Господин горных дорог

      Рыцарь вытирает с забрала кровь, отряхивает от неё меч. Не то чтобы это имело смысл, доспехи всё равно были в плотной засохшей корке.       Красное пятно вдалеке рыцарь сначала принимает за упавшую перед лицом каплю крови. Или за новое чудовище, мало ли, вдруг они научились походить на людей. Оно достаточно далеко, чтобы у него было время оценить местность.       Платформа, выступ пещеры справа, внизу, возле пропасти — скользкие лишайники. Спрыгнуть вниз, оглушить, проткнуть грудную клетку, отрубить голову, столкнуть с обрыва. Взять передышку, попытаться отчистить меч.       Рыцарь обтирает лезвие о шкуру монстра, который валяется у его ног. Краем глаза следит за красным вытянутым пятном. Слишком сильно выделяется на фоне здешних пещер, руин и иссиня-чёрного камня. Воин тихо, крадучись, подходит к краю платформы, прячется за выступом.       Оказалось, что пятно — это женщина. Светлые волосы, алая походная одежда, рюкзак. Должно быть, уверена в своих силах, раз позволяет себе так ярко одеваться в обители чудовищ. Рыцарь покрепче перехватывает меч.       — Не прячьтесь, я всё равно вас заметила ещё на подходе.       Слова разлетаются эхом, женщина поворачивается и смотрит прямо на выступ. Рыцарь меняет план: спрыгивает (доспехи лязгают об камень) и вскидывает меч, но не атакует. Наблюдает. Давно от него не убегали с криком.       У неё в руках маленький и очень горячий сгусток пламени, видимо, и оружие, и светильник. Маг, значит. Рыцарь давит в себе звериное желание потянуться к огню. Оно неуместное, неподобающее.       Женщина любопытно склоняет голову и некоторое время молча наблюдает. Доспех рыцаря почти не отражает свет, он весь чёрно-бурый и воняет железом. К плащу приколот тёмный цветок и перо. За железной маской-забралом не видно глаз, но Алисе кажется, что они вполне осмысленные.       — Так, давайте поговорим? — она поднимает руки, показывая, что не будет нападать, — Вы — рыцарь, но, как я могу судить, не из народа Каэнри'ах?       Он опускает меч, но остаётся напряжённым, готовым к бою. Медленно кивает. Странная женщина. Неужели её совсем не пугает засохшая на латах кровь? Впрочем, он так давно ни с кем не разговаривал, что кашляет, перед тем, как ответить:       — Да, рыцарь. В последний раз меня называли рыцарем крови, а до этого...Я не помню ни имени, ни места, где я жил, — говорит хрипло, будто с усилием.       — Алиса. Путешествую, исследую, пишу путеводитель. Совсем ничего не помните?       Где-то гулко падают камни, слышится скрежет. Рыцарь вскидывает меч, замечает мелькнувшего наверху монстра. Секунда, и над каменной платформой изгибается гигантская сороконожка. Качается, как кобра, прицеливается, жёлкает жвалами.       Её поджаривает ослепительный поток пламени. Рыцарь успел только заслонить женщину собой, а обугленный панцирь уже падает с обрыва, с хрустом бьётся о камни. Он осматривает оставшийся кусок ещё раз, потому что могли вылезти вполне живые личинки. Нет, ничего.       Наверное, он даже в доспехах выглядит слишком впечатлённым, потому что Алиса залихватски улыбается и растворяет сгусток огня в руках. Внутри оказывается гримуар, багряный и местами подпаленный. Мощно.       — Ладно, всё-таки поболтаем в другом месте. Давайте выбираться отсюда, — смеётся женщина.       Всё-таки она впервые встречает очевидно проклятого, но не потерявшего рассудок. Да что там, этот человек сохранил даже какие-то понятия о чести, раз хотел защитить её от мутанта!       Он заинтересован, кивает ей и позволяет вести себя по извилистым руинам к выходу. По пути иногда замечает свои метки-зарубки, а значит, его не пытаются запутать и убить. На всякий случай оставляет новые, чтобы вернуться тем же путём. После очередного поворота он спрашивает:       — Вы можете снимать проклятия?       Звучит сипло и надломленно, как задавленная надежда, гулким эхом отражается от стен закутка. Алиса оборачивается, быстро и цепко оглядывает его и отвечает:       — Да. Хм, на вас не то чтобы проклятье, скорее...Как бы это назвать, — она поджимает губы и делает огонёк ярче, — Больше похоже на враждебную магию, которая подстроилась под вашу личность. На поверхности объясню, ладно?       Рыцарь и сам чувствует, как от любых звуков окружение становится хищным. Обломки скалятся острыми краями, своды пещер сужаются над головой, а в темноте вьются, клубятся чудовища. Вместо ответа он ускоряет шаг.       На поверхность они выбираются молча, больше не встретив ни одного монстра. Вылезают из какой-то несуразной дыры в земле, которая совсем не похожа на проход в огромное подземелье. Рыцарь подсаживает Алису наверх, а потом выбирается сам, отряхивает плащ.       Они оказались в небольшом овраге. Вокруг заснеженный лес, сугробы, наверху — солнце.        На фоне искрящегося белого снега рыцарь выглядит ещё более жутким и кровавым, чем казалось Алисе, но она заметила ещё кое-что: волосы. Когда он повернулся, чтобы осмотреть местность, она увидела, что шлем на затылке был вскрыт, как банка консервов. Чёрные спутанные пряди цеплялись за зазубренные края.       Что ж, у неё появилась пища для размышлений. Когда они выбрались из оврага и соориентировались, Алиса начала рассказывать:       — Так вот. Скорее всего, в вас попало мощное заклятье, напичканное магией Бездны, — дождалась ответного кивка и продолжила, — Создания Бездны прокляты сами, и их магия походит на проклятия. Они бьют, да, но еще и гадко впитываются в тело и изменяют его так, чтобы носитель не догадывался. За основу берется яркая черта характера, которая разбухает и выдавливает собой всё остальное: воспоминания, остаток личности.       Алиса спотыкается о ветку, запинается, но не прекращает монолог:       — Человек не догадывается о том, что сходит с ума из-за колдовства, потому что думает, что просто увлекается. Эмоцией, делом, чем угодно. Тем временем магия вытесняет остальную личность и превращает человека в чудовище. Как-то так.       Алиса вздыхает, но не слишком трагично. Она видела такое десятки раз, и каждый монстр сгорал вместе с этим липким колдовством, похожим на заражение. Проблема в том, что новому знакомому удалось задавить заклятье. И ей до припекания задницы хотелось узнать: как?       Рыцарь молча шёл, хрустел снегом и ветками, обдумывал. Получается, битвы делали только хуже: об его доспех разбивались заклятия, через щели просачивались под кожу и травили изнутри. Это загоняло в ловушку: тело прирастало к латам всё крепче, но прекратить он не мог, потому что...просто нельзя.       Потому что меч — в руке, доспех — на теле, а рыцарская честь и доблесть только обострились от чёрной магии. Потому что он-       Рыцарь осматривает поляну, на которой они решили остановиться, и резко хватается за голову. Железные перчатки лязгают о шлем, колени подгибаются. В голове вспышка.       Потому что он...он...рыц...рь...ера…       ...зе...оз...ный!..рыц...ра!..       Кричат, смеются, но слова распадаются на слоги, на звуки, дробятся, смешиваются с густым туманом мыслей и пропадают окончательно. Даже не запоминаются, будто в мозгу для них нет места.       Алиса расчищала площадку для костра и палатки, когда услышала глухой стон и удар. Резко развернулась, приготовилась к бою, но нет, это всего лишь ее спутник поймал...приступ? Она подходит ближе и острожно заглядывает ему в прорези маски. На несколько мгновений сквозь красный проступают человеческие глаза. Напуганные.       Вспышка мгновенно выпадает из памяти, выдавливается вместе с тупой головной болью. Рыцарь обнаружил, что вцепился в голову, упал в сугроб и не помнит, почему он это сделал. Доспехи почти раздражённо лязгают, когда он поднимается и отряхивается. Если б он мог, то вопросительно посмотрел на Алису в ответ.       Она хитро и как-то понимающе улыбается, спрашивает:       — Что это было? У вас приступы? Почему мне не сказали?       — Какие приступы? Я ничего не помню.       — Голова болит? Слабость, тошнота?       — Нет.       На это Алиса хмурится и зажигает огонь там, где будет палатка. Смотрит на тающий снег, потом на подсыхающую землю и перебирает варианты. Если магия Бездны, то он должен был умереть, если проклятье, то не должно вытеснять из памяти эти вспышки, если заклятье-паразит, то...Бинго!       Алиса победно улыбается. Ну точно, магия, похожая на заражение, сливается с личностью, и как она раньше не сообразила! Она командует рыцарю принести пару брёвен, чтоб сидеть на них, и растопку, чтобы он не скучал. Тот всё ещё в недоумении, но кивает и уходит.       Она разжигает костёр и раскладывает палатку быстро, почти механически. Они долго шли по лесу и искали место для ночлега: солнце уже клонится к закату.       Алиса плюхается на бревно, вытягивает ноги к костру, смотрит на булькающий котелок. Потом наклоняется к огню так, чтобы это выглядело как настоящий колдовской ритуал, и начинает сооружать заклятие. Оно должно выжечь магию-паразита из тела рыцаря.       Он смирно ждёт и от нечего делать ковыряет кровяную корку на доспехах. Наблюдает за огнём. Тот бросает оранжевые отблески на шлем, на закостеневший чёрный цветок на груди, на вороньи перья, налипшие на плащ. Костёр весёлый, потрескивает, увлечённый самим собой. Похож на Алису, сидящую напротив.       Удивительная женщина ему попалась. Рыцарь, пожалуй, не встречал похожей с тех времён, когда его доспехи ещё были чистыми. Честная, смелая, горящая своим делом — она резко отличалась от образа томной прекрасной дамы, который всплывал в подсознании. Как ожерелье и раскалённая вязь заклятья: оба сияют, но первое — помпезно, а второе — опасно.       Алиса сверяется с блокнотом, выводит в воздухе ещё несколько витков магии и кивает сама себе. Её красные глаза отражают костёр, в них искрит азарт.       — Ну что, готовы? — говорит она и вскакивает с бревна.       — Да.       Он ни в чём не был уверен так, как в этой негласной договорённости, которая избавит его от проклятья.       Алиса обходит костёр, держа на пальцах кружево заклинания. Ноги пружинят, ей хочется смеяться: до чего же оно простое, но какое же нудное по структуре. Наклоняется к рыцарю (даже сидя он выглядит гигантским), прижимает ладони к шлему по бокам. Чары падают ему точно на глаза, как вуаль.       Жжёт так, что он пытается отшатнуться, но женские руки держат крепко. Только пропробуй дёрнуться. В глаза насыпали даже не песок, а угли, по венам растекается лава. Воняет горелой шерстью, разогретым металлом, сгоревшим мясом. Его будто жарят на костре, как ведьму, и он запекается в своём металлическом горшочке.       В голове горит мутное нечто, что заменяло мысли. Сгорает и улетает пеплом, как слой паутины.       — Будь бесстрашен перед лицом врага. Будь храбр и честен и Архонт полюбит тебя. Говори правду всегда, даже если это приведет тебя к смерти. Защищай беспомощных и не твори зла. Это твоя клятва.       Честь, мужественность, верность, щедрость, рассудительность, учтивость, свобода — он будет счастлив жить так.       Прохладный туман, озеро, женщина в белом мокром платье. Волосы длинные, слиплись от воды, прядями липнут к плечам. Она наклоняется к нему, такая большая, а он совсем крохотный. Её холодные ладони гладят его по щекам, ему неприятно, капли с них падают на рубаху, расплываются пятнами. Леди Озера.       — Сэр Ланселот! Сэр, подож-подождите!       — Ибо вы — учтивейший из всех рыцарей на свете и всем дамам и девицам покорный слуга. Но есть одно, сэр рыцарь, чего, думается мне, вам не хватает: вы рыцарь неженатый, а не хотите полюбить какую-нибудь девицу или благородную даму.       Он бы придушил за такие слова, но, но. Рассудительность. И Гвиневра.       Элейн, девка, не его жена уж точно. Но благодаря ей у него есть сын. Вот он: совсем маленький, сморщенный и красный, ещё не знает, что отец побежит от одной юбки к другой, возвышенной и прекрасной. Гвиневра, да.       — Вспомнил?       Он мотает головой, помогает стащить с себя шлем. Тот отваливается, как хитиновый панцирь, как кожа, которую сбрасывает змея. Забрало падает, глухо ударяется о землю. Рыцарь сбрасывает перчатки, осторожно, неверяще ощупывает свое лицо. На скулах, лбу и щеках чувствуются вмятины, как от подушки, но гораздо глубже. Они саднят. Не позволяют сознанию снова провалиться в душный и липкий туман, выдёргивают в реальность.       По волосам текуче проходится заклинание, прядь падает на плечо, скользит по уху. Ланселот поражённо дергает её. Больно. Он даже не знает, когда в последний раз обращал внимание на свои волосы. А, нет, вспомнил: они начали до боли распирать шлем изнутри, и его пришлось расковырять мечом.       Рыцарь слабо улыбается. Забавно, волосы какого-то чёрта продолжили расти, пытаясь напомнить ему о его человечности. А он даже не заметил.       — Ненавижу, когда длинные волосы так паршиво выглядят. Особенно у мужчин. Считайте, личная прихоть. Ну? — хихикает Алиса и довольно гладит его по голове.       Теперь чёрные волосы не скатались в промоченный кровью комок, паклю, а свободно спадали на плечи и лицо. Выглядело не так удручающе.       Рыцарь встряхивается, вздрагивает, поднимает взгляд на Алису. Точно, ему же вопрос задали.       — Да, всё вспомнил. Я — Ланселот Озёрный, рыцарь Круглого стола, — сказал тихо, но уверенно, будто запоминал.       От осознания Алиса аж споткнулась на ровном месте. Честные синие глаза, смотревшие на неё, только подтверждали нифига-себе-знатное происхождение этого немытого мужика в измазанных доспехах. Она справилась с шоком и выкатившимися глазами, предложила:       — Эм...тогда пойдёмте к озеру? Тут близко, у меня на карте есть, до заката успеем! Хоть отмоетесь после всего. После доспехов, я имею ввиду.       Ланселот Озёрный задумчиво улыбнулся и встал с бревна.       — Показывайте.       Озеро и правда было совсем рядом, в нескольких минутах ходьбы. Тёмное, затянутое хрупким льдом и снегом. Похоже, где-то в кустах из него вытекал ручей.       Куда интереснее возможности помыть тело, а не доспех, оказалось то, что женщина с пиро-элементом может нагреть ледяную воду до состояния горячей ванны. Алиса, голая, с бледной кожей, расплывающимися в воде волосами и смешными острыми ушами, ничего не стесняется. Ланселот тоже.       Когда он соскребает с себя грязь, налипшую через щели лат, Алиса отводит глаза и погружается глубже в воду. Пощекам ползут красные пятна, вода закипает вокруг неё. Буквально.       В палатке всё то же самое, только они оба теперь чистые, на мягких спальниках, окружённые заклинаниями, маленькими, мерцающими, как огоньки. Парочка согревающих, одно — следящее за обстановкой вокруг, еще одно, потому что Кли и так хватает, спасибо, больше детей не надо.       Утром Ланселот раскапывает шлем из под снега, отряхивает и очень озадаченно на него смотрит. Голову не защищает, некоторые крепления отвалились, потому что держались на проклятии. Что ему теперь делать с этой вскрытой консервной банкой? Самое интересное из неё уже вытащили.       Алиса возится с костром, поднимает глаза на скрип снега. Смотрит на сложное лицо рыцаря и весело фыркает. Бока, бёдра и загривок всё ещё побаливают после вчерашнего вечера в палатке. Блондинистые волосы игриво завиваются, как у актрис, а вчера с ней обращались далеко не так.       Из-за этого просто уморительно наблюдать за чёрной и серьёзной фигурой Ланселота. Хочется, хихикая, спросить: «Правда, что ли, такой суровый? Как коронарный тромбоз?»       Завтракают они молча. Ланселот не говорит, потому что, в общем-то, среди белого безмолвия не о чём, а Алиса, потому что иначе рассмеётся во весь голос. У неё и так кружка в руках трясётся от сдерживаемого смеха, вот, уже чай в снег проливается. Видимо, город просыпается, а бесстыжий улыбчивый Ланселот с синими-синими глазами засыпает. Ну-ну!

***

      Они договорились путешествовать вместе, пока рыцарь не найдёт себе новый шлем и добротного кузнеца, чтобы почистил и подлатал доспехи. Серьёзное лицо с жёсткой челюстью, такое же суровое, как хруст снега под массивными ботинками, не располагало людей и не помогло бы войти в первый же город и со всеми договориться. А вот красивая болтливая женщина рядом — вполне.       Естественно, чем больше вечеров с огнями (не только вокруг, но и в глазах) становилось между ними, тем больше Алису разбирал гомерический хохот. Она назвала это «Дневной цикл изменчивости лица» и смеялась так, что чуть не упала в снег на одном из привалов.       Ланселот наблюдал за этим шоу застарелых анекдотов сдержанно, вежливо, иногда срываясь на хохот.       Они зашли в какой-то жаркий и пыльный город на юге, потому что, как сказала Алиса, «эти ребятки настолько часто сражаются за жизнь, что оружие и броню делают первоклассные».       Вокруг было сухо, душно, и красные кирпичные стены домов дрожали в мареве. Город напоминал одни большие казармы из-за алых макушек, мелькавших на улицах, неизменно практичной одежды на горожанах и взглядах, внимательных, наточенных не хуже лезвия. Из любой точки города видно гигантский дымящий вулкан, который, видимо, был и божеством, и центром страны.       Вся в багряном и боевом, Алиса прекрасно вписалась в местную атмосферу, да так, что подмастерье кузнеца не знал, как быть: смущаться или строить глазки в ответ. Когда Ланселот молча прислонился плечом к стене, загородил свет из прохода, тот моментально передумал флиртовать в ответ.       Не то, чтобы рыцаря это волновало, всё-таки Алиса — не его женщина и никогда ей не будет.       По вечерам в её красных глазах он видел не женщину, не страсть или что там ещё можно разглядеть, а кровавую муть, которая заменяла его память...сколько? Лет пятьдесят? Сто? Больше? Он не помнит. И вспоминать, смотря на неё, не хочет.       Они путешествуют вместе, потому что им по пути, а вечера проводят просто потому, что он — мужчина, а она — взрослая женщина.       Ланселот понимает, что уже несколько минут пялится в одну точку — на тяжеленный молоток кузнеца. Подмастерье бысто зыркает на него и убирает инструмент подальше от тяжёлого взгляда, не прекращая неуклюже кокетничать с Алисой. Смешной.       Она наконец-то договаривается о цене и размерах доспеха, не прекращая виновато оглядываться на рыцаря. Мол, не обращайте внимания, он просто дурной.       От кузнеца они уходят до того, как Ланселот начинает различать пятьдесят оттенков красного и рыжего на стенах. В снятую на пару дней комнату идут, сопровождаемые колкими взглядами в спину, стараясь не слишком внимательно рассматривать дома. Местные — народ воинственный, могут воспринять как вторжение в их жизнь.       От терракоты и геометричных узоров уже рябит в глазах, но именно они украшают стены их комнаты. Алиса закрывает плетёную дверь, но шум с улицы всё равно слышно.       Ланселот падает на кровать, кидает рядом мешок с кое-какой одеждой. Нет, ещё пару дней и они разойдутся, он больше не вытерпит этого пекла. Нужен холод, чтобы прояснить мысли; прохлада — это всё, что он помнит о своей предположительной родине. И вода, много тёмной ледяной воды.       Светское воспитание работало с перебоями после потери памяти, но хорошо, что оно не давало кривиться от очередного взгляда карих, красных, жёлтых, тёплых глаз. Рыцарь их, конечно, замечал. А в голове снова плыло густое облако, застилало глаза, пыталось выдавить с трудом отбитые воспоминания.       Алиса потрясла его за плечо. Видимо, он опять впал в транс и смотрел в одну точку. Она ничего не сказала.       Это всё ленивый жаркий вечер, когда даже слова долетают будто через вату.       Ланселот снимает одежду — ему некого стесняться здесь — и садится на кровати, смотрит в прикрытое окно. Чтобы отвлечься от тревожного гула, пытается считать завитки плетёных ставен на окне.       Алиса ложится рядом, но не касается его. Теперь, веснушчатая и не загорающая, она кажется чужеродной в этой комнатке, похожей на расписной глиняный горшок. Она не говорит ничего, потому что устала, ну, и слишком взрослая, чтобы что-то там просить от этого рыцаря. Ему нужно держать голову в холоде, а здесь такого не найти.       Ланселот завязывает волосы повыше, чтоб шее не было так жарко, и молчит. Ему тоже нечего сказать. Никто не планировал касаться жизнями, все было проще.       — Алиса, ты не знаешь какой-нибудь холодной страны, где можно быть рыцарем?       — Ну, прекрасная дама там есть, но рыцаря не обещаю. Снежная, на северо-западе отсюда. Давно в тех местах не была, не знаю, что у них там с армией.       Алиса улыбается в потолок. Наивный и бесстрашный, прям настоящий рыцарь. И вопросы такие же, умилительно-детские, как у мальчишки.       Ланселот кивает. Под его сосредоточенным взглядом подоконник уже должен был раскрошиться, как извёстка от мороза.       Ему нужна стужа. Теперь он не терпит тёмных и тёплых глаз

***

      На перекрёстке они махают друг другу руками и расстаются. У Ланселота — рекомендательное письмо просто на всякий случай, у Алисы — ценный опыт. И никто не оглядывается, не смотрит вслед, не вздыхает трагично.       Рыцарь идёт на север, по пути занимаясь всякими шабашками на пару дней, чтобы мора в кошельке водилась. От волшебницы ему тоже достался ценный опыт: делать приятное лицо даже тогда, когда из-под воспитания прорывалось что-то очень героическое, требующее немедленной справедливости и сражений.       Это бы мешало ему таскать коробки, кирпичи и пинать местных уродцев, которые даже до звания чудовища не дотягивали. Ланселот правда старался давить в себе разочарование, когда протирал меч от синюшной крови очередного мага Бездны. Благо, у него для этого были тяжёлые и прочные сапоги.       Зато начинали ползти слухи о «настоящем рыцаре».       Он заходил в деревню, скрипя утоптанным снегом, и видел, как косились на него мужики, понижали голос. Шёл в ближайшую лавку, чтобы купить поесть (однажды в таверне его пытались напоить и обчистить, так что туда ни ногой), и замечал, как оживлялись бабульки у прилавка. Снимал комнату и ловил на себе томный взгляд хозяйской дочки из-за стойки. Получал приятную скидку.       Теперь, вечером, одна такая девушка мнётся возле двери в его комнату. Разглаживает фартук, потом тут же нервно сжимает края, потому что очень страшно, когда персонаж из сказок встречается тебе в реальности. Она робко стучит в дверь, оглядывается и заходит.       Ланселот как раз завязывал волосы (он так и не решился их отстричь), и остановился на полпути. С одной стороны, что ему сделает обычная женщина, с другой — она всё-таки вошла без спроса. Так что он на всякий случай напрягается.       Девушке даже собственная прядь волос на лбу кажется лишней, неуместной, мешающей, как и маленькая книжка в кармане фартука. Как деревенская дурочка, которая начиталась сказок до того, что так и не вышла замуж. Ведь принц на белом коне так и не подъехал ко входу, его улыбка не отразилась в деревянной стойке, которую глупая девка каждый день натирает от пыли.       Зато приехал этот мрачный рыцарь с длинным красивым именем. Несколько раз помог её отцу что-то починить, достроить, разнял пьяную драку в таверне напротив, прирезал хиличурлов, которые забрались слишком близко к деревне. И всё это с хмурым взглядом, молча, и только иногда проскальзывали рубленные фразы.       Про таких рыцарей она ни разу не читала. Для авторов они были слишком негероическими.       Зато для мамы он был идеальный, завидный жених, которому можно спихнуть их странную дочку. Плевать, что путешественнику обычная девчонка даром не сдалась, главное — усиленно строить глазки.       Ланселот смотрел на смущенную девчонку и даже не пытался сдерживать ухмылку. Она была взрослой ровно настолько, чтобы продолжать вести себя как мечтательное дитё в своё удовольствие. Поэтому в тусклом электро-магическом освещении она выглядела как ребёнок, который принёс показатоь свою любимую книжку.       Но главное — голубые наивные глаза. Такие с годами покрываются жёстким льдом, а в сочетании с чёрными волосами делают женщину настоящей снежной королевой. То, что нужно. Ведь он хочет холод.       Она наконец-то решается заговорить.       — Понимаете, я ведь сельская девчонка, даже никогда в большом городе не была, а родители уже меня в старые девы записывают, — тараторит она, боится, что выгонят, — Я-я читала про рыцарей Круглого стола и сразу вас узнала. Как только приехали в деревню. Знаю, что у вас, рыцарей, так принято: женщине поклоняться, а я не очень красивая для этого. Но...всякое по дому делать умею. Вам же надо иногда одежду штопать?       Мать бы на неё наорала за такое: почти себя предлагает, ты посмотри какая! Но почему тогда рыцарь такой грустный? Она часто ловила его печальный взгляд, когда он думал, что никто не видит. Должно быть, тоскливо шататься по свету в одиночку, без женщины, которая накормит и пригреет, да?       Девушка перед ним трёт руки, постоянно поправляет волосы, но смотрит прямо и храбро. Смешная, простая и честная. Принесла ему свою мечту вместе с книжкой сказок, потёртым фартуком и косичкой, вывернула наизнанку, а ему теперь с этим что делать?       — Пойдёшь со мной на север? Не боишься?       Девушка загорается глазами и активно кивает. Конечно, пойдет куда угодно, хоть в горы, хоть в снег, хоть на север, в столицу. Что угодно, лишь бы за идти за рыцарем, путь и не таким блистающим и героическим, зато настоящим.       Сеновал или шёлковые простыни, что из женских романов, отлично заменяет широкая кровать на втором этаже маленькой гостиницы.

***

      Иногда до Капитано доходили нелепые слухи о том, что он, оказывается, суровый солдат и не знает слов любви. Распространяли их, как правило, те, кому нечем заняться или не очень хотелось повышения на службе. Потому что, если находили виновников, то пометка «склонность очернять высшее руководство» навсегда чёрными жирными пятнами оставалась в личном деле.       До сплетен ему не было никакого дела, он и сам про себя прерасно всё знал, а бездельники получали столько работы сверхурочно, что времени продохнуть не было, не то что болтать.       Та девица из деревни превратилась в статную даму в дорогих мехах, в его жену. Об неё разбивались всё дурацкие слухи.       Однажды и Тарталья попался на том, что слишком громко рассуждал, почему же Капитано носит шлем даже на собраниях.       Юноша получил свой выговор и осуждающие взгляды, но от Капитано — только незаметную натянутую ухмылку.       Скоро ему придётся носить шлем ещё и дома, потому что у его беременной жены удар поставлен очень хорошо. И в следующий раз она точно попадёт ему в голову сковородкой.