она знает свои ошибки. И всё-таки человеческое тело — прекрасная среда для чайного гриба. Тут ничего не попишешь, хотя Рут не то чтобы умеет писать. Она и читать-то научилась лишь наполовину, и то потому, что Гарольд — прекрасный учитель, обладающий нечеловеческим терпением и даром объяснения. Но всякое терпение исчерпаемо. Меж бровей залегла складка боли: он изо всех сил пытается не подать виду, а ведь должен, окаянный, знать, что это бесполезно. Ускорив шитьё щепоткой магии, Рут непринуждённо передаёт рясу охнувшему владельцу. Гарольд продевает её через голову и, сгладив собравшиеся неровности в некоторых местах, оценивающе заглядывается на левое плечо. Ничего не изорвано. Никакой дыры больше нет. И в саму ткань, в самом деле, будто вдохнули вторую жизнь: запахла по-новому. Прервав ещё не начавшиеся речи благодарности, Рут протягивает ледяную руку через стол и бережно накрывает ею лоб аббата. Тот вздрагивает, но, несмотря на некое недоверие во взгляде, не возражает. Рут вдыхает поглубже и закрывает глаза. Кончики пальцев вспыхивают белым и холодят Гарольду кожу. Он удовлетворённо мычит — складка боли выравнивается, хоть и совсем чуть-чуть, хоть и никогда полностью не исчезнет. Кто бы подумал, а… ведьма лечит. Эта ведьма лечит. — Твои видения… — неуверенно начинает Рут. Гарольд лениво приоткрывает один свой глаз. — Они уносят тебя далеко? И чем дальше следуешь за клубком будущего, тем сложнее вернуться назад. — Откуда вам ведомо? — одними губами вопрошает он, охваченный благоговейным страхом. — Леса тоже зовут меня… иногда. — Зовут вас? Рут убирает руку со лба Гарольда и несколько раз сжимает-разжимает ладонь, ставшую синюшной в некоторых местах. — В лето пятнадцатого в нескольких милях отсюда сожгли лес размером с королевские поместья. Это было моё восьмое лето. Меня необъяснимо потянуло туда. То, что от леса осталось, плакало прямо у моих ушей. Мать искала меня неделю, а я всё то время сидела на сожжённой пустоши без питья и еды. Мне ничего не было надо, только бы она перестала рыдать. — Она? — Природа. Она тоже умеет горевать. Вся боль схожа по своей сути, — взгляд Гарольда неосознанно опускается к больной ноге, оглушительно звенящей до сих пор. — Но тебе ли этого не знать. — Всё будет так, как есть сейчас, — пресекает он наперёд любые споры, пронзая её сталью глаз. Она совсем не перечит. Она тоже оставила всё так, как оно было тогда. Выжженная часть леса продолжила быть изуродованной и наполнялась сажей даже после приобретения навыков, позволяющих исцелять. Лес должен помнить, а люди должны видеть, что на том месте теперь прожорливые топи, способные разом поглотить свиту любого размера и не подавиться. Они простираются во все стороны этого света на десятки миль, полный обзор которых открывается лишь с высоты птичьего полёта, и не подпускают к себе чужаков; даже не каждую окрестную ведьму выпустят из склизких щупалец, если позарится без должного уважения. Туда нельзя зайти, думая, что ты — венец творения, которому дозволено всё. Болота знают, кто в самом деле высокомерен, и такого не терпят, потому что редкие кустарники и карликовые деревья, растущие вокруг, проросли из семян того, что от людского высокомерия сгорело. Только так никто не забудет, до чего тяжело прощать. — Почитай мне, Гарольд, — просит Рут внезапно. Его лицо вытягивается от удивления, но он не спрашивает, в чём логика просьбы, если он начальной грамоте её уже обучил. Она всё равно не так хороша — никогда не будет так хороша. Он кивает и берёт ту первую книгу из стопки, которая упала на пол, таким образом зайдя в дом первее, чем он сам. Вечереет. Тусклой бирюзой загорается стеклянная банка, прибитая к стене над дверью. Заточённые в этой банке светлячки снуют от стенки к стенке, глухо об них ударяясь и успокаивающе жужжа. Рут мысленно поворачивает до упора крышку, которая за ненадобностью аккуратно приземляется на стол, и вскоре комната наполняется пульсирующими прохладными огоньками, витающими в воздухе вместе с пылью и сквозь эту пыль пропускающими голубоватый свет. Отдельная горстка скопилась сзади Гарольда, чтобы хорошо осветить страницы книги. Подметив это, он кивает в признании жеста и таким образом благодарит, но от размеренного чтения вслух не отвлекается, позволяя Рут раствориться в звуке голоса, который однажды услышала в том, другом мире иных материй, и за которым сломя голову увязалась, как Гарри сам увязался за нитью. Она многого не понимала, а теперь, сознавая степень своего невежества, не понимает и того больше. Но это в порядке вещей. С этим, как с нежеланными грозами по весне, спокойно можно жить. Иногда самой жизни, экстраординарной в своей простоте, достаточно. И достаточно того, что Рут способна этой жизни помогать. Пассивное прослушивание постепенно превращается в активную практику соотнесения написанных символов со звуками, которые отродясь использовала для самовыражения: Рут присаживается рядом и читает, медленно переходя от строчки к строчке, пока палец Гарольда ведёт её по запутанному коридору слов, останавливаясь на особенно сложных. Она столько ещё не постигла, столько ещё не читала, и он мог бы оправданно отчитать её за это, особенно в прошлом, когда её в большей степени духовная безграмотность вылилась в нечто страшное. Но он этого не сделал — не с той категоричностью, на которую имел право. Она будет учиться. Она будет становиться лучше. И возможно — только возможно — учителю на зло заменит мухомор какой-нибудь поганкой.