стихи, чужое, поцелуи

ваня кислов — мальчик отнюдь не тихий, тяга к приключениям и новым ощущениям с невероятной скоростью губит его, но он взрослый, а значит, могилу выроет себе сам. разве что гроб заколотить не сможет. но такой образ его в один злосчастный день заимел трещины, когда он осознал, что что-то в груди подвело.

**

мысли его разбросаны по всем укромным уголкам легкомысленной головы с шоколадными витками. он их в кучку чудом собирает, когда «накатывает». ему не нравится, противно от самого себя, потому что такое времяпровождение из всей их компании свойственно только мелу. может, хенку еще, если тому захочется очень. но стихотворные строки из-под шариковой ручки с погрызанным колпачком выливаются на помятую бумагу в линеечку из богом забытой тетрадки класса третьего, когда ваня еще не совсем сопротивлялся своей маме и не старался казаться очень уж взрослым, самостоятельным, и он не противоборствует, потому что ебля мозгов не по душе, а с остальным как-то смириться можно все-таки. не смертельно ведь. и получается все такое глупое: природу за окошком описывать не выходит (разве что скромно и скудно: «солнышко, лужайка, а на лужайке — зайка» «нос высовывает ежик, дабы всунуть в печень ножик»), мамины глаза выразительные, заботливые руки не выходит описывать совсем (кислов даже не пытался), трогать тему семьи так и не решается из-за сквозняка в сердце — кажется, маленький ванечка решил постоять у раскрытого окошка, будучи возбужденным, с розовыми щеками, а папа, принявший странное и внезапное решение, ушел, забыв закрыть за собой дверь. он ранку на сердечке детском оставил и позабыл совсем о сыночке, а ванечка стоял у окошка и родителя высматривал, прислонившись носиком к стеклу холодному. и никто его не отгонял, а он ждал-ждал и простыл по итогу. маме в руки не давался, лечиться не желал — сам выкарабкается! время прошло, а он так и не излечился. зато пелена забвения томного окутывает, когда скребется мыслишка о лучшем друге. киса в целом никого не выделял: и генку, и мела, и хенка любил (своеобразно, конечно, но одинаково). и сомнений не было никаких — настаивал на этом железобетонно, заступался при любой возможности, тем самым искренность свою доказывая. но когда закрадываются внутри искорки горячие, яркие, возбуждающие, как только боря в поле зрения попадает, киса понимает, что получается нечестно. и раз уж у него стихи как способ (крайне ебанутого, по его мнению) самовыражения и излагания мыслей — он будет чиркать что-либо, лезущее в башку. чтобы не проболтаться, когда язык в узел блядский не завязывается. кислов со всей небрежностью перечеркивает подписанную табличку на обложке, крупными каллиграфическими циферками и буковками выводит «Киса, 11Б, 2022 г», случайно размазывает пасту, которая отпечатывается на коже. у него из-за поэтических наклонностей в целом кисти рук изуродованы всякими незамысловатыми черточками, которые «хуй знает откуда взялись» и «да не оттираются они нихуя, отъебись» (в случае, когда боря снова лезет слюнявыми пальцами к выразительным конечностям на уроке истории, а у ванечки бедного от одних только прикосновений рождаются строки новые и, кажется, парестезия* от непривычки и чувств странных развивается). от порога трезвости киса все дальше, дальше и дальше. тетрадки предметные он носит «для галочки», как и парочку учебников «для приличия», а все свободное место заполняет бутылками звонкими (банками железными, если в школу нужно) и пачками сигарет, без которых не обойтись. а теперь там появляется его «скрепленный скобами клочок бумаги», исписанный вдоль и поперек (записи появляются даже на полях, за красной полосочкой). пара страниц остаются свободными, и ванечка испепеляет их взглядом, потому что с что-то бурчащим на ухо борей сидеть спокойно просто не получается. руки чешутся либо набить ему ебало, либо заткнуть ртом собственным (не словами). — ручку дай, — требует, складывая брови «домиком», как в детской песенке про гномиков. когда друг, правой рукой активно записывая таратор учительницы, протягивает левую, обращенную ладонью кверху, кислов смотрит на него, как на самого конченного человека в мире. — другой нет, свои носи, — хенк точно ахуел. но о том, как ему напакостить, ваня подумает потом, потому что сейчас ему нужно что-то срочно делать с горящими, потеющими ладонями, подрагивающей коленкой и желанием разложить друга на этой парте, и плевал он, что сейчас самый разгар урока. не может правда — боря ведь согласия не давал. он не сдерживается, роняет поток из цепи бранных слов под нос, но в это время, к несчастью, одноклассники вручную составляли поганую таблицу, поэтому тишина стояла мертвая. четверть урока киса провел бы в скудном одиночестве, с зудящими руками и жжением в области сердца, нервно закуривая в школьном туалете, если бы хенкин не отпросился «в туалет», мчась к лучшему другу на всех парах. он выглядит озадаченным в профиль, когда глядит в окно расфокусированно, копается в собственных волосах и тяжелее обычного выдыхает, вынимая сигарету из плена сжатых, искусанных губ. он такой зачаровывающий, что из транса хенка приходится выводить потряхиванием за острое плечо. — алло? — боря отмирает. — хуем по лбу не дало? — фыркает и усаживается на холодный подоконник. — пока нет, но можешь высвободить свой из штанов, — в горле першит от переизбытка набранного кислорода. он давится, возмущается на обычный подкол слишком выраженно, потому что переживает, что киса фишку просек и теперь стебется. «теперь я понял, почему ты синий цвет любишь». — проехали. я пивас пронес, будешь? — энтузиазма полон. — не, спасибо. — очкуешь, — хенк показушно закатывает глаза, а затем пристально наблюдает за тем, как друг железную банку из недр рюкзака выуживает. только неаккуратно, резким движением, отчего вместе с балтикой выскакивает какая-то потрепанная до ужаса тетрадь. боря свой интерес с друга на новый объект переводит, берет в руки, а киса слепой, блаженно мычащий и спиной повернутый. хенкин шелестит страничками, открывает середину, вчитывается в потрясающий почерк и выдает испуганное, с почти что явным «ой»: — кис... это ты писал? ваня кислов — мальчик отнюдь не тихий, но сейчас он молкнет, не в силах обернуться.

**

как распрощались — не помнит. школу киса больше не посещает, на звонки и сообщения не отвечает, будто принцесса обиженная, но на деле ему впервые в жизни становится на каплю стыдно, сожалений — море. кто его просил свою книженцию с выбросами в общественные места таскать? отложил бы в самый дальний ящик в квартире да оставил там же. да вот теперь не отделаешься только: время идет, школу заканчивать надо, а хенк.. хенк просто мудачье, тянущее руки не туда, куда следовало бы.

**

боря метается из угла в угол, терпит несколько пыточных дней, а затем срывается: наспех натягивает куртку и преодолевает километры. сегодня они обязаны поговорить, даже если киса всполошится и изобьет так, что отец сына собственного не узнает. мудила, 21:34 я под окном

вы, 21:34

нахуй пошел

он сходит, обязательно. кислов гарантирует ему такой дилдак в жопе, что стоять неделями не сможет. а вот расставить все точки над ё нужно — не малые дети все-таки. маме впопыхах объясняет, что девочка кофту отдать пришла, но лариса умалчивает, что окно с кухни на двор выходит. кисе похуй. он с лестницы почти кубарем катится, зачем спешит — не ебет. вроде сам встреч избегал, а теперь как девчонка влюбленная. разве что прихорашиваться некогда было. — я думал, ты не придешь. — пасть заткни свою! тебя кто просил чужое трогать, блять? — грубо в грудь толкает, напирает и заводит в тупик — пара метров, и боря будет прижат к кирпичной стене. — я ж не знал.. кис, я мирным путем решить хочу, слышишь? я не осуждать тебя сюда пришел, — блокирует запястья и держит-держит-держит, пока ваня дышит тяжело, находясь на расстоянии мелком. — получается красиво очень, складно. мелу показал бы, он оценит. я спросить хотел.. — спрашивай, блять, быстрее, пока не всек, — вдох-выдох и пара шагов назад, для пространства свободного. он сейчас от переизбытка эмоций задохнется нахуй. весь кислород в воздухе — в его распоряжении, но не хватает, блять, потому что хенк растрепанный, будто ебался непрерывно, а потом про друга вспомнил. киса закипает снова. — кому посвящены стихи? то есть, я понимаю, что это парень наверняка.. я его знаю? вердикт дня: хенкин обязан завалить ебало. иначе кислов свои методы применять будет. — тебе, блять, узкомыслящий. неясно, что ли? мозги, сука, растерял, пока училкой своей любовался, да? — налегает с силой такой, что боря на него — пятирублевыми. информацию переваривает, наверное, что друг не просто педиком оказался, а еще и в тебя самого втюханный. прижимают все-таки к стенке кирпичной, но затылком не бьется — и на том спасибо. только теперь думать сложнее, когда глазки темные, любимые такие, поблескивают при свете единственного фонаря — вечер же. перед лицом самым губы распухшие с ранками многочисленными и крылья носа шевелятся смешно, когда киса вдыхает-выдыхает. — напишешь еще? хочу очень. про сегодняшнее. — про сегодняшнее что? ебло твое размозженное? меня такое не возбуждает, ясно? боря хитрым никогда не был, остроумием не отличался, а вот идеи у него — фантастические. целует он длинно, с размахом, за шею цепляется ладонями холодными — почти висит. упирается бедрами в чужие, наваливаясь практически. сначала языком по губе нижней ведет, чтобы не так сухо было, затем — по верхней. смыкает свои на чужих, обветренных. греет. языком чужого касается и жмется-жмется-жмется, а кислов заторможенный, реакция — нулевая. только в процессе руки под чужую толстовку прячет, на бока укладывая. хенк вздрагивает от любых чужих телодвижений, когда ваня себя проявляет — отцепляется от губ манящих и целует под ушком, полосу чертит вдоль лебяжьей шеи. балует, дразнится и не кусает, а боре эти нежности поперек горла наступают — так феерично, что жизнь свою прожил бы, лишь с одним только ванюшей целуясь. отклоняет голову, подставляет кожу молочную: «я твой весь». и мелко-мелко дрожит в руках чужих. на выдохах рваных: — про это.. напишешь? кисин укус на ключицу, выглядывающую из-под ткани синей, приходится. согласился все-таки.