Море волнуется раз

      

Исток Второй

ЗАПРЕДЕЛЬНЫЙ АРЕАЛ

(Сборник)

Месяцами сменятся мосты.

Годами зажгут маяки.

Покойников след уйдёт навсегда.

– Пионерский терцет –

      Долгое время полученный «Дневник Жизни» пустовал пробелами в целые страницы, как зияют годовые пробоины в памяти, когда становишься на порядок взрослее. Книга, даже после обдуманного решения вести её до конца, моей никогда не станет, потому по праву носила это громкое имя. Тем не менее я в любое время могла открыть одинокую страницу и заполнить чернилами этот недостаток. В свободное от работы время в голову поступали разные соображения по этому поводу.       Поначалу это были легенды, но одним днём я отмахнулась, стоило мне вспомнить, с чего всё начиналось. Именно «всё». Я обязалась наделить «Дневник Жизни» тремя близкими сердцу историями. Они покажутся вам по-своему разными, но со временем встанут неразрывной цепочкой в ряд.

ЖИВЫЕ ЦЕПИ

      «Крепость цепи определяется крепостью самого слабого её звена.»

      – Дворовая мудрость –

      Июльское солнце шестидесятого набрало высоту. Гостил редкостный зной. В ещё пустующих, едва набравших живую массу общепитах завывало первое утреннее радио на 202-й чистоте, прозванное «Первым Государственным». Радиовещание запустила бодрящая, в основном ударная, музыкальная композиция длительностью до пятнадцати секунд, однажды написанной рукастым композитором из провинциального городка вдалеке отсюда по заказу «Гостелерадио-Содружество». Живущие в среднем достатке обладатели цветного телевидения в этот момент наблюдали расширенную тридцатисекундную заставку с марширующими в такт стрелками минималистического циферблата с синхронно мчащимися вокруг синеватыми огоньками, пока окончательно не сформировались в единую огромную звезду поверх секстанта.       На фоне резво промелькнули кадры, сделанные снимками из водно-летательных аппаратов. Воцарился монументальный, исполински отличимый в сравнении с не менее архитектурным окружением, Кристальный Дворец с разнообразных ракурсов, будь то низменные, недоступные простому гражданину участки Народного Проспекта или, наоборот, высотные, подобно птичьему полёту на суше. Сопровождался перфоманс скорректированным под пейзажные виды государственным гимном; мотивы задали настроение, обычно приходящее после осеннего дождя. В верхний угол медлительно торопится белый логотип, состоящий из прямого угла и увесистых на нём тремя кольцами – это поднимается долгожданная аббревиатура «В. Т. В.» – Всенародное телевещание.       Объектив камеры замер перед новостной студией. За выглядывающим на треть перпендикулярным телевизионным столом из вишнёвого дерева на кресле в ожиданиях сидела бледно-розоволосая русалка с широко раскрытыми цвета апельсина глазами. Наклоненная столешница с неразлучной парой чёрных микрофонов, как полевые подсолнухи ближе к обеду, кланялись её каштановому швейному платку.       К выступлению приготовилась Каденза Ирена. Нет, сказать «приготовилась» мало – она всегда во всеоружии: тепло улыбается в деловых охровых одеждах как семь лет назад, как сейчас, так и, она в этом непоколебимо уверена, ещё семнадцать лет спустя. Свет изредка вынашивает русалку с динамической улыбкой, способную при содействии харизматичного навыка передачи данных мастерски орудовать настроенной речью, дабы приковать к стулу зрителя на «пять минуточек послушать оглавление». Коварный план незаметно подтасовывал вниманием незадачливых под расставленные капканы из безвозвратно утраченных часов на благо вещания телеканала. Поведение Ирены издалека напоминало поучительные качества матери с тем расчётом, что все события уходящего дня она строго конвертирует в считанные минуты, когда на деле эти разговоры затягиваются в остросюжетный сериал про утраченные возможности второстепенных героев. Зачастую русалки показываются ворчливыми и заносчивыми, но эти мистические создания проявляют работе полную отдачу, чем ценятся на высоких бюрократических должностях.       Секрет Ирены прост, ясен как день и совсем без панацей! Уже в этом предложении кроется подсказка. Пока не залепетала из горластых уст первая отработанная информационная программа о новшествах, внедрённых Высшим Советом Министров страны; не озвучена запущенная в эксплуатацию сутками ранее вторая, но первая по величине Артишонская ГЭС в дружественной Республике Норове; и вовсе не проворковала об опасностях всюду надвигающейся недельной жары (за исключением проблемного Дальнего Востока и Севера) и делений на термометре, пробивающих значение тридцать три, с надеждой обещающих ближе к полуночи упасть на три-пять градусов, – русалка приветствует каждого. Бодрящий голос под шорох слаженных бумаг повторяет излюбленную фразу: «Доброе утро, моя страна! Проснись и пой! Здесь, куда бы вы ни отправились, в эфире я, ваша ведущая – Русалка Каденза Ирена!»       На соседних улицах около центральных проходах национализированного шестиэтажного ЦУМа ампирно-барочного стиля в состязании популярной утренней звезды ревностно ревели низкогабаритные радиоприёмники дефицитной модели «Меридиан-Мелоди». Пропустить новости бьющей харизмой куда-то в мозг эксцентричной русалки-ведущей дело, безусловно, непростительное и оправдательного процесса не предусматривает. Однако что ещё хуже – упустить возможность остановиться на перепутье между двумя бутиками, где левый, с пьянящим парфюмерным ассортиментом, звался «Сон Аурелии», а правый – «Мир Акустики» – с внушающим набором звукозаписывающих устройств, микрофонов, автомобильных магнитол и ещё многим-многим другим, на чьи виды изголодавшийся кошелёк заглянет в час прибытия смертного одра или в первые три дня получки.       Только здесь, в рамках, по-другому сказать нельзя, волшебного исключения, трубила на всю улицу музыкальная запись с живого меридианского концерта, коему не исполнилось и недели. Речь вовсе не о песнях сторонних исполнителей – таких много; они сбегаются со всей страны в вокально-инструментальные ансамбли и практикуются на постепенно входящих в блюз массовке до той поры, пока на сцену не пригласят одарённых музыкантов и певцов. При этом наличие непревзойдённых талантов, мастерство, влияние и обаятельность которых настолько хороши, что «непревзойдённость» становится блёклым пятном, соринкой на пляже. По ним разносятся сплетни о вступительном прослушивании в Сан-Ормосе, до той поры, пока эстрадные артисты не оккупируют это место.       Вершину музыкального пьедестала славы занимает рвущая рейтинговые потолки из года в год родительская фамилия Луцинсьери. Тридцатидевятилетняя пышногрудая Луцинсьери Лобко с алыми кудрями по плечи, без указки которой не обходится ни один полнометражный фильм, приходится дочерью семидесятилетнего мужчины на высшем посту МГБ и признаётся коллегами мастером бурной деятельности киноиндустрии, совмещённой с пением.       Красавица Лобко в удовольствие осыпала комплиментами революционную авангардистскую власть за уникальную и ведущую роль в воплощении музыкальных грёзы на сцене, поскольку без неё креветка могла надеяться на несусветный провал и нищету. К концу её предисловия заведомо сработали первые скрипы виолончели, заиграла бодрая, уже через некоторое время ставшая хитом нескольких лет, мелодия. Замурчал выразительный с нотками грусти голосок, будто сотни репризов оказались минутным сном: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось! Чтоб оно за мной умчалось, за мною вслед!» – ласково пела она. Слова уходящей молодости, слова кумира миллионов девчонок и женщин. Слова, собирающиеся конструктором в прозаичные предложения, вклинивались в разум, как прогрызаются в лёгкие голодные паразиты-сосальщики без длительной терапии. Их трансляцию прокручивали десять раз подряд с перерывами на информационную разгрузку расставленные подобно рупору всё те же ЦУМовские радиоприёмники раритетного класса «Меридиан-Мелоди». Накрашенные губы этой женщины будоражили концертную аудиторию яркой и беззаботной песней день ото дня.       Впрочем, чистый музыкальный лад саботировался отовсюду. Из открытых окон многоквартирных домов гундели в одну невнятную какофонию разнотонные возрастные голоса. Пробуждалась бытовая городская суета. Исчисляемые тысячами живые души покидали отреставрированные многоквартирные дома панельного типа, спеша пешим шагом, кому дальше – велосипедом, на работу. Погружались до отвала пухлые, изрисованные пейзажные автобусы; прямоугольные, как кирпич, остроугольные троллейбусы в сине-бело полосатой покраске шумно тормозили на остановках; партийные элементы, от райкомов до председателей, прощались с супругами душистым поцелуем и спускались к гудящему такси у обочины.       Увесистые стеклянные люстры полыхали тёплыми искрами, когда параллельно им холодные тона отсвечивали на изрисованные океаническим орнаментом мраморные колонны станции «Кардио» глубоководного метрополитена. Напротив пёстрых футуристических плакатов, средь прочих разнообразных вывесок, расписаний, насыщенных линиями карт, висел неприметный громкоговоритель и навивал в уши предупредительный музыкальный сигнал.       За ним незамедлительно следует выученное уведомление: «Уважаемые пассажиры! Станция Кардио, — произносил его роботизированный женский дикторский голос. — Следующая станция — Революционная. Просим пассажиров не оставлять ценные вещи в вагонах! Уважаемые пассажиры...»       Оно свидетельствовало о прибытии скоростного электропоезда в соответствии с дежурным графиком. Следующий ожидался через пять минут. Подолгу несмазанные двери издали скрипучий писк, отворяясь на радость окружающим. Утомлённые, досиживающие последние мгновения на двойных скамьях граждане поднялись, сонно потягивая кверху руки в облачённых одеяниях и выравнивая затекающую осанку. Дисциплинарно целая орава двинулась во внутренности железного блока, регулярно посматривая на сопровождающее их в «Бон-Вояж!» электронное табло со светящимся синим временем «8:00».       Наполнение голубого вагона, не заставляя ждать, содрогнулось и покатилось к ближайшим выходам, мгновенно восполняясь новыми пассажирами, сродни банкам под персики на консервном заводе в продовольственный сезон. В бурном двустороннем потоке образовалась непроходимая толкучка. У прибывшей на станцию «Кардио» Тетры получилось выпустить на волю только чернильную узорчатую сумочку, застрявшую во этого внутренностях железного блока.       — Я держу-держу. Можешь отпускать. — Говорит едва уловимый мужской голос нарвала.       Мгновенно сумка становится легче пылинки, давая ему понять, что его грубый арктидианский акцент дошёл до отправителя без опозданий. Но владельца всё не видать под непреодолимой массовкой занятых собой разношёрстных представителей рабочего класса. В сложившейся ситуации Пирта невозмутимо нахмурил одну бровь и кинжалом в ребро протиснулся в эпицентр нектона, растопыривая незадачливых женщин и мужчин спиральным рогом сродни носорожьему бивню.       Лишь тогда мимолётно показалось ванильно сладкое и наивно доброе юношеское лицо моллюска. Это была Тетра. Вортимара Тетра – совсем молодая, низкого роста, бледнолицая с синекольчатыми зрачками на тёмных глазницах девушка родом из хмурой Фонкреции на востоке страны. Без промедлений нарвал схватил запястье юной девы и варварски, у всех на виду, потянул на себя, заточив в своих неприступных объятиях скромного моллюска.       — Спасибо, что встретил... — Неловко пролепетала она, стоило им оказаться вдали от платформенного зала. — Я успела столько всего повидать. Интересно, а снаружи Рифа такая же красивая?       — Поверхность – отвратительное явление. Вечная мерзлота или вечная жара. Среднего не дано, понимаешь? — Бережно произнёс Пирта, прикоснувшись тыльной стороной руки к мягкой щеке девушки. В голове не усваивались мысль о том, сколько выносливости копится изо дня в день в таком миниатюрном ста пятидесяти пяти сантиметровом организме и всё никак не израсходуется до конца. — А ты не устала? Ты добиралась сюда двое суток.       — Только если чуть-чуть. Самую малость! Но это ничего, я в расцвете сил! — Ласковая улыбка увесисто держалась на молоденьком лице.       Во всей округе резвилась дворовая детвора. Вот как шесть лет минули со вступления в юридическую силу закона об «Отпускной Триаде» июня, июля и августа, заботливо введённого материнской рукой из Министерства Внутренних Дел лично товарищем Тацумией. В подаренные, пластунски двигающимися к концу летних каникул, созидала преступно щедрая возможность подрастающим поколениям сколотить богатую фантазию для сочинений бесчисленных множеств уличных и не только игр. Из Меридиана в близлежащие акватории попёрлись «Защити моллюска», «Горный дозорный», «Перестрелка». В Циклоне заведомо лидируют «Хищники-пираты», «Бодрящий скульптор» и «Ежовые рукавицы». А в Рифах ничего не менялось, сколько усилий ни приложи – как эпидемия царят «Море волнуется раз» и «Живые цепи». Несомненно, между собой всё смешалось, как первичный бульон, однако, когда говорят о культурных морских различиях, первое на ум приходит конкретное это.       До квартиры родственников Тетра доехала не на кресле троллейбуса, а сидя в мягком пассажирском сиденье дешевенького компактного 2-дверного голубого седана Пирты. Это всё ещё казалось в сотню раз лучше и в тысячу раз приятней, когда направление автомобиля контролирует её навязчивый язык, а не юношеская, с некоторого времени набирающая известность арктидианская девочка-косатка, злонамеренно исполняющая хит месяца «Я тебе не принадлежу».       Пока они ехали, нарвал слушал от спутницы заученные истории про её взбаламученный пятьдесят девятый год вследствие одного головокружительного успеха за другим. На летнем выпускном школьный директор, пожимая целеустремлённую ладонь, церемониально протягивал изукрашенный отметками «отлично» (они же «шестёрки») синий диплом. Грациозные почести заслужили трое двенадцатиклассниц, чей список гротескно начинался с узнаваемой фамилией «Вортимара». Немногим позже Тетру с руками оторвали в столичный консерваторий. С их цитатой «этой девочке симфония не нужна, она ей является» спорили только девочки-завистницы.       В последующий месяц сердце и разум занял крепкий выходец из Арктиды – Нарвал Терасвуори Пирта, стоило ему посметь явиться к ней на день рождения в дембельских аксельбантах и букетом из 22 белых, как её волосы, роз. Не знающий обычаев парень с севера попал на огромный семейно-токсино-осьминожий скандал, невольно становясь главным героем комедийного романа западных киностудий про вспыльчивых жён.       По большому счёту Тетра его взлюбила за сверхтвёрдую терпимость и безграничные превозмогания во имя её руки и сердца, иначе он мог закончить свойственной ледниковой глубинке – кровавой баней ещё на этапе взлёта первых выражений её отца.       — Пирс! — Ласково обратилась девушка к водителю, когда они добрались до места. Нежные руки с трудом открыли грубую металлическую дверцу. — А как поживают остальные?       — Звёздочка, у тебя столько друзей и знакомых... — Терасвуори последовал тем же действиям, вручая ей забитую побрякушками и девичьими принадлежностями сумочку, когда та окончательно вышла. — Но в моей памяти не осталось им места. Там сидишь ты.       — Да ну тебя, это дешёвый бульварный приём. — Щёки осьминога покрылись лёгким лазурным румянцем, а глаза, наоборот, недовольно строжили.       — В самом деле, кто?       — Школяры твои и мои, с которыми мы полтора года назад здесь играли. Всех имён не помню. — Тетра осторожно повесила сумочку на левое плечо и подошла к нему, снова прижавшись. Очи моллюска тяжело сверлили лоб Терасвуори, телепатически пытаясь изъять наглую паразитку-Тетру из его головы для дальнейшего продуктивного разговора.       Нарвал простоял в раздумьях минуты две в заумной позе мыслителя, явно подсказывая, что все мысли, помимо её очертаний лица и миниатюрного тела, заняты или дальнейшими перспективами на работе, или необходимостью накачать одно из колёс автомобиля.       — Креветки-близнецы, задира Хвал и прочие немощи, что ли? — Внезапная эврика.       — Да! — Нежданный ответ вернул доброе лицо моллюску, взбодрив маленькую голову с внушительными мозгами. — А живут они там же, да? Ты знаешь, где они живут? А ты с ними ещё общаешься?       — Вроде того. — Заранее закончил Пирта фирменным продолговатым поцелуем в губы, понимая, что дальше следовало.       А следовало вот что: требовалось обойти все квартиры в поисках данных персонажей, кои обитали на разных улицах; уговорить организоваться по случаю приезда его лучезарной липучки и по совместительству их милой подружки детства, поскольку в случае отказа нарвал будет не только вспоминать об ораторских способностях синекольчатой семейки поднимать истерику из воздуха, но и вкушать децибелы непрерывного нытья про брошенную злую суку Тетру, на которую клали чугунным тазом с двадцатиэтажки. И самое главное – сделать это сиюминутно.       Этим поступком они метафорично напомнили про разную, но всё ещё любовь друг к другу. Убить её вовсе не хотелось.       В полдесятого одинокая гражданская машина глохла вдали от резвящихся детей, подростков и одного подросшего трёхлетней военной службой на улице «Героев» у девятиэтажки номер шестьдесят три. Дальше начиналась «Пионерская», откуда межсоседская массовка, представляющая небольшую разность возрастных категорий, собиралась из разных уголков маленькой акватории. У квартиры 45, где жили креветочные хлюпенькие братья-близнецы, стоял потрясный современный дворик. Для них он казался исполинским «дворищем!», куда с удовольствием могла уместиться целая рота. На второй просторной половине, ещё не заставленной игровой площадкой, организовался бурный дискуссионный круг, где решалась судьба участвующих. Одарённым непробиваемостью, силой, смелостью, бесстрашием, в целом камнем-камень, стелилась красная дорожка и почести – гарантированный путь к команде «Щитовиков», а остальным придётся топтать песок на второстепенных ролях «Крикунов». По окончанию дебатов десятеро друзей поровну распределились и встали друг напротив друга.       Двое мужчин, хотя один из них годился в внебрачные сыновья второму, составляли средний возраст в 25 с копейками лет. Тот, что выше и взрослее, одевался в майку с принтом меридианской бобслейной сборной «Ледокол», демонстрируемая наяву нижней подписью «Удачи на бобслее!» благодаря настежь открытой с царапинами чёрной куртке-джинсовке. Они кейфовали в достаточном расстоянии от молодёжи, откуда открывался хороший вид.       — Равенства нет. — Он сложил руки на груди и покачал головой. Мужицкая масса облокачивалась на бампер транспорта. — Кто так играет вообще? Разве это по-нашему?       — У «Защитников» шансов не-ет. — В медлительной манере подытожил второй, представляющий собой странное явление двадцатилетнего юноши с колышущимися на ветру медузьими нестриженными волокнами до колен.       Козырёк голубой кепки оберегал бледнолицую рожу от ослепительно солнечных лучей, а застёгнутая сизая толстовка – от прелюбодеяний на его майку с символикой циклонской бобслейной сборной и верхним, немного отличающимся от соседа пожеланием – «Бобслейная удача!». Обоих объединяла общая неприязнь к сему виду спорта.       — Спо-орим~? — Продолжил он.       — Чего это? — Усомнился мужчина, затянувшись первой сигаретой из открывшейся пачки «Фукуса» из кармана штанов. — У них полно крепышей. Шансы ого-гошеньки.       — М-мнеа, исключе-ено. — Связка автомобильных ключей окунулась на указательный палец и резво завертелась у потеющего лица. — Парни, что называе-ется, «встали в позу» и играют от силы. А побеждают наиболее умные, хитрые, на-аглые, бессе-ердечные. А я издалека вижу та-аких...       — Окей, психолог. Давай проверим. Заряжаю сотку. — Азартно обронил высокий и испустил первый освобождающий душу нутро. — А ты, типа, играл что ли, малыш? Ещё не выветрились из памяти нюансы?       — Необязательно помнить. — Медуза шире улыбнулась, пожимая на спор руку со скомканными парой аквамариновых купюр номиналом по пятьдесят единиц. — Практикова-ался однажды – опыт на остаток жизни-и.       Команда «Крикунов» насчиталась двух розововолосых мальчишек-креветок низкого роста и худощавого телосложения, по одной трусливой крупнокалиберной дельфиньей девчонке-отличнице и бледнолицей первокурснице-осьминоге с ванильно-белыми волосами, что чревато как в обороне, так и в атаке для единственного ударника – судя по всему, немого, замкнутого в себе, спортивного мальчика-медузы. «Защитники» обладали троекратным преимуществом. Плечистые парни вроде главаря шпаны кита Хвала и его подчинённых – дворовых акул, косатки и, внезапно, сам по себе нарвала Пирту на голову выше соперников. Кроме него, все едва восьмиклассники, вид которых соответствует призывным категориям, без стеснений демонстрируют состязательную натуру, сообщая со злобой и напористостью, что будут подавлять сопротивление, как прирождённые «полицмейстеры».       На середину импровизированной арены выходят представители двух противоборствующих групп – Вортимара Тетра, студентка, изумительно окончившая первый курс престижной Циклонской Государственной Консерватории им. Мермоны, и никудышный как по виду, так и по интеллекту школьный второгодник, юноша-задира, Фебаллон Хвал.       Всех собравшихся связывала долгая история взаимоотношений, переплетая их судьбы нитями дошкольного знакомства. Даже когда их растащили по разным школам, разница которых отличалась лишь номером с названием, они во что бы то ни стало собирались летом, в первых числах июля, и играли в уличные игры. Та детская отрада, неописуемая простыми словами и неподдельная эмоция, что безвозвратно испаряется с первыми признаками взросления, наивная, мечтательно-сладкая, как свежий кондитерский зефир без пяти минут из пекарни, держала маленькую компанию в равенстве.       — Как выберем первого? Может, жребий? — Спрашивает кит-подросток. Он стоит, растопырив перед ней небрежные угольные трикотажные штаны. Явно ношенные отцовские, поскольку болтались по земле и собирали пыльную грязь, напрочь истоптанные и нуждающиеся в пошиве, наполовину закрывали подержанные туфли без носка. Раскрошившаяся на правой пятке подошва болталась мёртвым грузом, отдалённо напоминая аллигаторную пасть.       — Нет. — С задержкой отказалась Тетра. Взгляд с трудом отводился от неряшливого лохмотья беспризорника. — Мы будем в «Камень, ножницы, бумага».       — До скольки? — Единственным, чем мог похвастаться Хвал – порядочной и вежливой речью, не свойственной подростковым хулиганам прошлого поколения. Скорее, он старался им подражать, всецело полагая, что такие атрибуты сотворят из него юношеского альфонса.       — Одного раза хватит. — Тетра ощутила, как приятная улыбка для друзей детства невольно трансформируется в фальшивую актёрскую гримасу.       Мини-игра началась так же быстро, как и закончилась. Осьминог показал ножницы, кит – бумагу. Последний заметно хмурился поражению. Далее следовало порезать ножницами бумагу, как бы подтверждая законность лёгкой победы.       Тут-то Тетра и засуетилась. Ощущение непередаваемого словами гнилого привкуса в челюсти под языком возникло настолько резко, что чуть было не свело с ума. Натянутая улыбка вновь потерпела изменения, превратившись в брезгливый оскал. Она могла, не отрывая руки от сердца, поклясться, что впервые с рождения ощутила внутри себя нечто такое адски противное, способное довести до нескончаемой рвоты.       Для ясности: Хвал с начальной школы совращал девочек укладкой волос. Пышные блондинистые шевелюры в купе с голубыми глазами сотворяли возбудительный фактор в поджилках молодых учительниц. Ровный нос, прямая осанка, неотразимая улыбка, высокий рост и персиковые губы вывели его в красавцы школы и старосты класса. Этот юноша мог вести за собой сколько девушек, столько и парней – его власть серого кардинала нисколечко не трепала нервы администрации школы, поскольку огромной честью считалось, если милая девочка подтянет ему математику или объяснит в деталях поступки главного героя в произведении «Пленная каракатица» и тот получит красивые положительные отметки.       Одна проблема утюжила его душу. Фебаллон Хвал в раннем детстве потерял отца на войне, а мать по трагической халатности получила инвалидность на вредном производстве. До седьмого класса юноша держался молодцом, отметившись небольшой, впоследствии обернувшейся главным подспорьем, проблемой. Блондин Хвал превращался в задиру-Хвала.       Маленькая Тетра застала его неотразимость и не забыла первые семена раздора начинающего бунтаря, наблюдая в них проявление смелости и романтизма. Но что теперь? Её синие кольца на чёрных, как сам космос, глазницах транслируют непреодолимый ужас, соразмерный встрече с живым мертвецом. По правде, нечто подобное и видела Вортимара перед собой: прокуренная морщинистая рожа, как у взрослого мужика, покрытая безобразной щетиной, из последних соображений совести говорила с ней на равных, пока облупленная кожа в некоторых участках ладони выглядывала пародией на опухоль. Самое жуткое, что, невзирая на весь мрак, это деградируемое создание оставалось Хвалом, носило его красивую фамилию, неотразимые волосы и стильную улыбку, для которой сброситься можно.       — Всё в порядке? — Резко поинтересовался он.       Тетра пугливо вздрогнула и перевела взгляд на его сапфировые глаза, ставшие праведным спасением.       — Научись играть, а то и дальше опозоришься. — Её пальчики с трудом собрались в ножницы и быстро прорезали его отвратительную бумагу, походящую на гнилой грибковый картон с канализации. Тетра резво развернулась и помчалась к команде «Крикунов», шушукаясь в отведённой на это минуте.       Вдалеке вступил в разгар репортажный апофеоз. Взрослая персона с заинтригованным профилем вкушала предстоящее зрелище на пустующей галёрке, словно это легендарное противостояние в полуфинале горячо любимых футбольных сборных – меридианского «Каскада» и циклонского «Ретрограда». В предвкушении сжались кулаки.       Дворовая игра переходила в активный режим.       Моллюск, ещё не оправившись от культурного шока, заголосил:       — Ж-живые цепи, разойдитесь, не то получите по цели! — И это через силу орёт мгновение назад профессиональный скандалист-осьминог в семи метрах от нерушимой хищной стены. Девчачий взгляд головокружительно осел на каждом из членов команды; ощущение патовости сложившейся ситуации пробегало вместе с холодной капелькой пота у виска.       — От кого-ж из вас? — Хором загоготали «Защитники», спросив. Вопрос, вне всякой радости, хороший.       Моллюску пришлось принять моральный удар нависших изменений. Потому, торопясь, Тетра спустилась в чертоги черепной коробки и бегло промчалась сквозь тяжёлые раздумья и моральные дилеммы. Первыми на ум приходили обрывки из телевизионных спортивных программ. Интеллектуальный ведущий с непревзойденной дикцией в конце объяснял курьёзные решения шахматистов на дебюте партии; как, казалось бы, упущенная возможность вовремя пожертвовать одной-двумя пешками привела к позорному, по мнению самого игрока, поражению.       Призадумавшись, возникал другой, упрощённый для мозгового штурма, случай. Как-то раз на физкультуре, как только преподаватель скомандовал «играем в вышибалы», учащиеся поделились на две конкурирующие между собой организации – и теперь побеждает тот, кто быстрее «выбил кулаки» с первых пяти подач.       Стоп! — застопорилась мозговая вакханалия. — Но ведь и там результат разнится от случая к случаю. В условиях наличия «кулаков» достаточно меткости. А когда их нет? Средняки кидаются на большие жертвы во имя победы в сражении, но не состязании, вне всякой уверенности в дальнейшей перспективе выживаемости команды. Совсем как в шахматах... И на войне тоже! Ах, дорогой Пирта точно о чём-то подобном рассказывал много-много раз!       Тетра подытоживает собранные размышления. Мысли о том, что её любимый не поскупился сохраниться для неё, как благоухающие белые розы, мгновенно выветрили все прочие мусорные потуги о горе-беспризорниках. Тёмные ресницы размахнулись, и чернильные глаза с кольцевыми лазурными зрачками покосились на Амореля – старшего близнеца, отнюдь не казавшегося единственным верным решением. Морель, его младший брат, ощущался ещё слабее, пугливее, не годившимся и в помине на роль запасного, по совместительству последнего возможного варианта.       — Тетра... — Робко обратилась отличница к осьминогу, замечая иррациональный выбор. — Может, ну его, а..? Мы покалечимся, а они и царапины не получат...       Дельфин до жути боялся испачкаться, глупо полагаясь на авось. Хуже виднелись девочкой порванные вещи, в особенности подаренный матерью в шестнадцатый день рождения цветастый сарафанчик с волнистым рисунком. Её тело вошло в дикую дрожь.       — Я согласен с Дельтой. — Ничего не оставляя ответил Аморель, шмякая идиотскими кислотными красными сандалиями. — Я не хочу так играть, это нечестно.       — Э... Что-что? — Стратегия навернулась и сломала шею, не успев начаться. Внутренний гнев осадил Тетру. — Не распускайте нюни! Мы только собрались! Уйдём – будете терпеть высмеивания! Вас и так мало куда зовут... Вы хоть понимаете как опозоритесь?       — Ты чего нагнетаешь!? Накрутила себе и других пугаешь! — Вполголоса забасил Морей. Медуза Артис, кивая, поддержала друга и пожала плечами.       Единогласное решение казалось таким далёким, что будь оно осязаемым объектом, то пришлось бы швырнуться за ним на край Млечного Пути, а затем вернуться и понять, что никому оно, по сути-то, и в подмётки не годилось. Уличные негласные правила твердят, что с первым произнесённым игровым выражением участники вступают в негласный контракт с игрой, где «сбежавший» равносилен предателю.       Взять, например, рассказы Пирса: солдат кладёт руку на грудину и орёт во всю глотку, как он клянётся защищать честь и достоинство Родины, даже если это требует от него высшей жертвенности. Нарушение сулит военной тюрьмой или, в худшем случае, расстрелом. Каждый поголовно, от мелкого чиновника до Генерального Секретаря, перед заступлением в должность кладёт ладонь на тоненькую Конституцию и произносит клятву верности. Вы думаете, они на ней оставляют отпечатки пальцев? Нет, кровь. Конституция, как любой документ, всегда пишется кровью, поскольку без неё ни один содружественный гражданин не сможет функционировать. Не сможет жить. А значит, тот представитель госаппарата, что нарушит правила, будет с седыми волосами ждать участи похуже смерти.       — Ало! Вы решили там? — Кричит нетерпеливый китовый задира Хвал в нестиранной куртке. Парень крепко держит товарищей за руки, как и они его, образуя поистине непреступный монолитный живой щит из сверстников. — Вторая минута уже идёт, йолки-палки!       Трусливая команда заполучила желаемое.       — Я..! Я выбираю Артиса! — Хрипящий нерешительный ответ обесточил голоса подростков. Звук хорошо донёсся до посторонних ушей, отчего мужчины молчаливо переглянулись.       С этого момента их спор вступил в разгар, эскалируя ежесекундно.       «Живые цепи» не допускают посторонних переговоров, медлительности каждого из игроков. Потерянная минута значит больше, чем кажется, когда речь заходит об адреналине и проектировке дальнейших ходов. Эти вещи Тетра возносит близко к сердцу. Выходец из идеологически заряженной семьи партработников, в частности, заслуженных уважения узким кругом моллюсков с высшими образованиями, обязан подчиниться букве правил, какие они ни были. Начиная с подросткового возраста необходимо понимание работы собственного ареала обитания для адаптации и совершенствования навыков. Так считает Тетра. Нет, это в разы больше понимания. Она целиком убеждена в этих вещах, полагаясь на старые порядки, в которых жили её родители, её бабушки и дедушки и дальние предки.       В Содружестве разница пола не играет роли. Мужчина ровняет лаком ногти, а женщина становится Генеральным Секретарём. Хотя разница в их комплектации в пользу первых, интеллектуальные способности обоих зависят от правильного русла применения. Исходя из этого, – уверяет себя Тетра, – она не эгоцентричный осьминог, а равносильный игрок, полноценный гладиатор древних солнечных колесниц, летящих мстить, сверкая огнями, против орды громадных демонов.       Щебень вошкается под грубостью женских ног.       Чёрные кроссовки с круглым вырезом возвращаются за невидимую линию. В шеренгу с Тетрой стоит её безнадёжная команда: милая, но бесхребетная семиклассница-дельфин Дельта, не разлей вода идентичные братья Аморей да Морей и молчаливо кусающий губу, уже помышляющий, как впоследствии отомстить хладнокровному командиру, медуза-спортсмен Артис. «Медуза Надежды» выходит за отведённый участок, помеченный криво начерченным гексагоном одним из них. Дети называют его «Траншея» для дальнейшего наступления на противника. После вступления в гексагон есть полторы минуты на подготовку: заслушивание мотивационных речей, тихо шепчущих планов ближайшего товарища и рвущий голосовые связки призыв: «ПЛИ-И-И!»       Стойка, рывок, разгон. Он уже сверкает пятками. В спину бегущему поднимался пыльный вихрь, разлетались в стороны гравийные камни, тёплый бриз задувал огненные глаза. Друзья подняли трясущиеся кулаки вверх и синхронно горланят укоренившуюся бодрящую мотивацией фразу «Вперёд-Давай-Вперёд-Давай!» по нескольку раз.       Кроме Тетры. Смелые очи разглядывали каждый мускул на лицах присутствующих. Пёстрые индивидуальные обличия облупливались под извергающимися наружу кипящими искренностью мотивами. Юношеский адреналин циркулирует по венам, как нефть по трубам, питая маслом злобный мозговой механизм. Девушка прокручивает эти мысли, как ледяные фаланги пальцев скручивают в спираль краешек подола жемчужно-белого готического платья с воротом из узорчатых бордовых пуговиц.       Хотя демократическое решение большинства сняло кандидатуру слабейшего звена и делегировало полномочия на плечи сомнительного «кулака», вне зависимости от результата первокурсница выносит новый, улучшенный план.       Полметра остаётся до вероломного столкновения семиклассника Артиса из детской спортивной гимназии №5 с ничуть не уступающими во всём сверстниками из «Защитников». Мышцы парня напряглись до предела, мозг смирился с неизбежным, а сложенные на груди руки крестиком приняли воинственный окрас.       Ещё мгновение – соперники кричат сродни умирающему тюленю. Ровная цепь принимает удар в распространённом участке – по центру, смыкаясь в опасную параболу. Артис влетает грудью в правую ключицу Хвала, а затем отскакивает энергичным грудным толчком любимым парнем осьминога – Пиртой, подобно выпущенному снаряду из рогатки, отчего медуза стремительно пятится назад и, не осознавая своего бедственного положения, теряет равновесие и целует физиономией асфальт секундой спустя.       — ГИП-ГИП? — Детские вопли погибающего Хвала в воздухе переключились на победоносные мужские солдафонские возгласы как в последний день Гражданской войны.       — УРА! УРА! УРА! — Истерически прыгают несокрушимые «Защитники» — УРА! УРА! УРА!       Потерпевший поражение «Крикун» возвращается в стаю с окровавленной мордой, плюясь капельками крови. Синяя спортивная футболка с числом удачи «33» в отдалённых участках окрасилась в грязно-пурпурный цвет. Оголённые шортами ноги отличились неглубокими царапинами и налипшей грязью.       Окажись он сейчас дома, встреченные с порога простодушные родители прибегут к нему с объятиями, будто он пережил автомобильную аварию. Артис, в свою очередь, рискнул бы доказать, что вступил в нелёгкую схватку с соседским мальчишкой и вышел победителем, а те, на радость ему, с гордостью в сердцах поверили ему. Верящий им мальчик на следующий день обнаружит запрет гулять с кем попало в совсем другом выражении лиц его исполнителей. Несчастные отец и мать, однажды поверив в то, что их сын способен без происшествий вернуться домой с уличных игрищ, быть второму шансу откажут.       — Живые цепи, разойдитесь, не то получите по цели! — Не теряясь из центра донёсся грубый китовый акцент. Военачальник Хвал готовил грандиозный контрудар.       — От кого из вас? — Умиротворённо спрашивает девушка как ни в чём не бывало. Командир «Крикунов» становится параллельно противнику. Косой взгляд осьминога наблюдает пугающий озноб в невинных хрусталиках отряда, игнорируя отсутствием беспокойства.       — Пирта! — Кричат они.       Вортимара, стоило ей услышать это, установила зрительный контакт с возлюбленным. Охотничьи губы расширились в непредсказуемой улыбке при первой мысли о спутнике жизни. «Что же ты затеял, хитрое млекопитающее? Вернее, что затеяла маленькая Тетра, которая до сих пор заседает у тебя в мозговом центре? Наверняка она вынашивает столько же грандиозные планы, сколько мои, а может, и вовсе на голову выше моих» — гадает она.       Терасвуори за полтора года выучил её как захватывающую книгу в качественном переплёте и серебряным наименованием в точности до песчаных деталей с возможностью по команде пересказать слово в слово, в то время как она с трудом могла вспомнить его дату рождения и любимое блюдо на завтрак. Несмотря на это, осьминог видел в нём идеального для исполнения всевозможных потаённых желаний мужчину, готового беспрекословно отдать ВСЁ. Он как молоденький лакей прошлого века, только без потерянных индивидуальности и физических параметров.       Да, его брюнетные волосы, горизонтально разделённые пёстрой природной белизной с многочисленными серыми пятнами, не идеальны, – но в подчинении Тетры. В его пустых, полные строгости и безразличия к окружающему миру глаз; не сверкают, как бриллианты, – но в подчинении Тетры. Его плавник – массивное и убийственное весло из стали, – в подчинении Тетры. Наконец, его смертоносный рог, могучий и острый, способный пронзить три цели сразу, – тоже в подчинении Тетры.       «Любимый Пирс» вальяжно подмигнул ей, когда вставал в «траншею».       Моллюск ощутил сброс с плеч тридцатипятитонного якоря и помчался открывать недоступный потайной ящичек в сердце, куда отнёс романтический жест в архив с прекрасными вещами, которые он когда-либо получал от нарвала. Там царил сумасшедший бардак и переполнение, что стало единственным местом, где Тетра могла спокойно перенести, а главное, принять такого рода беспредел.       Внезапным вторжением сопливая Дельта позарилась на только восстановившуюся романтическую идиллию с духовным равновесием:       — Тетра... Я хочу домой... Тетра... — Шмыгала она.       Дельфин Рюнхосия Дельта воистину безвредное создание. Она – 152-сантиметровый непогрешимый комок плоти, сотканный наполовину из маслиновых страхов и молочного простодушия. Её талия с последней встречи заметно прибавилась в размерах, медленно размывая грань между допустимым жирком и первой стадией ожирения. Двухгодовое преображение столь юного организма Тетрой виделось недопустимым.       Тетра покосила глаза на крупный млекопитающий хвост и удивительные воспоминания хлынули как сквозняк в январский мороз через забыто открытую форточку:       «В мои пятнадцать лет мама плакала по моей фигуре, уверовав, что я заразилась аскаридозом, как её покойная бабушка. При росте в 150, как сейчас Дельта, я весила 30-35 килограммов, когда как этот дельфин – все 55-60. Походы по больницам принесли безрезультатные, заведомо ожидаемые отцом, анализы – здоровье в полном порядке. Но мать всё не унималась и вопила на врачей так, как не мог оперный исполнитель драматического сопрано в лучшие карьерные годы.»       Воспоминания пронеслись в осьминожьей голове с гиперзвуковой скоростью. Она так же быстро достала продолжение, полное чернил:       «У нас с отцом был сговор. Опасный, нечестивый, чем-то коварно-жуткий спор. Папа с энтузиазмом воспринял мои пожелания оставаться миниатюрной, вечно благоухающей труднодоступной самкой, как главные героини книг коротких романов про сказочных лолит. Многие книги, из которых он черпал вдохновения для маленькой меня, впоследствии оказались под запретом ввиду цензурных ограничений Главным Управлением по народной печати из МГБ.       — Дорогая, мамы опять не будет до утра. — Ласково оповещал он в каждый вечер понедельников, сред, пятниц и воскресений.       В эти вечера кормление отца диаметрально противоположно отличалось от материнского: кормил он порцией, соразмерной уголовнику с высшей мерой наказания за неделю до расстрела – мало, но донельзя вкусно.       Мать, которая в действительности ненавидела стоять часами у плиты, из-за детских воплей школьной девочки Тетры влепила куда-то себе в мозг жуткую установку, которая впоследствии по команде бросала все запланированные дела, если это выходные, и подавалась в кухарки. Возможно, это объяснялось психическим расстройством.       Так или иначе, в отцовский рацион входили легализованные морепродукты вроде мидий и устриц, цена которых переваливала за пятьдесят корсаров за килограмм.       — Если не хочешь, чтобы мы растолстели – маме ни слова. Ты ела плотно и до отвала. — Мужчина клал крохотную тарелку с мелкой пищей.       — Да-а! Обещаю! Да-а! — Отвечала маленькая Тетра и ложилась спать с голодным, как у чахлой акулы в дикой природе, желудком. На утро она вставала в школу как зомби и училась как майская труженица, будто ничего не бывало. Активную имитацию жизнедеятельности помогали лекарственные препараты и тональные крема.       Результаты упорного труда проявились несколькими годами позже. Вортимара Тетра, чья насыщенная родословная славилась крепкими мужьями и высокими жёнами, достигла мечты – аномальное воплощение Лолиты перед глазами».       Тетра озвучила думу перед Дельтой:       — Пять-шесть лет прошло с тех пор. Это много или мало, как считаешь?       — Что..?       Дельфин, ясное дело, думал о себе, о своей безопасности и самом главном – чистом сарафане, заметно туго сидящем ей в районе пояса. Заниматься аннотациями вовсе не хотелось, да и возможности отпали, игра как-никак – на кону стояло школьное уважение и студенческая женская гордость.       К делу подключается Артис, крепко и сердито взявшись в потное оголённое плечо Дельты, развернув на 180 градусов. Без единого слова, одной только мимикой, он изобразил свирепого павлина с набухшими гривой и глазами, читаемой не иначе как: «Я, значит, пострадал, а ты домой хочешь свалить? Ну уж нет, попробуй и ты, уважаемая! Твоё счастье, я никогда не смогу на тебя сматериться!». Или что-то в этом духе.       — Но ведь... Ведь...! — Так и до конца не ответив, её пихают обратно в строй, с чем она невольно в итоге соглашается, как надкусанная рыба перед хищником.       Отсюда вскрылся главный фактор двух интеллектуальных способностей Дельты и Тетры, разделяющих обоих ультраабиссальной пропастью: Первая, конечно, «отличница», но не «отличница» вне понимания школьного забора. Дельфин этого не понимает, вовсе не осознаёт, в то время когда осьминог – несоразмерно много. Робость, отягощающие физическое комплексы, выходящие в неполноценность, и личностная деградация как итог. Тетра смотрит на дельфинарий, видит его перед собой, хотя её убедили в обратном, сказав, что власть его ликвидировала десять лет тому назад. Бассейн ограничивает перемещение этих созданий, и Тетра смотрит на него исподтишка, с ухмылкой годовалого ребёнка, очень наглого и противного ребёнка, который на глазах у всех скрутил морскую змею в мёртвый узел. Или... А может всё-таки...?       Тетровскую меланхолию взбодрил дичайший вопль.       — Я не хочу умирать! Мамочка, забери меня, ма-а-амо-очка!!       Девушка наклонила голову вбок к команде и опознала источник шума. Младший близнец Морей судорожно трясся, как эпилептик, в попытках вырваться из дружественной «живой цепи». Артис, сам того не замечая, приковал друзей к «цепи коллективной ответственности» или, как принято по-мирному говорить, «один за всех и все за одного». Сколько же крови попило злоупотребление этой милостивой фразой.       Локомотивом нёсся Нарвал Терасвуори Пирта. Нёсся как заражённый бешенством громадный бычара на паскудного тореадора-живодёра внутри арены. Красные штаны да майка, рыжие сандалики, и розовые волосы на парнишке смотрелись с изюминкой, дополнительно подтверждая схожесть.       — Слава вперёдсмотрящему! — Подбадривают заряженные «Защитники». — Ну-ка, троекратно-о! Слава-слава-слава!       Никто не сомневался, что удар примет Морей или его, если позволяет речевой оборот произнести, «покрепче» братец. Интерес в другом: какой урон способен нанести бывший военнослужащий хрупким школьникам, чтобы они не умудрились погибнуть.       За несколько секунд до столкновения Вортимара изобразила невинное девичье лицо и приложила к щеке свободную, поскольку находилась с краю, правую ладонь и свернула губы буквой «о». Она ахнула столь невинно, что сама удивилась мастерскому притворству. Как и с сумочкой в метро, сообщение до адресата дошло успешно и прекрасно. Нарвал мгновенно свернул на полметра в сторону – так, чтобы его маскулинность сменила траекторию до слабых (конечно же, их было легко разъединить, как ногой сломать сухую ветку) рук креветок.       Состязание выглядит блеклым для заинтересованного зрителя.       — 2:0... Говно, да? — Высокий птица-мужчина испивался газировкой «Садовник». Вишнёвый вкус ему меньше всего нравился, но сам по себе напиток, как всегда, неотразим. Даже если там сплошь химия, то стоит отдать должное заводу-изготовителю – какие же фокусники.       Такие сладости помогали расслабиться и вытолкнуть навязчивые напоминания, что он на задании и служит в элитном подразделении войск специального назначения... «Элитным» оно по этическим соображениям не называлось, там было, вроде, «передовое». Или вообще «авангардное»? Кошмар. Служишь-служишь и никак не запомнишь. А всё сокращение тому виной – кто их разберёт без подсказки. Привыкли: «О, вот спецназ, спецназ приехал! А-а, с-скаты небось на шухере засели!» – смешное то, что они в точку никогда не попадали. Ещё бы. Какая тогда маскировка средь ясной погоды.       А вообще такими вопросами военнослужащий под прикрытием голову не морочил. Важно то, что позывной у него обидный – «Конь». Сразу вспоминают не красивую шахматную фигуру, а задрипанную кобылу с ветхого амбара.       — И-игра-то не закончена-а-а. — Медлительно отвечает медуза. Вне зависимости от реального положения, его погоняло «Малый».       Выглядит как малыш, но ведёт себя порой как малый, тот ещё придурок редкостный и тунеядец. Не просто так в природе у медуз нет мозгов. Правда, у многих морских обитателей его тоже часто не находится, но какая разница «Коню»? Главное, что у медуз его точно нет и не появится.       — Я, конечьно-о, могу пойти на попятную и отменить спор... — Издевательски пародирует птица.       — Ты поссать хо-о-очешь или как?~ — «Малый» отдыхал, лёжа на крыше автомобиля, и насчитывал уходящие-приходящие транспортные кораблики на водной глади, своевольно опрокинув одну ногу на другую. Он даже и не думал глядеть в сторону детей и подростков. Всё, с его слов, уже предрешено. Это бесило сослуживца.       — Да, эт тоже. Дотерплю до конца, надеюсь. — «Конь» отмахнулся и, икая от бомбезного напитка, опять облокотился на машину.       — Хорошо-о-о~ — Медуза перевернулась и как диверсант ползунком подобралась к напарнику. — На тво-о-ои деньги я куплю путёвку в сана-аторий. Фуваа-а..~ Я такой беленький, во-от бы стать как соевый соу-ус.       — Пшёл ты. Фу, мерзавщина.       Близнецы лежат на земле. Их сразил шок. Большой шок от того, каким чудным образом их не увезла карета скорой помощи и как так вышло, что они видят свет. Не в деталях, но видят достаточно. У чуда есть имя и даже живое воплощение. Они не догадаются, но Тетре это на руку. Будущий супруг отчётливо понял, как чревато губить молодые тельца, когда рядом в руководящей должности группы переживает такая очаровательная, умная и заботливая девушка.       Опуская лишнюю драматургию – близнецы бесхребетные сволочи. Стоило их мамаше (когда-то щедрая и добрая женщина, на минуточку, пока трудности не превратили её в усатое чудовище) родить двойню, так ещё и близнецов, и впридачу обоих мальчиков, – их отец сделал ноги. Доподлинно причина неизвестна, поскольку креветочное семейство Росацелиев причину афишировать отказывалось, однако Тетра сводила собственные догадки к слепленной правде. Каждый мужчина-креветка (лобстер и прочие считаются) ещё целиком не отошли от традиционалистских видений на счёт деторождения.       В семье главная женщина. Исходя из этого – женщины обязана явить красивую девочку – важно, первую. Родился мальчик – пусть все надеются на его тепличное здоровье и обширный список необходимого благополучия для выращивания крепкого и умного парня. Странно, почему дедукция Тетры отличается от мнений родственников и друзей Росацелиев. Стыдно признаваться, что дети так не получили отцовскую фамилию, потому что они получили от отца только качества прирождённого стукача и ублюдка?       — Ну что, довольны?! — Рявкнула противная Дельта. — Что вы творите с этими играми?! Так не играют! Пре-кра-ти-те!       Тетра почувствовала себя облитой грязью. Теперь брюзжание толстухи-дельфина доходит до ушей осьминога быстрее мысленной медитации о паршивости каждого из них.       Всё бы ничего. Грош цена её словам. Ущерба мало, подобно бросанию рыбы на лёд: если выберется – гарантированно сдохнет, так чего мешать. От сего на языке крутились грешные слова, уголовно наказуемые, как сломать несовершеннолетнему руку. Произнести хотелось сильнее, чем нажраться до отвала в школьную овоще-мидиевую диету. До девушки постепенно доходило, что змея, которую она в детстве скрутила в узел, оказалась жива. Оказалась невредимой и осела на её шее, плотно-плотно, как матросский узел. Но это особенная, очень умная и изворотливая, тактично выжидающая нужного часа, змея. Её оружие – невидимый яд без клыков. Гремучее создание понимает работу тысячи и одной пытки, однако обходится всегда одной.       — «Ес-с-стественный отбор». — Шипит скользкое жало. Оно обжигает мочку уха токсинами. — «Ты хочешь сказать, что они все не прошли ес-с-стественный отбор...»       Тетра чувствовала невиданные ранее чувства безмятежности, блаженного спокойствия и полное отпущение. В Морского Бога она не верила ни одного дня и поддерживала существующий государственный атеизм, но могла точно описать ощущение «снятием грехов после двухчасовой молитвы в соборный вечер перед мраморной монахиней-медузой». Медузы веками стояли у алтаря священных писаний и задавали ритм жизни. Кто, если не они, знали, как чистить грешные души среди заблудших. Они родились кристально чистыми и умирали кристально чистыми существами.       Вортимара широко раскинула губы в плотоядной ухмылке. Глаза злорадно прищурились.       — Я довольна. — Холодно отвечает она. Ледяные пальцы прикасаются к тёплым пухлым ладоням дельфина. Невинное создание, только что активно кричащее в поучительной манере на всех подряд, замолкло в оцепенении. Дельту пронзил через нос животный страх, покрывая всё тело крупными комочками-мурашками. — Посмотри на меня. Посмотри на себя. Посмотри на нас. Мы целы, правда?       Рюнхосия покорно кивала. Её дрожь напоминала взведённый электродвигатель.       — Мы же хотим победить, правда? Проиграть – это позор. Ты хочешь быть позором своего рода, Дельта? Стать позорищем?       — Нм..н..н-не.. — Заикалась она.       — Всё хорошо, я слышу тебя. — Осьминог установил с девочкой зрительный контакт. Синекольчатые зрачки походили на прицел самонаводящейся пусковой установки. Они двигались в такт со зрачками дельфина, напоминая бесконтрольные салочки, где жертва и охотник всегда рядом.       Да, в них однозначно бушевали тихое безумие и неконтролируемая ненависть. При всём при этом ни капли из лазурных колец не адресовалось бесхребетному млекопитающему. Глаза видели далеко. Тетра осознавала, какое жалобное существование влачит Дельта в выстроенном посторонними детском дельфинарии. Когда здание обветшает с последнего ремонта, проводимого поколением назад, покроется мхом и окажется на грани обрушения без электричества, в нём всё ещё будет течь вода – зелёная с чёрным вода – и привыкшие плескаться заточённые, на грани издыхания, дельфины, пока прогнившие опорные конструкции не свалятся животным на голову – тоже. В короткий миг, когда бетонные конструкции обрушатся, оттуда хлынет солнечный свет – приятный и желанный, дельфины его ощутят. Сполна ощутят. Наслаждение наступит раньше гибели. И это самое жуткое для них. Они умрут в мучительной агонии, поскольку им впервые будет что терять.       Девушка сжала дельфиньи ладони в кулаки.       — Давай победим. — Произнесла она. Интонация отличалась, становилась женственнее. — Я помогу вам победить.       — Н-но к-как..? — Дрожь дельты ослабевала. — Там к-крепкие парни...       — Умом, Дельта, и смекалкой. — Тетра не могла понять, верила она произнесённым словам со своего рта или нет. — Вспомни родителей. Великие деятели, без сомнений. Они вели коварную, полную мести, игру. Я права, ты знаешь.       — Да... Я думаю... — Никак иначе. Эти буквы, соединяясь воедино, становились опаснее обыкновенного оружия. Запретные слова, которые и двигали революцию, а затем её «окончательное закрепление». Под «окончательным закреплением» Вортимарой подразумевался описанный отцом приход к власти Генерального Секретаря Долфи. Принято не акцентировать внимание на том, что было до, безусловно, потрясающе воинственной Долфи. Вернее, кто. Этот «кто-то» или знал достаточно много, чтобы оказаться на свалке мимолётного фрагмента истории своей страны, или жертвой того самого «естественного отбора», о котором нельзя говорить вслух.       Семья Рюнхосий принимала активное содействие планам молодого революционного деятеля. Далеко не только они, однако братство по виду и ожесточённая идеологическая лояльность до гроба глубоко уважались этой женщиной. Тетра каждый раз впадала в ступор, стоило ей вспоминать, чем по очереди занимаются её родители на работе и почему «примерная Вортимара», следуя их примеру, должна участвовать в июньских манифестациях по случаю шестилетия авангардистской власти, когда Рюнхосии выбрали размеренную жизнь на хлебокомбинате, отчего их дочка превратилась в разжиревшего кашалота на потеху детскому дельфинарию.       Осьминога тряхануло. Не будь перед ней щенячьих, полные недоумения, глаз, Тетра бы подумала, что у неё провалы в памяти.       «Победа». Да-да, точно, победа. Не на словах и не бумаге. Как победить? Как побеждали наши родители. Точно. На митингах когда-то мелькали плакаты «Обманули смерть», уже потом, правда, их заменили на «Побороли убийц» – вроде одно и тоже, а основной посыл остался в первом.       — Когда ты будешь бежать, используй хвост. — С лёгкостью отлетело с языка.       — Хвостом?! — Тихо зашепталась Дельта. — Что мой отросток до их!       — Во-первых, от тебя они не ожидают – это фактор неожиданности, выстреливающий единожды. Во-вторых, набирай скорость в конце – так они недооценят тебя и поздно опомнятся. В-третьих, каждый из нас уникален по своей природе – то, чего не сможет кит, сделает дельфин.       — Хорошо..! — Дельта положительно кивнула, скованно продолжив. — Но что сделает дельфин, чего не сделает... кит?       Вортимара промолчала, отпуская девочку.       Осьминог бесстрастно возвращается в конец шеренги «Крикунов». К этому моменту Аморей привёл брата в порядок, а Артис кое-как отдышался с неудачной ходки и смотрел сердито в направлении обидчиков по ту сторону дворовой площадки. Лидер слабых сухо выступал из воды. Такая логика нравилась Тетре больше всего, она надеялась, чтобы до конца игры легкомыслие сохранилось в её пользу. Про «Защитников» сказать нечего. Хищная стена прочно стоит, мечтательно травя друг другу похабные анекдоты, параллельно выслушивая истории с армейского быта возлюбленного.       Дельта глазеет на «траншею». К её счастью, никого, кроме первокурсницы, и то мысленно, не волновало её ожирение, отчего насмешки по поводу лишней массы приходили сплошь во снах. Впрочем, зря. Может, подобное стало мотивацией или хотя бы тревожным звоночком в её заплывшую сальную голову. Тетра не верила, что это создание стоит более-менее уверенно на ногах исключительно за счёт её жуткой мотивации. Девочке в действительности хватило смелости взглянуть за границу «школьной отличницы»? Ответ хотят узнать в том числе и «Защитники», бросая, наконец, сплетни и «вставая в позу».       — Живые цепи, разойдитесь, не то получите по цели. — Произносит Тетра. Вновь.       — Ого-го.. От кого-ж из вас?! — Хвал бодрствует, всё интересуется.       — Я выбираю Дельту.       Она заходит на позицию: Три, два, один, «ПЛИ-И-И!».       Ляжки дельфина натираются в размеренном темпе, ежевичные туфельки потихоньку издают цокающий «фтыть-фтыть-фтыть» по песчаной арене. Они в себя не верят, но уверен крупный дельфиний мозг. Подол сарафана колыхается под скоростью поперечного ветра, заметно мешая столь тяжёлому организму, однако носитель престижной фамилии «Рюнхосия» поставила цель победить. Победить любой ценой, как это сделали её родители, свергнув предателя революции, чтобы в будущем пышный хлеб изо дня в день оказывался на их тарелке, а не врага, и его избыток становился в порядке вещей.       На полпути Дельта прибавляет скорость, заметно напрягаясь, как сутками напролёт пашущая конвейерная линия пищевой фабрики. «Защитники» упускают это из виду, не видят разницы, сфокусировавшись на защите и выгадывании траектории полёта ядра, чем обрекают себя на первую стратегическую ошибку – невнимательность. Ворота открывают «фактору неожиданности».       Происходит стадия маневрирования, следом – корректировка. Дельта решается на проведение «зигзага» – опасного хода, сбавляющего только набранный темп, но блестяще сбивающего врага с толку. Её «зигзаги» далеки от идеала и сильно косят то влево, то вправо, напоминающую слетевшую с дороги наспех забитую хлебовозку в январский гололёд. «Защитники» подают первые признаки напряжения, заметны отсутствие точных прогнозов.       Тетра знает, что самым соблазнительным местом окажется центр цепи, на что сопоставляется её любимый мужчина, не менее прекрасно это осознающий. Он – основная глыба цепи, бесспорно проигрышный вариант идти на такого, что и предъявила личным примером глупая медуза Артис. Однако до Хвала, в силу низкого интеллекта, слишком поздно дойдёт простая истина, озвучить которую Терасвуори намеренно воздержался.       Масса Дельты совершает последний рывок, впадая в крайний угол, на перемычке четвёртого и пятого парней-акул на год-два старше ученицы. Ожидаемо, сильные мужские руки способны задержать в том числе и такое тяжёлое препятствие. Схема кроется в деталях – руки. Руки – основоположник игры, на которого ставится упор при защите. Многие дети-подростки, играя, изредка замечают весомый ньюанс, а когда понимают – вот они повзрослели, и теперь если есть с кем бодаться, то отсутствие времени в купе со взрослой жизнью и расширенными увлечениями заявит о себе во все инстанции.       Дельта подскакивает. Она совершает требующий невообразимых усилий оборот на 360 градусов. Её стебель хвоста превращается из стыдливой и некрасивой скользкой обузы, прибавляемой к общему весу, в полноценный, грамотно использованный по назначению инструмент в руках профессионального пользователя. Суровый хлыст врезается со сколько-нибудь возможной силой под дых четвёртому «Защитнику», дополнительно дотягиваясь до пятого хвостовым плавником, смачно шмякая тому меж глаз. Дельта прорывается немного вперёд, а затем неудачно падает на землю как её неудачник-предшественник.       В такие моменты шелест урбанистической зелени воспринимался иначе. Поле брани, место постоянных криков и споров, ускоренно обрастает повсеместной тишиной. Эта неловкая пауза томилась достаточно долго, чтобы окружающий шум сигналов автомобилей, а также накладывающие одни на другого песенные мотивы из радио становились громче обычного. Четверо игроков из группы «Крикунов», замерев, как обездвижено прижимаются к стенке заключённые при первой милицейской стрельбе в холостую, с недоумением глазят на пятого.       Последняя поднимается и отряхивается. С ней она неторопливым шагом возвращается в стаю товарищества. Близнецы пулей окружают девушку с обоих сторон, держа за руки для подстраховки.       — Что случилось? Ты поранилась? Покажи, где? — Аморей пытает вопросами, жалко пробуя нащупать почву. Беглый визуальный осмотр показал отсутствие серьёзных повреждений на подростковом теле.       — Сарафан! — Умело подметил Морей. — Они порвали его!       — Нет... — Коротко отвечает Дельта. В профиле зародились перворождённые серьёзные морщинки. Всеми замечается зияющая дыра на сарафане в боковой области. Кто-то намеренно или по чистой случайности, в порыве противоборства, допустил роковую оплошность для наряда Дельты. — Я сама. Я... Случайно. Случайно, правда...       Тетра отчуждённо пожала плечами. «Первый корабль не сразу отчалил. Повезёт в другой жизни», — могла она резюмировать в тот момент. В голове ещё проносились некие желтушные параллели, осмысленные издевательства и, немаловажно, «Философия дельфинария», впрочем, какой-то новой палитры оно не возымело. Тем не менее, это навеяло на историю возникновения «Концепции дельфинария».       Что-то схватило руку осьминога, в этот раз резко, борзо. На ощупь, правда, очень мягкое, тёплое, живое.       — Спасибо, Тетра. — Её имя не хочет заглушаться.       — Почему? — Как ото сна бормочет моллюск.       — Потому что... У меня получилось! Получилось, Тетра-а-а! — Внезапно заорала запыхавшаяся до смерти Дельта, когда набралась смелости.       — А-А-А-АХА-ХА-А!! — Поднимался сумасшедший детский крик на весь двор. — МЫ СМОГЛИ! МЫ СПРАВИЛИСЬ! МЫ СМОГЛИ! ДЕЛЬТА МОЛОДЕЦ! ДЕЛЬТА МОЛОДЕЦ! — Кричали трое, четверо крепко сомкнулись в круг, держа друг друга за плечи, и прыгали на месте, как сытые зайцы. Пятая, Тетра, стояла как-то странно, непонятно. Это её воля. Добавить было нечего. Потому улыбки ей считалось вполне достаточно. Правда, то другая улыбка. Странная улыбка, не фальшивая... Как принято называть подобную при хорошем настроении и правильных поступках? «Искренняя» Верит ли Тетра в искренность своих мотивов? Воистину насущные вопросы она навыдумывала на пустом месте. И ведь нужно раздать ответ каждому из них.       — Достойная победа. Ты молодец. — Разом отмахнулась Тетра. — Но не искушайтесь. Впереди ещё два раунда.       «Защитники» осознали это раньше, хоть и вовсе не с первых минут. В момент блистательного удара хвостом пышного дельфина рукастая цепь между акулами сорвалась и устремилась хаотично ввысь, подобно ошпаренным кипятком щупальцам кальмара. Между ними разразилась настоящая вакханалия из ругательств с кулаками. Фебаллон Хвал в приступе унизительной ярости зарядил кулаком в глаз провинившейся акуле, ранее ставшей жертвой дельфиньего хлыста по лицу. Непростительная, с их стороны, баснословно позорная ошибка стоила им многого. Лёд, наконец-то, тронулся.       — Тетра, Тетра, Тетра! — Обнаглевшая, искренне поверившая и во всё остальное Дельта напрыгнула к ней с объятиями, но та умело увильнула. Дельфину пришлось это быстро принять, что, впрочем, не испортило ей настроения. Очи блестели от счастья, как кристаллы на солнце. — Мне нужно ещё кое-что сказать.       — Говори быстрее.       — В свободное время приходи в гости, хорошо? Запоминай: улица Жёлтого Ила, квартира 25, дом 5, код 2903. Запомнила? Запомнила! Я тебя таки-им угощу! И сделаю подарок за твою помощь! Секретный! — Девочка приблизилась к уху моллюска. Одышка до сих пор издавала неприятный потный звук, отчего становилось противно и неудобно. — У меня есть неношенная, совсем новая чёрная накидка с молнией! С капюшоном! Родственник из Арктиды купил, а она пипец крутая и из хорошего материала. Да вот только не налезает она на меня... Я растолстела за два года, видишь без моих слов. Если меня не будет дома, а ты придёшь, скажи кодовое слово — «Сырный багет», хорошо? Это наш межсемейный пароль. Всё запомнила? Здорово!       — Тебе необходимо подумать, прежде чем словами разбрасываться. Ещё и пароли раздавать неродственным личностям. — Тетра ответила ничуть не сбавив громкость с абсолютным безразличием. Моллюск снова почувствовал приятное шептание змеи, когда отошёл на небольшое расстояние от полного дельфина.       — Я тебе доверяю, Тетра! Ихи-хи-хи! — Этот безобидный смешок пырнул змее в хвост, а затем усиленно в туловище. — Давай победим этих дураков! Кия-туда-сюда! Вшыщ-щ! — Покалеченная змея покинула шею. Вне сомнений её возвращение гарантировано, лишь стоило залечить быстропроходящие царапины. Эта змея непобедима, бороться с ней невозможно. Поначалу она представляется соблазнительно миловидным домашним питомцем, крохотным и беззащитным. Стоит ей прикормиться, отлежаться в тёплых условиях на батарее, и уже вовсе не заметишь, как это чудовище при всё том же размере вцепилось в шею и пытается тебя убить.       Игра приближается к финалу. Скоро объявится победитель.       — Внимание. — Готической девушкой раздаётся приказ. — Ротация.       «Ротацией» называлась обязательная перестройка обоих команд после третьего раунда вне зависимости от обстоятельств по истечению «десятиминутки». Это служило возможностью заменить строй свежими участниками, если таковые имелись, или сменить положение нынешних. Для ослабленных, но не сломленных «Крикунов» ротация становилась жуткой необходимостью. В моменте, когда стороны познают слабые и сильные качества членов группы и не упускают из вида свои недостатки. В случае, если «Крикунам» хватит сил удержаться в предстоящей защите, им даться специальное право применить одну из двух тактик – «Застой» или «Рывок». Первая означает запрос на повторное проведение защиты, вторая – открытие и запуск дополнительной «траншеи» для атаки (игроки, ставшие результатом сломленной цепи в третьем раунде, к рывку не допускаются).       Крикуны смыкаются в круг бледнолицего лидера. Сейчас, когда игра намеревается перейти в состояние миттельшпиля, Тетра опускает на чашу равноплечных весов каждого присутствующего на арене. План, растущий в благоприятной среде, созрел и готов к исполнению.       — Я по центру. — Отважно заявляет она. — Вокруг меня Аморей и Морей. Правый край – Дельта, левый – Артис.       — У меня вопрос! — Вежливо встревает дельфин шепчущим голоском. В её интонации горит решительность предков. — Но разве ты и мальчики не окажетесь под ударом?       — Ты права. Так и будет. — Осьминог заглядывает на братьев. Они волнительно напряглись. — Поскольку ход Пирса им больше не доступен, шанс прорыва уменьшается с гарантированного до вероятного. Хвал принизил соратника на фоне твоей победы, отсюда следует вывод, что эта акула «встала в позу».       — Уверена? Хочешь сказать, тот парень серьёзно поругался с ним? — К разговору присоединяется Аморей. — Ах, ну ещё бы! Его удерживает от дезертирства только угроза больших тумаков!       — Так и есть, хорошая проницательность. — Сарказм осьминога грамотно упаковался под комплимент.       — Исходя из этого, остаётся другая акула, косатка, и-и... — Дельта щелкнула пальцами. — И сам Хвал! Точно! Зная его характер, он после такого наверняка выдвинет свою кандидатуру и получит единогласие, ихи-хи-хи! И всё же... Как мы спасём близнецов от него?       Этим Тетра погрязла в болоте. Обезопасить таких хрупких созданий не мог в том числе и крупный склад ума моллюска. Но тишину раздумий прерывает Артис. Жестами медуза потребовала на себя немного внимания, в особенности лидерского, выставив перед ними протянутую руку со смотрящей вверх внутренней стороной ладони. Спиралевидные зрачки с уверенностью покосились на женскую ладонь Тетры. Она стыдливо стояла в позе мыслителя, думая, как неудобно и, скорее всего, было обидно Терасвуори, когда она упрекала за его медлительность в ответах на её вопросы, дополнительно ужаснувшись, задумавшись о масштабах подобных случаев.       — Что он делает? — Поинтересовался Морей.       — Помолчи! — Резко осадила Дельта, замечая приятную улыбку осьминога на его лице. — Позволь им разобраться!       Вортимара оказалась приятно удивлена дельфиньему поступку. Зная, что она держит её интеллектуальный поток под бережным надзором, чтобы осознать конкретное донесение Артиса, думалось охотнее. Это стрекающее гламурное создание тоже было с характером, и когда возникала редчайшая возможность проявить характер, его ловили на злонамеренной недосказанности. Впрочем, осьминог воспринял манипуляции за обольщение его интеллектуального центра, когда продолжил гадать. Время поджимало.       — ТОЧНО! — Пушечным выстрелом вышло из Тетры. Пронзительный вопль раздался из маленького организма и вышел далеко за пределы кружка. Пирта вздрогнул, подумав, что она закатила истерику, попутно всё разнося. И неспроста. Он увидел её прикованный на к нему взгляд, будто этот эгоист забыл прислать моллюску поздравительную открытку на пятнадцатый день Месяца Кристальной Луны. Отчасти так и вышло. Тетру осенил фрагмент его небрежного хватания деликатной девичьей руки, как когтистые «черпалы» вонзились в плоть, когда вытаскивали из забитого поезда в метро. Стоит признать – Пирс вышел героем невидимого фронта, став катализатором этой ситуации.       Девушка продолжила, схватив со всей мочи протянутое запястье медузы:       — В самом конце, когда вы почувствуете, как туша нападающего вот-вот соприкоснётся с вами или вашими руками, возьмитесь за запястья, как мы сейчас.       — Разве так можно? — Удивилась Дельта.       — Официально – конечно же нет. Мх-хми. — Хитрые, полные наглости улыбки повисли на профилях Тетры и Артиса. Их глаза налились корыстными мотивами. — Формально – нам никто не запрещал, ведь так? Цепь считается разомкнутой при воздействии противника на ваши тела и выходом участника цепи из игры. Главное правило – держаться за руки при столкновении, а как – дело следующих игроков. От нас же требуется сосредоточения и во что бы то ни стало не допустить разъединения, даже если кому-нибудь из вас будет очень больно. Кричите, ругайтесь, стоните, но не отпускайте.       — Потрясающе-е-е! — Раздались овационные хлопки в ладоши и смешки Дельты. — Близнецы окажутся нашими заложниками, хи-хи-хи!       — Не только они. — Лицо осьминога хищно приблизилось к «Крикунам», искривившись невнятной гримасой. — Когда Фебаллон начнёт прорыв, правый и левый угол начнёт «задержание». Мы станем падающим домино!       Вот он, час истины – всё или ничего. Применение безрассудного приёма в «Живой цепи», доступного команде «Крикунов» перед третьим раундом, подразумевает совместное падение на землю, не смыкая ручную цепь – с лихвой оправдывает статус ставки на ноль. Похожий приём задействуют «Защитники» называя того «пленением» посредством смыкания ручной цепи во время атаки врага. Непосильная сложность обуславливается боязнью падения на спину и получением тяжёлых травм асфальтом как итог. Целостность, в большинстве своём, в приоритете, нежели гематомы. Все это понимали.       Дельта, заикаясь, нарушила мрак лидера.       — Раз ставки велики... — Пухлые ладони молитвенно скрестились в один кулак. — Давайте тогда придумаем командный жест! Например, пусть каждый из нас протянет одну руку вбок и возьмётся свободной за своё запястье. Протянутой рукой мы будем держать запястье друг друга, чтобы каждый участник оказывался связанным нашей хваткой. Взаимное удержание создаст прочную замкнутую структуру, символизирующую нашу силу и прочность! А затем кто-нибудь из вас сочинит боевой клич, во имя которого мы в конце дружно поднимем кулаки!       — Прям «Стелла Унита». — Заметила девушка. Тетра много знала из рассказов родителей о атрибутике революционно-авангардистских движений разных направленностей и мест их обитания. Гонимые отовсюду, большинство обосновалось в Содружестве как интербригады в составе регулярной армии с единой целью – возвращение домой под знамёнами их идеологии. Так вышло, что самая крупная бригада, провозгласившая это название, сформировалась из бегущих с Радичинеры демонов. — Мне нравится.       — Тогда так и будет! — Радостно воскликнула девочка-отличница. — А клич... м-м-м...       — Да, «Всё для победы», я вижу тебя насквозь. — Проронила Тетра на сей раз с мягкой, беспечной физиономией.       «Десятиминутка» по истечению выстраивает команды по плану ротации. «Крикуны», придерживаясь обговорённой стратегии, стоят соответственно и ждут того же от «Защитников». Их расположение суммарно казалось неизменным и всё таким же прочным. Важно виднелось то, что Хвал и Терасвуори стоят в тех же промежутках, что и близнецы. Бренность с трудом прослеживалась хотя бы в одном мускуле их лиц. Природная сила млекопитающих отрезвляет, ставит в необъяснимое напряжение в условиях полной уверенности. Нарвалу не о чем беспокоиться, он дредноут, использованный однажды и отправленный на верфь, а Хвал – прибывшее пополнение, опасное, жуткое. Под определённым углом в нём чётко обрисовывалась арестантская лагерная прошивка. Догадки о бандитской сущности зверя острой бритвой укладывались в голове, будто с минуты на минуту его безобидный лепет обнажится под китовым всепоглощающим воем.       Несколькими стандартными игровыми процедурами спустя Хвал предсказуемо назначает себя на роль снаряда. Его волосы резвятся на ветру, когда «траншея» принимает его ноги. Тетра не могла и отдалённо предугадать ближайшие ходы млекопитающего, чем глубже закопалась на почве незнания о терпеливом Терасвуори Пирте. Этот мужчина сиял морозным солнцем с вершины гор в сравнении с бесстыдством охламонской рожи. Один из «Защитников» кастует лидеру что-то на ухо, отчего тот сиюминутно встаёт в стартовую позицию и приказывает дать старт.       Пуля покидает дуло, стоило надавить спусковой крючок. Глубок пыли взвинчивает в полуторный рост и парит на месте некоторое время. Фебаллон летит скоростью профессионального сплинтера, развивая за короткий промежуток без малого от 30 до 35 километров в час. Это кажется безумием на фоне отсутствия долгой подготовки, неподходящей одежды и выкуренной доброй половины здоровья, однако ему удаётся. Менее чем за три секунды он пересёк середину пятидесятиметрового расстояния, фактически нарекая ему будущую славу в бегунах. Стремительность разворачиваемых событий молитвенно взывает «Крикунам» проявить неистовую математическую расчётливость.       Внутренний гений Тетры меркнет в сравнении со своевременно, в точности до миллисекунды, как сработанные предохранители на разделочном столе, решёнными уравнениями Дельты. Всесильный вычислительный мозговой суперкомпьютер подолгу прятался в несовершенном теле, прежде чем выпрыгнуть в неизвестность, как однажды прыгали насильственно запущенные дельфины в кольца, обведённые полыхающими языками пламени палитры аквамарина.       Нечленораздельные гортанные вопли Дельты исходят из неё раньше, чем мозг способен обработать полученную информацию и скомандовать крикнуть из разряда «Пора-а-а!», «Взяли-и-и!» или «Вперёд!». И «Крикунское» отделение единым духом отзывается на звук. «Всё или ничего!» – наверняка сказали они, будь у них хоть капельная доля возможности её произнести. «Живая цепь» расформировывается лишь затем, чтобы явить врагу мощь, накопленную кровью и потом – образованный цепной бон сплетённых рук, грузно держащих мертвецкой хваткой запястья друг друга.       Команда успевает реформирование. Несущийся не осознал происходящего в порыве слепой скоростной ярости.       Столкновение. Озлобленное соперничество, раскаляющее вены бурлящей кровью, мыслительных пауз больше не стерпело. Тёмная мгла проносится перед глазами, расплываясь в остатках разума.       Тетра падает. Она догадалась, что сейчас падает. По крайней мере, организм обманывает себя. Наивно измалёвывает падение неспешное, подобно разлетающимся в странствующее путешествие спорам. Но ведь они когда-то осядут и будут одиноки, как и Тетра. Чем её ценность превышает дрейфующую ламинарию? Ничем. Водоросль запросто срезать, как и оказалось расплюнуть, шибануть с ног моллюска. Блондин оказался хитёр, пойдя напрямую против лидера, откинув немощных. В моменте он расслабил тело и решился на самоубийственную, иначе сказать нельзя, авантюру – повторить футбольный скользящий подкат, разом сбивая с ног нескольких участников, представив их удобными мячами для пинков.       Осьминог лежит на земле. Белый шум заглушил временной промежуток между падением и лицезрением далёкой поверхности Синего Моря. Тетра редко смотрит наверх. Она никогда не покидала его пределы, в отличие от возлюбленного. Он отмахивается короткими фразами, говоря, какая суша шаблонная нудятина, насколько она меркнет в сравнении с морскими глубинами и сокровищами, которые есть у Тетры. Но Тетра ненавидит сокровища. Она ненавидит морскую бренность. Она мечтает взмыть через невидимый барьер, препятствующий её мечте, как это рутинно делают дельфины, прыгая из воды наружу, ощущая другой воздух, другое настроение, другой пейзаж. Безвластие тянет её на дно, где ей самое место, где она сейчас лежит.       — Тетра, Тетра! — Кто-то её зовёт. Может, это ставшая смелой сопливая Дельта? Может, это кто-то из ненадёжных креветочных близнецов? Или же болеющая мутизмом медуза Артис нашла способ поговорить; вдруг это окажется первое имя, которое он ненароком произнёс, и наглая Тетра отобрала эту честь у его матери или отца? А вдруг это потешается синеглазый Фебаллон, ведь есть потрясный повод?       «Как вы могли допустить, чтобы она ударилась головой?» — Кажется, по надменному акценту ситуацию прояснил Терасвуори.       «Так значит, я упала и ударилась головой? Интересно, а сильно ли? А вдруг я упала и умерла, а это мои пролетающие перед смертью воспоминания? А если предположить, что я навсегда останусь прикована ко дну и инвалидная жизнь в отместку заставит меня всегда смотреть наружу. Ненавижу думать, если честно. Всегда ненавидела. Думать — это труд и боль. Я познала себя через труд и боль, но это, кажется, больше не работает. Маленькая Тетра была лучше, чем взрослая Тетра. У взрослой Тетры много проблем и обязанностей». — Пределам её рассуждений нет конца.       — Тетра, посмотри на меня. Ты видишь меня, слышишь? — Спрашивает нарвал. Его руки – мягчайшие шёлковые подушки. Они виделись ей агрессивными, однако события опять вскружили ей голову.       — Спасибо, что встретил... — Однажды сказав, она повторяет вновь. — Я успела столько всего повидать. Интересно, а снаружи Рифа такая же красивая? — С её глаз опускаются дождливые летние слезинки.       — А ты не устала? — Он подхватывает мотив вместе с её мягким, лёгким телом. Взгляд его, как положено любящему мужчине, излучает заботу и беспокойство. Его немного на нервной почве покачивает, однако он готов поклясться, что будет стоять и оберегать Вортимару до тех пор, пока память о ней живёт в сердце и голове.       — Только если чу-чуть...       Вдалеке от «Живой цепи» козырные валет и дама бьют два простых туза. Двадцатилетняя кубомедуза побеждает птицу-фрегата в «Дурака», выравнивая счёт. Отсутствие профессионального карточного стола заменил нагретый до обжига автомобильный бампер, как, впрочем, и стулья.       — Вот же ж м-му-т–! — Бешеный «Конь» вовремя сбавил обороты. Проигрывать всегда грустно, а заканчивать ничьей им до спазма в желудке ненавиделось.       — Да в смысле му-у-утырь? — «Малый» корчит недопонимание. — Я не молчал, а всю игру тебя подба-а-адривал!       — Херь говоришь, заткни пасть! — Многотонный кулак врезается рядом с медузой. К сожалению для него ровный капот покрылся вмятиной.       — Победила дружба-а-а? Разве нет? — Парнишка устало зевнул, заглянул на детскую площадку и обратно повернулся к напарнику. — О-о-о, вот они и закончили!       — Ого, уже? А какой счёт? — Спецназовец напрягся, вспоминая, что ставил на них деньги, а затем картёжные игры возымели больший соблазн, нежели лицезреть детские дворовые дурости без кинематографичного завершения баталии.       — Без понятия-я-я~ Я думал, ты следил. — Облизнулась голубеньким языком медуза и принялась складывать карты в колоду. — Во-о-о всяком случае, как все-е-егда учила меня мама: совет да любо-о-овь и пусть всегда будет дружба-а-а!       — Она не могла тебя этому научить, она ведь не замужем. Да и друзей настоящих, такое ощущение, будто бы тоже нет.       — Маме мужья не нужны, чтобы быть желанной всеми-и-и~       Минул обед. Поодаль поднятая белая звезда по имени Солнце с гаком охватила синеморские воды. Полыхали и её ослепительно жгучие лучи. Ещё немного, и раскатистый асфальт станет поджаривать ступни деловой обуви. Взращенная поблизости ламинарная аллея пересекалась резкими прибрежными запахами с коралловыми полипами из парка. Улицы заметно поредели перед угрозой бьющей рекорды десятичной давности июльского пекла, сохранив неутихающий транспортный поток со взрослым контингентом рабочих. Словом, будь природа в такие дни менее сурова, при условии, конечно, поубавившегося нектона, цена дня выросла в сто сорок пять раз.       Жаровая эскалация не обошла стороной друзей-игроманов. Большинство, испугавшись дальнейшего развития событий в реанимационные последствия, разбрелись по домам. Они, наверное, никогда не задумаются о праведности совершённого ими поступка, совестливо прокручивая итоги прекращения и без того затухающую после игр дружбу.       Тёплые песчинки налипли, ласкали красивое платье Тетры, когда Терасвуори поднял шаткое тело на руки, поближе к своей груди. Нервы этого мужчины ковались по отдельности, справляя ему уверенную походку, что не помешало пассии проглядеть на нарвальских глазах чувство встревоженности. Тогда её бесчувственные белесые волосы при малейшем касании щёк ощутили едва уловимую вибрацию тремора головы. Удар вышел отягощающим.       Пирта держался бульварной тропы, где обонянием моллюск распознавал ламинарно-коралловое дуновение. Безгрешная шестиугольная брусчатка напомнила собой уродски отчерченную на отвали «траншею». Измеряя приход осознания и явление причины болезненного эпизода, Вортимара насчитала около получаса с весомой погрешностью в десятки минут.       Исходя из этого к ней пришло жуткое наитие, воздержаться озвучить которое она не рискнула:       — Я была овощем больше часа, Пирс! Я не поняла, что произошло?! Почему ты опять не поставил меня в известность!       — Ты ударилась башкой, Тетра! Сильно ударилась... Сейчас мы идём тебя спасать! — Рядом плелась Дельта, скоростно отвечая.       — Ого. — Озадачено проворковала Вортимара. Исходящий изо рта пыл грубо закупорился надкусанной нижней губой. Желание завестись в наглую суку срывается по вине изрядно успевшей поучаствовать где попало толстухи-отличницы. — Вы проиграли?       — Вообще-то мы выиграли! — Счастливо донесла Рюнхосия. — Ну как выиграли... Ничья! Хвал про-иг-рал! Благодаря тому, что мы крепко держались за руки и разом упали на землю! Жаль, что ты не видела его истерику, он выбрал тебя целью! Словами не опишешь китовое негодование...       — Естественно моя тактика стратегически точна.       Привычная надменная ложь сочилась с её губ. Однако частица гордости за дельфина предательски проблёскивала приподнятой скульной мышцей. «Так, значит, чугун упал не с высоты и не на суку-Тетру? Чернь минула достойную фамилию!» — размышляла Тетра.       На языке вязко тянулась недосказанность. Вортимара выдвинула гипотезу о симптомах повреждения головы, но сразу от неё отказалась, понимая, что это чувство распространяется равномерно телу. Это несравнимое чувство Тетра позже опишет как инстинктивное переживание, когда морское животное ощущает надвигающиеся угрозы. И нет, в этот раз летнее пекло соучастником не стало.       — Липучка, выглядишь очень плохо. Тебе становится хуже? — Терасвуори остановился, взглянув в усталые глазницы моллюска.       — Я? Да, возможно, я ушиблась, но это не равносильно тому, что я при смерти! — Дала громкий голос Тетра.       Внутри неё штормило. Она чётко, словно на рентгеновском снимке, видела его беспокойство. Оно... противоречиво. Да, очень диаметрально противоположное, как мнение о художественных картинах авангардистов в Государственной Атриумской Галерее. Тетра с трудом давала себе отчёт, не понимая элементарные вещи. У неё развились необъяснимые, хаотичные опасения, чему исподтишка способствовал белый шум в голове.       — Может, ты хочешь, чтобы я тебя пустил на землю?       — Н-ни в коем случае! Не было такой команды! И вообще, куда мы идём? Куда вы прётесь, а?! — Вортимара истерила. Каждый крик подобен объятиям кустарника роз.       — До ближайшего медпункта, куда ещё.       — Нет! Я чувствую себя нормально! У меня ни одной царапинки!       Тетра возмущалась ещё долго, пока окончательно не выдохлась. Её говорливый рот утих, набирался сил, вынужденно возвращая кучную компанию в безмолвие. К этому моменту они прошли несколько улиц, заходя за переулок. Немногим дальше покажется просторная площадь, откуда на ладони вдалеке выглянет местная поликлиника. Обрамляющая площадь архитектура разнилась эпохами. Немногие дожившие здания классицизма констатировали с набирающим тенденцию стеклянным конструктивизмом. Искривлённые чернильные фонарные столбы устало ожидали включения, а прожекторы – наступления праздничного мероприятия. Раскиданные по разным углам сюрреалистичные цветасто-жемчужные стеллы не выше 5-10 метров, уподобившись искривлённым линиям кубизма, воссоздавали картину обоснования далёкой, высокоразвитой футуристичной цивилизации. Палитра стилей гипнотически прививала иллюзию безмятежности, прибавляя уверенности Тетре опустить ноги на взбороздившую каменную плитку.       Всюду, куда не проложили каменные дорожки и поднимающиеся на небольшую холмистую высоту, рос постриженный газон. Под воздействием синевы травинки приобрели ярко-бирюзовый цвет, как и многая другая привезённая растительность за пределами подводных акваторий, не пристрастивших к морскому ареалу. Эти магические свойства, какими завораживающими дух не представлялись, каждый раз с грустью напоминали, что подлинную красоту надводной флоры возможно передать только воочию.       Но то, чего у Синего Моря не отнять – безграничная склонность к постижению искусства. Нога Тетры ещё не вступала сюда, и это до глубины души напугало её, пошатнуло прежнее восприятие дна и вершин. Это то, чего хотел Терасвуори Пирта? Об этом его уста глаголили все полтора года их любовных отношений? «Тетра, ты не понимаешь понятие наружного мира. Живя здесь, в сердце морской страны, под правлением лучшей из когда-либо существующей здесь власти, тобой выпал шанс на почти безграничное совершенство. Время гидробионтов перегнало земноводных и вскоре перегонит сухопутных. Это пугает последних. Их страх мы ощутим в недалёком будущем», — говорил он. Вортимара перекрикивала его слова, дралась, кусалась, пускала когти, размахивалась волосами – вся слепая сила направилась против здоровых доводов – желания были сильней.       Приняв глубину его слов, Тетра притягательно посмотрела в сердце площади.       Циклопический монумент устремился ввысь на 30 метров, в длину – 15, учитывая основную форму башни-стелы. Он предстал главенствующей колоннадой из равномерно расставленных пяти колонн и одной по центру, стоящих на ровной поверхности обширного среза пепельной скалы; камень тщательно облицованный в некоторых местах в целях аутентичности. Вся конструкция расположилась на параллелепипедном, в целом невысокого, в пределах 50 сантиметров в длину, но достаточно широком блоке, представляющий собой бело-мраморный массивный пьедестал. Выполненные углубления прямоугольной рустовкой заполнялись ассиметричными кудрями-волнами.       Весь спектр архитектурного замысла вобрала в себя «башня-стела». Внутренняя колонна почти незаметна, её окружают слабо изогнутые фигуры двухметровых медуз из чистого мрамора, в них выбиты старые костюмы ушедших эпох. Скульпторами учитывалась каждая деталь при воссоздании аристократического антуража кристально-чистых существ, населяющих страну более двухсот лет назад. Однако их вид отображён побитым, небрежно покоцанным и лишённым целых осколков – проектировщик учёл это, намеренно допустил детали, изображая забытый светлый ум первых медуз-философов и видных научных деятелей. Они задумчиво тянут руки к вершине башни, где с каждым уровнем по несколько фигур медуз. Массовость величественных существ держится друг за друга, старается добраться до вершины, помогая в этом всё новым и новым поколениям. Их длинные выпрямленные волосы становятся всё короче по достижению вершины, уступая тонким волнообразным прядям, как щупальца природных сородичей.       Демонстрация пиковой медузы диссонирует перед общей картиной стремления на импровизированную гору. Её голова преклонена к остальным, более пятнадцати индивидуально расчерченных инструментов существ с изысканностью к мелочам. Чем выше её размер, тем целее и завораживающей она показывалась, вплоть до последней, абсолютно богоподобной полутораметровой девы в бедных, но целых монашеских одеяниях, решившей не бросать взгляд к их общей цели. Одной рукой она держит нижнего, а другой указывает наверх. Но наверху... Больше ничего нет. Там парит на металлических каркасах растерзанная трещинами жемчужина, будто готовая сиюминутно разломаться вдребезги.       Пирта, видя, как девушки разглядывают монумент, решается заговорить первым:       — Что вы здесь видите? Должен отметить, что единого мнения по поводу замысла архитектурных художников нет. Многие, рассмотрев, думают о своём.       — Многих тревожит расколотая жемчужина, ведь так? — Заинтересовалась Рюнхосия Дельта.       — В том числе. — Коротко ответил он, затем продолжая вслед за паузой. — Немало народу испытывает разные эмоции по этому поводу. Расколотая жемчужина отсылает к монархическим временам, когда расколоть шарик над дворцом виделось победой над ним. Этим и не раз помышляли наши заклятые враги.       — Я думаю, это не так. — Тоскливо ответила Тетра. — Что появляется раньше: корабль или название для него? По старым легендам тот корабль, что получит имя до создания, потерпит крушение.       — Хороший вопрос. Наделяя именем того, чего ещё не вышло на свет, мы нарушаем некоторые устоит. И, кажется,я уловил твою мысль.       — Но не я.. Объясните, пожалуйста!       В этот раз обделили ответом уже двое. Любящая пара выбрала приятное лавочное место с теньком, а дельфин с подачки вежливого мужчины поскакала покупать себе мороженое и прочие, на что денег хватит, сладости. Они не намеревались здесь оставаться, более того, их появление на мемориале – продукт случайности и ошибок. Но теперь они здесь, кажется, совсем иные.       — Когда ты уезжаешь? — Заранее зная итог спрашивает мужчина.       — Поезд через два дня. В Фонкреции тоска круглый год, а Циклоне совсем жуть. Честно говоря, я впервые захотела забрать тебя с собой ни смотря ни на что. И.. Может даже..       — Говори.       — Я не могу! — Блеснула голубым румянцем Тетра, опуская взгляд. — И не знаю... Много чего не знаю. Это последний день, когда мы играли. Трудно сказать, стала ли я катализатором случившегося. Наверное, нас бы победили в следующем раунде, а может я смогла запустить в атаку близнецов и завоевать победу. Много чего хочу сказать.       — Именно, скажи. — Его глаза сверлили её лоб. Возможно, времени не так много, как она озвучила. — Ты всегда будешь для меня многословной липучкой. «И при этом я никогда не могу перестать тебя слушать, когда ты грустишь», — произнесли они вместе, зная друг друга.       — Только после тебя! Договорились?! — Строго посмотрела на того Тетра.       — Да, а ты уверена? — Терасвуори выждал одобрительного молчания моллюска, даже не представляющего, какую роковую ошибку совершил. — В условиях моих... наших. Наших растущих потребностей я хочу обеспечить нам безбедную жизнь, чтобы венчание произошло не в заросший монастырь. Поэтому, как только ты уедешь, я запишусь в пионеры. В этом я вижу перспективный заработок за короткие сроки, который позволит осуществить моё здоровье, возраст и физические характеристики. Наша семья будет жить и процветать, как мы оба желали.       Произошло много в тот день. Неправомерно много. Возможно, сигналы подавала Наги, его любимая косатка-певица, когда воспела его обожаемую песню «Я не твоя собственность», или когда по дороге домой у него спустилось колесо, может, даже когда в «Живых цепях» Пирс намеренно поддавался несчастным Крикунам, зная, что они больше никогда не соберутся? А вдруг ещё в начале метро её удерживали от нарвала, чтобы не причинить ему наихудшее из зол? А что, если всё было предначертано изначально. И зло, которое его ждало, вовсе не исходило от них. Видел ли он это злом? Пирта бы сказал на это: «О чём ты говоришь? Худшее из зол – это потерять тебя. Знаешь, как трудно жить с мыслью, что тебя нет рядом?»       Вот подходит Дельта. Дельфин Рюнхосия Дельта, чистая, невинная. Слово за слово, и они заговаривают о Пионерии, быстро находят общий язык про неё. Затем Пирта берёт её за руку, будто это его родной ребёнок, и они вместе идут в скромное отделение Министерства Пионерии неподалёку, грубо говоря, в трёх шагах. Им весело. Синекольчатый моллюск Вортимара Тетра захлёбывается в слезах, закрывает глаза руками. Терзающий душу рёв пронизывает сердце гарпуном. Как он мог? Сколько наглости ему потребовалось, что пойти на это?       Концу всему послужила следующая встреча.       — Знаете, Вортимара Тетра, мне очень импонирует, как вы справляете ноты на музыкальных инструментах. Виолончель, скрипка... Красивые инструменты ничто в руках простофили. — Миниатюрная медуза в чёрно-синем платье садится рядом с собеседницей, уставившись на неё с безэмоциональным лицом. Градиентно её крупные глаза переливались сверху вниз из кислотных оттенков синего в аквамариновый. Короткие волосы до плеч с длинными, но тонкими медузьими локонами волос по две штуки на каждую сторону создавали впечатление, что эта ни то девочка, ни то девушка, сбежавшая из верхушки монумента.       — Что? Прошу меня извинить, но я вас не помню. Откуда вы знаете про меня?       — Виновата. Моя растерянность упустила из виду эту часть. — Медуза покорно сложила руки на бёдра, облачённые в серовато-синие лёгкие колготки. Коротко поцокивая туфелькой три раза, она упрекнула шёпотом свою невежливость. — Позвольте начать с начала. Я Файнадель Александрия, для доступного общения достаточно «Алексия», мне 51 год, но для медузы это молодой, совсем юношеский показатель. Я увлекаюсь пением и для этой цели прошла специалитет в Циклонской Государственной Консерватории имени Мормоны и впоследствии преподавала до первых чисел лета этого года. На данный момент состою в дуэте с напарницей, представляя музыкальную труппу «Пульсары». В свободное время предпочитаю или тренироваться в пении, или заниматься благотворительностью.       — Ваш талант не знает границ... — Послужной список впечатлил Вортимару, позволив ей кое-что вспомнить. Рядом с ней она ощутилась грязевым пятнышком. — Кажется... Да, точно. Я застала вас при поступлении туда. Вокальный факультет, да? Я оркестровый! — Тетра засияла, позабыв обо всём прочем. — Стойте-стойте. Получается, на той стене была фотография не примерных учеников... Там были вы как преподаватель!       — Браво, фрейлейн! — Файнадель нежно похлопала в ладошки, звук сопряжения рук и её голоска звучал тихой колыбельной. — И вы не представляете, насколько мне благоволила воля случайных обстоятельств для нашей встречи. — На вид девочка, но разговаривающая как взрослая женщина со складным умом, резво поднялась и предстала перед Вортимарой. Рост обоих не превышал 155, но молочная короткая стрижка и тоненькое тельце заметно преуменьшали фигуру. — Вас позиционируют как образцового студента, познания которого велики. Я желаю, чтобы этот редкий талант следом ушёл в правильное русло.       Медуза протягивает правую ладонь. Кристально белая кожа сияет под лучами солнца, но холодные оттенки неизменно обрамляют каждую частичку плоти. Она стоит напротив величественной статуи, молчит, не моргает и даже не дышит. Ветерок не колышет её волосы, не задувает платье. Александрия застывает, как предки на мемориале. Тетра без раздумий соглашается, соединяясь в крепком рукопожатии.       — Живые цепи, разойдитесь, не то получите по цели. — Произносит Файнадель. Новая цепь, новая жизнь, новая игра.       — От кого из вас? — Продолжает Тетра. Она чувствует, как маленькая ладонь медузы чрезмерно сжимает её ладонь.       — Я выбираю Тетру.       Гранд-финал.       Меркал вечерок. Жара упивалась, позыв о гостеприимстве. С первых мгновений она выжимала остаток кровянистых капель высушенных напрочь и не спавших мозгов. Ходящий туда-сюда гражданский транспорт и занятый народец сгущали атмосферу центра неугомонной, по-своему кипящей Старой Рифы. Отовсюду не унимались говорящие головы, исподтишка стояли за два с половиной метра. Затылок тягомотно просверливали острющие, вкушающие любопытство, широко раскрытые глазища. Будущий где-то на окраинах акватории водоворот доносил блаженные потоки ветра до горящих, промокших потом затылков. Целостную картину это не меняло, скорее отягощало – стоял дичайший смрад. Злобное пекло, вопреки всем прочим естественным морям, назидало с такой силой, что в среде особо дотошных представителей поглазеть пятерых увезли с солнечным ударом, троих – шоком, шестерых пришлось утаскивать силой. Поди, задело их не меньше пострадавших.       Не поспоришь. Посмотреть действительно было на что. Ещё с обеда в пучине города не задалось спокойной жизни. Каждый раз, как в первый, народные массы оцепили место взрыва. Их удержанием занялась милиция: выставила караульный патруль, оцепив немалый кусок района, предварительно эвакуировав; забаррикадировались металлическими баррикадами с высеченной трафаретной надписью «Осторожно, взрывоопасно!», «Угроза обрушения!», «Вход посторонним воспрещён!». Оснований в избытке, да и больно опасно подпускать их к спецназу – последние, подобно рыбам-фугу, реагируют на малейшее незнакомое касание. Наподобие рефлекса.       В центре стояли два офицера. Подпирающий переулочную стену офицер с мохнатой перевязанной гривой на затылке дальше остальных расположился на месте вопиющего преступления.       — Я хер знает, откуда начинать. — Честно признался он, выжигая третью сигарету подряд. — Мы с сестрой в детстве обожали рубиться в пазлы. Так вот батя по молодости спецом привозил нам самые мелкие и сложные наборы, чтобы мы месяц ломали бошки. То, что я сейчас вижу, можно подавать на новый набор.       — Ма-ама называла подобное «искать иго-олку в стоге сена». — Проронил второй офицер. Облачённый в защитный комбинезон с респираторной маской, тот второй час копался в разорванных в клочья остатках того, что когда-то населяло это море.       — Малый, а те вообще кайф что-ли искать «иголку» в этом «стоге сена»? Ты мне доказывал, что вы создания нежные и чистоплотные. А щас шукаешь чей-то черепок, иль косточку поди какую-нить на крайняк. — Усмехнулся черногривый, придавив брошенный сигаретный окурок об асфальт.       В ответ ничего не прилетело. Комбинезончик секунды двадцать простоял как вкопанный. На акт наступившей чрезмерно грубой тишины поднял голову третий офицер. Он топил чернила на шаблонном многолистовом рапорте-деле о происходящем прям под его ногами. Когда нахмуренная косаточная морда отягощённо зациклилась на черногривом. Последний заглотнул язык поглубже в зубы и чёрство отвернулся, топча асфальт кровавыми берцами.       — Опа! Попался! — Внезапно заголосил низкорослый. Спиралевидные голубые глаза парня среагировали, словно хищник на добычу. Его ноги неуклюже, по-пингвиньи зашевелились и погнали в более мерзкую гущу. — А я говорил, найду-у!       — Ты куда попёрся? — Слегка напрягся третий. От резкости тот едва не сдёрнул повязку со второй глазницы и уже норовился вскочить за ним. — Отставить самовольство. Повторяю.       — Смотри, какая вещица-а! — Постучал парень-офицер. — Твёрденько! — Затем быстро снял с головы по отдельности маску и комбинезон, разворошив длиннющие медузьи шевелюры. — У меня что? У меня кусочек че-ре-пиццы!       Этого энтузиаста зовут Кирие. Позывной «Кили-Кили», «Простокилл», «Следопыт», «Гномище» (иногда «Гомнище»), «Малый». На деле имён у него немало, заметно больше, чем «автономных кубомедузьих передовых волосяных покровов», чтобы это ни значило на их национально-видовом словаре. В спецназе этот индивидуум самый молодой, моложе там только девушки-практикантки из «Лечгородка» в казарменном госпитале. В свои двадцать два года натянул офицерские погоны всего за один армейский призыв – 3 года. Абсолютный рекорд. Многие сходятся во мнении, что, к счастью, не буквально, «сыночку-корзиночку» пристроил сам Министр Обороны, Маршал Народной Армии, ну или, если совсем проще, – в меру умиротворённая, сияющая женщина как по красоте, так и доброте душевной, Ризостома Пульмо.       Сторона защиты чести офицерского мундира грамотно отмалчивается, отсиживаясь на чудом уцелевшем, слегка обугленном стуле, отчего потряхивает ножкой на подпирающей деревяшке. Разборки и ребячество в таких игрищах косатку не интересуют. Знаний о нём самом не больше, чем слов, извергаемых им не по уставу. Грубо говоря, на милостыню наберётся. Мужчина годится им в отцы, ибо неотмеченный тридцатник помнит вся рота, но сохранился на ура, хоть и одноглазый. Служащие, из тех, кто самый смелый, сочинили погоняло «Пират» (впрочем, кишка сворачивается сие слово употреблять в его присутствии), остальные обращаются к офицеру по уставу, выводя распространённую фамилию.       — То-оварищ О-орсинов, — Кокетливо завелась медуза — Как в итоге будем оформля-ять? Тут на лицо буча сдетонировала, вторая за меся-яц.. Опя-ять пионерия. — Приблизился к одноглазому. — Черкни, мо-ол.. М-м.. Подпольная контрреволюционная деятельность, акт террора против пре-едставителей Министерства Пи-ионерии..       — Фигня это. — Парировал Крас — Это так, мелкое вербовочное отделение! Такие сейчас на каждом углу. Твари-ж наведут шухера в будущем! Вот там реально мощно. И вожатых, и председателей.. Всё в мясо.       — А что теперь, двери им открывать? — Удивился парень. — Пусть лучше банки грабят, там нас не жалуют, фу-ва-ву.. — Он вульгарно хохотнул, инстинктивно покрывая рот рукой, напрочь забывая стянуть вонючие резиновые черпалы. Плевался как от отравы.       — Не об этом я. — Птица зашевелилась и присоединилась к общему офицерскому сбору. Крас вынул четвёртую сигарету. Этакое всегда негативно сказывалось на беспернатом товарище, учитывая его стаж курильщика. — Отвлекают нас, как лохов... Едь сюда, едь туда, едь хоть куда... А когда настоящий звиздец настанет, в рыб стрелять начнут, в плен брать, варить в казане, то-сё, прочее дерьмо. Мы где будем? В экскрементах смертников копаться, как этот тип? Ты вот, товарищ Ор-Си-Нов, гнуться будешь, писульки разводить? Много увидишь одним глазом?       — Кфе.. Да всё-ё-ё, выключись уже. Совсем распетушился.. в самом деле. Уважай ветерана-а! — Кирие безмятежно, несколько жалостливо, окинул взглядом косатку. — Не дави на нервную систему. Всё-ё у него схвачено...~       Офицер равнодушно водил ручкой по бланкам. Изредка он посматривал на место трагедии, когда перелистывал на чистую, неисписанную пугающими словечками страницу, которые яснее всего выражают случившееся до конечного потребителя. Времени хватало в избытке, а вслушиваться в неугомонный дилетантский спор, похлеще собачьей канонады, не ведущей к драке, желания отпадали.       К концу вечера, что четверо часов с приезда, Орсинов завершил вынужденную служебную писанину. К этому моменту товарищи разлетелись по отдалённым углам, подобно мелким амфиподам или виновным в разбитой отцовской кружке детям. На всё готовое подскочили мгб-исты и остаток мвд-шных следователей-криминалистов.       Среди всей группы оперуполномоченных выделялся их лидер, можно смело заявить – вожак стаи. Хотя он не сидит на вершине дворцовых кресел своего министерства, мужчина он в определённых кругах статный, известный. Волосы для сорока уже седые, лицо морщинистое, щетинистое и напичкано грубо перевязанными шрамами. Глаза – волчьи; как он сам по природе своей – безжизненные, усталые, ледяные, с мешками и синяками угасшей молодости. Мужчина вышел из пассажирского сидения служебной машины и последовал в разбомбленный переулок в связке подчинённых. Те вооружились заряженными на плечах пистолетами-пулемётами, револьверами в кобуре на подстраховке.       Спецназовские офицеры ответили полным игнором, не дрыгнув и мускулом.       — Просыпайтесь, товарищ Орсинов. Получите химическое отравление. — Скользко, как на его родине, заговорил первым волк, глядя сверху вниз на покоящегося в тишине раздумий косатку.       Офицер, не вставая, скорректировал уцелевшее око с лицом опера. Сослуживцы, гоняющие балду полчаса назад, последовали его примеру и остались при своём положении. Последним сном посапывал Кирие под самодельным навесом и плевался во сне, поминая страшными речами мимолётную неопрятную глупость. Крас смастерил лежанку и держал орлиным, а по правде куриным (слепым), взором МГБ-шных сержантов-рейнджеров. Облачили службы подобающе летнему периоду службы: лёгкая чёрно-синяя панама с сияющей серебряной звездой; угольная гимнастёрка с голубыми швами прибитых к плечам выслуженных погон; ремень с платиновой бляхой, удерживающей их шаровары и обыкновенные армейские сапоги.       — Никак нет, товарищ Начальник Управления. — Бесчувственно отвечает Орсинов. — Никто не спит. Нет такой команды от старшего по званию.       — Фантаст. — Мрачно доносится волком. — Шутки шутить полезно для психического здоровья. — Он вошёл в разорванное здание пионерии, бегло, ёрзая лёгким пальто по хлюпающей, почти высохшей липкой кровью сапог, что-то черкнул в вытащенном из кармана блокноте и переговорил вполголоса с сотрудниками. — Но не увлекайся. Некоторые братья меньшие практикуют видеть сны с одним глазом. Будь у них обязательная служба, то приобрели в военторге повязки как у тебя.       — Я могу быть полезен? — Косатка едва сдержалась, сжав до скрипа костяшек кулаки. Шакальная порода знала все рычаги, которыми вдавливала в песок самовольных представителей силовых структур и вне их сферы. Орсинов знал их не хуже, чем они его и весь подчинённый состав. Оба сношали эти знания в свою пользу до конца. Однако в этот раз победитель – седоволосый.       — Безусловно. — Хищно подтвердил Начальник Управления. Скулы не выдали его налившихся кровавой отрадой губ. — Хочу видеть ваше дело. Я передам его в МВД для дальнейшей работы. Позволь, товарищ К-..?       — У штабиста. — Резко перебил офицер, зная продолжение. — Улики, кровь, кости, материал, и прочее.       — Не поня-ял! Это мой суп-набор был, ты че-его... — Подпрыгнула невыспанная медуза и встала поперёк двух влиятельных созданий. — Правда-а что-ли? Паккасу? Да он же их сольёт! ...Да ты го-онишь!       — Мальчик, будь добр, отойди. — Волк вкусил полную волю, заслышав свой псевдоним. Триумфальной походкой он обогнул двух офицерских тел и скрылся за углом. Сержанты, не проронив и слова, поскакали за ним, наверняка усмехаясь им в потные, лишенные утреннего ветра, затылки...       Старшему офицеру Орсинов обрисовал картину так: есть некая группа радикальных террористов. У них сильная заряженная теоретическая основа, под которой желающие нацепляют взрывчатые устройства на грудь и бегут подрываться в служебных объектах Министерства Пионерии, где бы они ни находились. В основном случаи зафиксированы в Старой Рифе, Нова-Рифе, где летние наборы на пике по стране. Старший офицер понимающе кивнул, пожал плечами, будь они у него. В силу невозможности что-либо сделать спецназ отдаёт дело иным органам власти.       Само собой, в волчьих словах крылась брезгливая ложь. Так заведено у мгб-шных волков, шакалов и прочих псовых сородичей. В их нелёгкой работе положено нагло врать, лгать по-чёрному, как в последний раз, как на парадном залпе, чтоб все по его грохоту ахали и дёргались по испускаемому снаряду, оставаясь дышать зловонным пепельным дымом. Сначала дело передали в МВД. Тацумия пожала плечами. Милиция хороша, да не всесильная. Никто из них не в силах расследовать террористов без понятых мотивов, ища непонятно кого и не зная, где кишит их муравейник. Потому Тацумия поступила просто, совершая единственный из возможных умных поступков: из рук в руки дело перешло на плечи МГБ, и ищейки стали нюхать. А потом... Черрибор пожал плечами. Полезных зацепок нет. На поиски уйдут месяцы, года. А есть ли они – никто не знает. А это страшно.       С момента трагедии минуло три года.       Дата уложилась точно в срок. Лето шестьдесят третьего выдалось прохладным, дождливым. Ипохондрический психоз скрытно подкрадывался в дома старорифскому городскому населению. Неведомая, чуждая и вездесущая сила избирательно настигала нектон и утаскивала их жизни. Запросы монстра росли семимильными шагами, забирая десятки, сотни. Обозлённая змея вернулась, затаив личную обиду на Тетру. Она знала это и готовилась все три года, ежедневно, ежесекундно. Змея где-то здесь, гуляет по городу, крохотная и неприметная, замаскированная. Её чешуя искусно мимикрировала под окружающую обстановку, готовясь к решающему нападению. Каждый шаг, как усеянное минами поле, мог стать последним для Вортимары.       Темнеющий облаками город раскидал прохожих по домам. Немногие машины безразлично следовали по дороге к пункту назначения. ВИА «Пульсары» дали первый музыкальный концерт, не возымевший народной любви. Редкостно из окон доносилась их песня «Кристально-белый», поразительно динамичная музыка для плавного настроя медуз, исполненная в жанре авангард-рока. Песне далеко до покорения западных холмов, но никто не сказал, что их коллектив не может грянуть туда своими двумя.       Моллюск осмотрел фасад многоквартирного здания. Он благополучно добрался до требуемой улицы. Тетра долго блуждала в её поисках, не прибегая к посторонней помощи. Затхлый запах сырости на парадной стороне скудного двора мог впечатлить её, живя она жизнью прошлой. Но Вортимара подолгу старалась абстрагироваться от воспоминаний, возомнив их хлипкими и какими-то... Чужеродными. Не получилось. По этой причине Тетра стоит перед дверью подъезда. Препятствие видится опасней, чем оно есть.       Осьминог нажимал кнопки кода медленно, апатично. Пикающий звук нервно давил на мозг, словно острия иголок в сочащуюся рану. Одна цифра, вторая, третья... четвёртая. Дверь поддаётся, и женская фигура проходит внутрь. Плесневелый смрад лишь усилился, побуждая ноги двигаться побыстрее, добежать до третьего этажа. С лестницей проблем удалось избежать, но только затем, чтобы оказаться перед наитруднейшим этапом. Синий на голубом, издевательски длинный с узким проходом, сводил с ума. Ровные стены пастельных тонов гармонировали с выцветшей шахматной напольной плиткой и намекали, что из гроссмейстера Тетра опустилась на уровень хуже начинающего.       «Квартира двадцать один... Двадцать три... Опять двадцать два. Двадцать пятой не вижу. Может, её нет? Тем паче для меня. Всякое в жизни происходит. Счастье, трагедия. Разницы вовсе нет. Вполне разумное решение скрыться в неизвестном направлении». — Проговаривала в голове Тетра, продолжая поиски. — «Одной больше, одной меньше. Я всегда права. Ничего не поделаешь, это философское учение...»       Приезд Тетры вовсе не лишён подарков. В её руке – тёмно-красная скрипка. Корпус обрамлялся чернильной переливающейся краской, а из двух завитков распахнулся живописный рисунок двух белых роз. Вортимара никогда не сможет сыграть мелодию тому, кого любила больше всего. Смычок, как бы грамотно не задевал струны музыкального инструмента, перед размеренной речью Терасвуори Пирты бессилен. Но она забывается. Через несколько лет грубый акцент – всё, что осталось от него, сотрётся. Этот страх с недавних пор участился, доводя до истерических слёз.       В самом конце коридора стояла дверь. Пятёрка под тяжестью времени почти стёрлась, из-за чего осьминог пробыл в поисках дольше, чем мог себе представить. Оказавшись перед ней, тело онемело. Тетра с жутким трудом переносила себя, пронеся живое время шестидесятого в одной секунде. Столько всего осталось недосказанным, столько всего упущено, столько всего не сделано! Тетра яростно ударяет кулаком в ненавистную дверь. Эхом раздаётся громкий гул, стоявшей ей жжёной боли в костях.       Наличие ответной тишины успокаивает Тетру. Пурпурная фетровая шляпа опускается с её головы, дав ей возможность поправить белёсые волосы. Из-за частого стресса её синие кольца на волосах постоянно раскрывались, подобно десяткам вечно смотрящих глаз, беря роль постоянных источников мигрени и помутнения рассудка. За три года сомнений не было, врачи бы обнаружили дюжину физических и повреждений у неё в голове, предложив простодушную помощь в сотни корсаров. Нет, спасибо!       — Иду-иду... — Произносится с трудом уловимый женский голос по ту сторону двери. — У меня всё горит, я не успеваю! Сейчас! Секундочку!       Дверь не открывается, лишь выглядывает через тоненькую щёлочку чёрный взрослый силуэт. Он что-то ещё бормотал, интересовался, зашуганно предполагал ошибку адреса... Но этого было достаточно для отпавших сомнений. Глаза Тетры видели всё. Именно «всё». Всё или ничего. Всё для победы.       Из последних сил Тетра выговаривает нелепицу:       — Сырный багет.